Двадцатое декабря

Кёнсу держится отстраненно. Прошло всего часов шесть или семь с последнего разговора, не так уж и много, но Бэкхён привык к его прикосновениям, теплым взглядам, постоянному ощущению близости, вдруг перестать ощущать все это… «непривычно» неподходящее слово, скорее, «тревожно». — Поможет, если я еще раз извинюсь? — спрашивает он ближе к обеду. Кёнсу нарезает овощи для жареного риса и на Бэкхёна не смотрит. — Тебе или мне? — Нам. — Я крайне редко извиняюсь, потому что не вижу смысла в чувстве вины, — холодно говорит Кёнсу. — Я что-то сделал, последствия не понравились, я разочаровался в поступке. Нужно извиниться и как будто ничего не было. — Он сдвигает овощи на край доски. — Но это было, Бэкхён, и нужно нести ответственность. — Я несу. — Нет, не несешь, — Кёнсу поворачивается и указывает куда-то ему в грудь. — Не такую ответственность. Я на тебя не злюсь и не обижаюсь, а ты не виноват в том, что такой, какой есть. Я хочу понять, в чем была причина, чтобы не повторять. Пока я понял, что недооценил твою мнительность и был слишком высокого мнения о достигнутом взаимопонимании. Есть довольно большая часть, связанная с моими чувствами, разобраться в ней пока не представляется мне возможным. Бэкхёну стоит больших усилий воспринимать его слова как констатацию, а не упрек. Кёнсу никогда ни в чем не упрекает, он его принимает как есть, это Бэкхён не может перестать искать скрытый смысл. — Мне правда жаль, что я причинил тебе боль. — Я знаю. Я бы тоже хотел избежать этих двух разговоров. — У тебя руки дрожат. Кёнсу смотрит на мелко подрагивающие руки и откладывает нож. Бэкхён не выдерживает и обнимает. — Не могу без тебя, — говорит Бэкхён, прижавшись щекой к его виску. — Мне плохо. — Мог бы тогда… — Кёнсу себя обрывает. — Хуже всего было, что ты даже не попытался бороться. — Это твой выбор, я его уважал. Ты же не передумываешь. — Ты меня любишь. — Бэкхён угукает. — Если бы я кого-то любил, я бы боролся до последнего. «Кого-то» Бэкхёна неприятно царапает. — Если человек хочет уйти, он уйдет. А тебя удерживать и вовсе нет смысла. — Ты сейчас лучше не сделал. — Да я в другом смысле. — А прозвучало как не в другом. — Кёнсу обнимает его в ответ. — Ты тоже… не высказал желания за меня… Бэкхён не продолжает, звучит и так слишком жалко. Кёнсу несколько раз начинает говорить, но обрывает себя на полуслове. Бэкхён только сейчас понимает, как тот его бережет. Его бывшие в ссорах не сдерживались. — Мне неприятно, что ты в это веришь, не меньше, чем тебе, — говорит Кёнсу наконец. — Я должен с этим разобраться и разберусь чуть позже. — Это ненормально, — бормочет Бэкхён. — Я знаю, ты предупреждал, что излишне рационален и прагматичен, но все равно это ненормально. Никак не могу привыкнуть. — С тобой я не рационален и не прагматичен, — Кёнсу выделяет частицы голосом. — Сам не ожидал, что потеряю контроль. — Это неправильно? — Я начинаю делать ошибки. — Все люди делают ошибки. — Все меня не волнуют, — отрезает Кёнсу. Продолжает уже мягче. — За мои ошибки платишь ты, а не я. Мне лучше молчать. — Долго? — Некоторое время. Бэкхён вдруг понимает, сколько на самом деле значат для Кёнсу их отношения. — Я слишком остро отреагировал, — продолжает Кёнсу. — Я совершил несколько ошибочных действий, пока не знаю, сколько именно. — Ты так извиняешься? — Пытаюсь проанализировать произошедшее. — Поэтому меня избегаешь? Получилось даже более жалко и обижено, чем Бэкхён боялся. Он прикусывает губу. — Бэкхён, я давно никому сцен не устраивал, — Кёнсу отводит взгляд. — Не ожидал, что столько сил отнимает. — А я? Я есть в твоем анализе? — Ты всегда в моих мыслях, — Кёнсу целует его в губы. — Не понимаю, почему ты решил то, что решил, но с этим разберусь позже. Дай мне время. — Снова пауза? — Никаких пауз, — Кёнсу передергивает, Бэкхён чувствует. — Я с тобой, просто… — Просто? — Просто дай мне прийти в себя и разобраться.