Моя милая дочь

Удар. Еще один. И снова удар. Разбитые костяшки оставляют на стене кровавые полосы. Бить по касательной — так больнее. Вколачивать боль и ярость в разрисованные стены храма и злиться. На себя или на неё, но делать все, что бы не чувствовать. Все так же быстро закончилось, как и началось. Внезапный порыв ярости, взаимный упрек, вот пуля прошивает тело сестры и перед глазами замаячила знакомая фигура с темными волосами. Её глаза какие-то слишком пустые. За такой пустотой обычно прячут всю жизнь… или смерть? Он не смог понять, какой момент остался наедине со своей сестрой. Айка просто исчезла, забрав с собой что-то важное. Но оставила стойкое ощущение горького предательства и обмана. Каждый раз она обжигала ложью, когда говорила: «я не виделась с Цитрой». И всегда прикусывала губу, когда понимала, что её раскрыли. Но он с шипением проглатывал эту ложь, злился, но надеялся, что в следующий раз это окажется правдой. Еще один удар по силуэту «Бога», очерняя её своей поганой кровью. Сплюнуть на пол и все-таки перевернуть коробку с каким-то дерьмом. Пошло оно все на хуй. Продолжать бить, пока руки не сотрутся по локоть о стены, лишь бы забыть обо всем том дерьме, что случилось. Слишком много чувств, в которых надо разобраться. Которые нельзя чувствовать. Они каким-то образом залезают под кожу и растворяются где-то в груди. Она растворяется. Ему нечем дышать, и он не знает, что с этим делать. Ваас устал. Он понял это, когда глубоко в горле, где-то в глотке, его душа медленно опускалась на самое дно. Он прошел мимо недоумевающих пиратов и сел в машину. Положил одрябшие окровавленные руки на бедра и откинул голову назад. Представляя, как невидимый острый нож перерезает ему глотку, и всё это дерьмо выходит из него вместе с кровью. Заливая все вокруг и плавя душу в теплой жидкости. — Ваас… — сзади слышатся чьи-то голоса вперемешку с хрипящим звуком двигателя. Он медленно поворачивает голову и видит друга Айки, имя которого вспоминает только после того, как тот сам напомнит. Ваас старается не замечать недовольного взгляда этого «дружка». Будто он все знает. Да нихера он не знает. Отъебись. Кажется, он сказал это вслух. Машина резко тормозит, и он сильно ударяется лбом. Передняя панель заставляет его искаженный рассудок проясниться. Ваас чертыхается и принимает прежнюю позу. — Пристегиваться надо, — язвит водитель. Как его там зовут, Майк? Были бы у него силы — прибил бы этого недоноска, который вечно лезет со своими советами во взаимоотношения двух других лиц. Убил бы, если бы это не был самый здравомыслящий человек в его жизни. Лидер морщится, когда слышит металлический скрежет отъезжающих ворот — они дома. Если это прибежище можно так назвать. Не дожидаясь полной остановки, он выходит из машины и, чуть пошатнувшись, останавливается. Судя по удивленным взглядам, выглядит он хреново. Тут же хватает поднесенный ему стакан и залпом опрокидывает его. Когда два кубика льда касаются верхней губы, он морщится и откидывает его в сторону — нет ничего хуже теплого виски со льдом. Он вытирает запекшуюся кровь со лба и под ошарашенные взгляды поднимается на эшафот. Засовывает руки в карманы, а лицо озаряет улыбка: — Кто притащит мне кусок кожи с татуировкой Ракъят получат лучшую шлюху этого острова, бутылку водки и стремящийся к нулю шанс получения пиздюлей от меня! Все ликуют. Армия мерзких Ракъят побеждена и теперь можно бухать сутками напролет, не беспокоясь о том, что на следующее утро обнаружишь своего боевого товарища с перерезанным горлом. Этот шум раздражает. Взгляды раздражают. Ваас медленно обводит толпу, заостряя внимание на особо взволнованных лысых мордах. Он знает, что они хотят спросить, но не решаются. В этом цирке уродов не хватает одной головы. — А где Айка? — все-таки раздается сбоку. Такое чувство, что эти кретины больше переживают за девку, чем за их лидера. Ах, да, она же у нас святая мученица, которая постоянно спасает нерадивых детей своих от лап злого чудища… «Пошли на хуй» — думает про себя Ваас. И спускается вниз. — Вы оставили её там? — голос озабоченный, что аж противно. — Пошли на хуй, — повторяет, но уже вслух. Выдыхает, когда слышит, что за ним не идут, и еле сдерживается, когда за его спиной раздается недовольное бормотание. На радостях все забыли про то, что всеми любимая Айка была лучшей подружкой его уже покойной сестрицы — тут он не смог сдержать улыбки. Но одного они ей не простят — только Ваас видел, как содрогались её плечи над умирающим телом. И он ужасно ненавидел Айку, когда её розовые губы целовали окровавленное лицо его сестры, но не его. Отголоски помутневшего сознания привели его туда, куда ему надо было — в помещение с кроватью и дверью, которую можно захлопнуть прямо перед мерзкими мордами. Он останавливается посреди комнаты и глубоко вдыхает… На глаза попадается мятая майка и в нос ударяет легкий запах пота. Он с наслаждением втягивает его в легкие — девичий запах такой томный и… Монтенегро резко оборачивается, почувствовав взгляд на себе. Стоит. Руки сложила под грудью, а переносицу выделили две параллельные складки. Проваливай! Уйди отсюда! Он смотрит на неё. На её до сих пор розовую шею от его укусов. Вечно пахнущую какими-то духами. Такую мерзкую, что сожрать кусок гнилого мяса приятнее, чем снова почувствовать этот вкус. Вали отсюда и забери с собой этот запах! — Вы с ума сошли?! — тон заботливой мамочки. Это звучит так приговор для нерадивого папочки, если бы он таковым являлся. Ташиморо смотрит на него так, что его передергивает. — Вы хоть понимаете что делаете? В ответ — ухмылка, мол: «А что я делаю не так?» Он хочет повернуть её шею до приятного щелчка. Так, что бы она больше не смотрела на него. Вообще не смотрела. Он отворачивается и берет её майку. Аккуратно складывает и кладет на стул. Будто это может что-то значить. Он надеется, что чувства, которые затягиваются узлом в его животе, сгорят, как только он упадет лицом в подушку. — Ставлю две бутылки на то, что она вернется к вечеру. — Она одна в джунглях, а вы ставите на нее, как на скаковую лошадь. — Ничего с ней не станет, — ворчит он, сбрасывая с кровати всякий хлам, — она всегда возвращается. — Но в те «всегда», вы не убили дорого ей человека. — Слушай ты… — он запнулся, — ученая или как там тебя. Ты думаешь, что я не знаю, где она сейчас бегает?! Да знаю я, блять, что она сейчас сидит у какой-нибудь пальмы и поливает её слезами, но мне срать на это, потому что она вернется и все снова будет прекрасно. Слышишь?! Прек-рас-но, — повторил он для пущей наглядности. — Но вдруг она так ненавидит вас, что больше не захочет вернуться, — как-то отстраненно прошептала Киа, — найдет тех, кто будет к ней лучше относиться, — она развернулась и поспешила уйти, что бы оставить Монтенегро наедине со своей совестью. Она могла с уверенностью сказать, что видела, как после последней сказанной фразы у него задергался глаз, и выступила вена на лбу.