Моя милая дочь

Айка сидела на берегу моря, и пока белая пена щекотала ей ступни, кидала маленькие продолговатые камушки в воду. Она помнила, как Ваас делал это, заставляя их с веселым чмоканьем прыгать по воде. Тогда еще маленькая Айка улыбалась, хлопала в ладоши и смотрела на мужчину рядом с ней. В такие редкие моменты Монтенегро улыбался, не тем оскалом, после которого хочется в землю зарыться, а настолько настоящей улыбкой, что забываешь об этом человеке, как об убийце. Айка смотрела на воду и тонущий в ней камень. Ей казалось, что тонул не только камень, но и она с ним. Все дело в том, что каждый житель этого острова смирился со своей участью, с тем, что он может в любой момент быть раздавлен жизнью, научился «отскакивать» от всего плохого и перепрыгивать это, а Айка только и тонет даже от самой незначительной проблемы. Но все же можно найти что-то хорошее в этом: — Можно взять другой и начать заново, — прошептала она, разглядывая плоский, чуть заостренный камень, который, увы, тоже пошел ко дну. Сколько бы Айка не училась, но у нее ничего не получалось. Очередной камень утонул, не предпринимая даже попытки отскочить. Она помнила, что учителя, которых привозил Хойт, на уроках рассказывали ей что-то об этом, но она практически их не слушала и постоянно думала о том, как бы снова пойти к морю, зайти в него по колено и под бдительным присмотром одного из пиратов, разглядывать маленьких рыбок, что плавают на мелководье. Измучившись неудачными попытками, она отбросила последний камень в сторону, подтянула ноги к себе, обхватила их руками и положила на колени голову. Она бы просидела тут целый день — все равно Ваас куда-то уехал, но шарканье ног по песку вызывало в ней не очень хорошие мысли. Даже здесь ей не дают покоя. Девушка выдохнула и повернула голову на звук. По горячему песку, держа в руках плетеные сандалии, к ней шла Ташиморо. Она помахала рукой в знак приветствия и Айка чуть улыбнулась ей. — Чем занимаешься? — выдала Киа после долгого молчания. Она понимала всю глупость вопроса: чем можно заниматься, сидя на берегу моря? Уж точно не теоремы составлять, но Киа совсем не знала, как начать разговор с ней. Постоянная напряженность Айки пугала её. Наблюдая за ней, ученая поняла, что девушка даже не замечает за собой нервного поведения: она постоянно кусает губы, заламывает себе пальцы и дергает ногой. Даже сейчас, когда она на нее смотрит, Айка не перестает терзать свои руки, обхватив мизинец другой рукой, она «расшатывает» его из стороны в сторону, пытаясь добиться хруста. Неужели это её успокаивает? А как она относится к хрусту других костей в человеческом теле? Может, с виду эта раздавленная тяжбами судьбы девушка вовсе не такая уж и безобидная, а может оказаться такой же, как и все эти люди, которые называют себя пиратами, и не зря же она является спутницей Монтенегро. Но, так или иначе, Айка, находящаяся в стрессе и в предпосылках к депрессии, является самым настоящим комком нервов, развивающих бурную деятельность. — Вам не жарко в этом? — Айка давно заметила любовь Киа к теплым вещам, но тут, где полуденная жара заставляла лезть из кожи, теплая рубашка поверх майки смотрелась более чем глупо. Но все же в момент, когда девушка коснулась плотной ткани, та соскользнула с плеч, позволяя солнцу обжечь тонкую кожу, и Айка могла поклясться, что видела багровые следы на её плечах. Обескураженная ученая, сразу же накинула рубашку обратно, и, покраснев, отрицательно замотала головой, застегивая её на все пуговицы. Девушка же, что бы еще сильнее не смущать нравившуюся ей женщину, быстро отвернулась, стараясь скрыть смущенную улыбку, и не стала задавать лишних вопросов: кто знает, как эта женщина любит развлекаться. — Наше время здесь подходит к концу… — тихо проговорила ученая и даже сама удивилась насколько грустным прозвучал её голос, но порадовалась реакции девушки — она повернула голову в её сторону. — Не хочешь поехать с нами? — вопрос вырвался сам собой, она давно об этом подумывала. Она не имела права задавать такой вопрос, но смотреть на то, что происходит с Айкой она не могла. Спасти хотя бы одну душу с этого острова — её долг, который она должна исполнить. Она не знает как к этому отнесется начальство, но надеется, что после её отчетов они должны проявить сочувствие и дать прожить достойную жизнь вдали от этого пристанища грехов и пороков человечества. Нельзя называть домом место, где людей убивают ради развлечения. — Я думаю, никто не будет против, даже мистер Волкер, — продолжила женщина, так и не услышав ответ. Она понимает, что девушке надо многое обдумать, но её реакция убедила Киа, что Айка думала об этом, и даже хотела этого, но признаться самой себе она не желала. Теперь девушка выглядела еще более напряженной и хмурой, её губы мелко дрожали, будто она обсуждает что-то сама с собой. Все мысли перемешались, а голова шла кругом. Вот и настал тот момент, которого Айка так боялась — ей приходится делать выбор, который перечеркнет всю её настоящую жизнь. Она может отправиться в неизвестность, а может остаться здесь и каждый день сидеть у моря, ездить к Алеку и ругаться с Ваасом. Ваас… «Он не отпустит…» — пронеслось в её голове. Он столько ужасного принес в её жизнь, что она даже не знает того хорошего, что позволяет человеку жить. Она совершит ужасный поступок по отношению к нему, если согласится. Это доведет его до всепоглощающей ярости, и он никогда не простит её за это. А Айка будет чувствовать себя как никогда жалкой и уродливой из-за того, что еще раз разочаровала человека, которому пытается угодить почти всю свою жизнь. Он заменил ей родителей, один человек со шрамом у виска заменил ей весь мир и научил выживать. Не жить, а именно выживать, вбивая в её темноволосую головку маленькие истины жестокого мира: «если ты выживешь здесь, Hermana, выживешь где угодно». Из своего короткого детства она помнила родителей, воодушевленных, как ей казалось, прохожих и вечно улыбающегося мороженщика, и никак не могла понять, как ей могут пригодиться навыки стрельбы из автомата, боевой хват ножа и кромсание всех попадающихся на пути животных. Но Айка не такая глупая, как может показаться: она прекрасно понимает, что есть люди, похожие на Хойта Волкера — улыбка у них мертвая, а глаза выражают привычные им хладнокровие и кровожадность, от таких надо держаться подальше, но не вступать в конфликты. Злой и жестоким мир ждет её по ту сторону моря; новые эмоции, разочарования и множество трудностей, к которым она не готова. Никто не расскажет ей о секретах нового мира, да и понять их все она не сможет, прожив всю жизнь на отдаленном острове, где правило одно — или ты, или тебя; , а выброшенным на улицу котенком она быть не хочет. Но несамостоятельность не самый главный её недостаток. Айка слаба… Вот почему она нуждается в нем. В подзатыльниках и пинках, криках и гробовом молчании она надеется на то, что в конце концов Ваас проведет её по правильной дороге. Она предает его уже тем, что думает о положительном ответе… — Нет, — внезапно вскрикнула девушка, и не дожидаясь слов Киа, продолжает, — я… я не могу его бросить, — глаза застилают слезы. — Я понимаю, Айка, — нежный голос действует успокаивающе, —, но тебе там будет лучше. Ты найдешь новых друзей и заживешь лучшей жизнью. — Киа обняла девушку за плечи и сжала её ладонь в своей. Айка дрожала, но не переставала отрицательно качать головой. — Тебя не будут унижать и бить, сможешь делиться со своими проблемами не опасаясь реакции других людей, с твоим мнением будут считаться и… — Я никому не позволю себя унижать, — она резко вырвала свою руку и отстранилась. Киа заглянула в глаза девушке и увидела знакомый огонек — такой же пылает в глазах Монтенегро. У этих двоих общего больше, чем она думала, — мне не нужно чье-то сочувствие. Киа хотела перебить девушку, сказать, что та неправильно её поняла, и она хочет лучшего, но её слова не остановили бы бушующего пламени. — А что до моего мнения, то Ваас к нему прислушивается, иначе вы бы давно были мертвы. — Да? — Ташиморо прищурилась. От прежней доброты не осталось и следа, — тогда почему Монтенегро вчера сказал, что сегодня точно убьет свою сестру? В следующую секунду она наблюдала за тем, как девушка бежала по песку и скрылась в зарослях. Раз лаской и заботой от этой девочки не добьешься положительного результата, то придется действовать жестоко — до конца разбить её веру в хорошего Вааса и растоптать всю любовь к нему. — Хорошая девочка, — Киа резко обернулась. В нескольких метрах от нее стояла Лиза и безмятежно смотрела на море. Еще раз ученая удивилась тому, что при крупном телосложении она ходит практически бесшумно. — Когда её убьют, мне будет её жалко. — Да, — кивнула Ташиморо и тут же произнесла так, что бы её не услышали, —, но я постараюсь это предотвратить.

POV Айка

Говорят, животные чувствуют твой страх. Если это так, то я выдала себя, как только решила взяться за неподъемную для меня миссию — спасти Цитру от лап хищника. И, кажется, уже проиграла. Резко прислоняюсь спиной к широкому дереву и замираю. Протяжный вой разнесся по округе, леденящим страхом окутывая меня со всех сторон. — Чертовы псы, — шепчу и задерживаю дыхание. Легкие разрывает от воздуха, желающего вырваться наружу, но я всеми силами стараюсь сдержать этот порыв. Слышу осторожные, практически бесшумные шаги и поскуливание. Мое сердце бьется так, что под его ритм можно чечетку танцевать. Я буквально ощущаю, как рыжая псина со слюнявой мордой прищуривает глаза и принюхивается, а потом рычит, глядя на дерево и кусты, за которыми я спряталась. Присаживаюсь и дрожащими руками нащупываю увесистый камень. Слышу рык… Неужели услышала?! Протяжно выдыхаю, сложив губы трубочкой. Считаю до десяти. Не помогает; каждая секунда на счету, когда в паре метров от тебя стая голодных животных. Изо всех сил кидаю камень в сторону. И когда до меня доносится звук глухого удара, а животные с лаем убегают прочь, предвкушая сочную добычу, я устремилась к Храму. Я уже не бегу, но с каждым шагом грудная клетка сжимается и мешает мне дышать. Не в силах больше терпеть, я захожусь в сильном кашле, толчками разрывающем мое нутро. Уже почти дошла, осталось только пройти пару метров по заросшей колее и повернуть… Чувствую запах. Запах гари и тот, который расползается по лагерю, когда опаляют свиней. Паленая кожа. Резко поднимаю голову и вижу широкий столб черного дыма. Он уже там… Вытираю пот со лба и решительно иду, с каждым шагом все ближе приближаясь к повороту. Ваас ненавидит меня за то, что я всегда всех спасаю, поступаю так, как я хочу, разрывая в клочья все его планы! И так я должна поступить сейчас — отстоять право Цитры на жизнь. Оставшиеся у входа в храм пираты подавились сигаретами от моего крика. Меня трясет от злости. Руки похолодели и требуют скорее вцепиться кому-нибудь в шею, но я приберегу этот порыв для другого человека. На поросших мхом ступенях лежат два тела. Я мельком взглянула на них и вошла в арку. Глаза защипало от воспоминаний: эти два крепких мужчины всегда встречали меня с улыбками, когда я подходила к храму. Тени от огня будто оживляли рисунки на стене, лаская человека, сидящего на коленях перед Богом — мечта Цитры об идеальном воине. Я остановилась и посмотрела на него: для меня это лишь картинки, фантазия, а для нее — вся жизнь. Разного рода звуки окружают меня, но в своей злости я не слышу ничего, только спокойный треск огня над головой. А за стеной разражается хаос: оставшиеся в живых воины отстреливаются от пиратов, пытаясь спасти себя и своих соплеменников. В потресканные стены и хлипкие колонны то и дело врезаются пули, а часть перекрытия уже и вовсе упала, придавив несколько пиратов. Я не могу это остановить, но потрясение, которое охватило меня целиком, не дает сделать и шага в сторону. Дрожу и иду прямо, не отрывая взгляда от ступеней, ведущих наверх. Если остановлюсь — умру. Выстрелы прекратились, меня грубо хватают за руку и оттаскивают в сторону. — Ты дура безмозглая, какого хрена ты сюда приперлась?! — кричит Майк. Он в крови и саже, одной рукой держит автомат, другой меня за руку, — ты должна быть в лагере… — Где Ваас? — вырываю руку. По нему видно, что на вопрос он отвечать не хочет, тогда я хватаю его за майку и, стараясь не растерять последние капли самообладания, рычу, — где Монтенегро мать твою! Ответа и не требуется. Они у алтаря. Ваас всегда превращает убийства в театральную постановку. Всегда все делает красиво и с пафосом. Если бы мы были актерами фильма, то его бы пристрелили из-за того, что он слишком много болтает! Но мне это на руку. Если бой идет здесь, значит, Цитра еще жива и есть шанс её спасти. Поднимаюсь к круглой башне, надеясь на лучшее, но на последних ступенях моего восхождения слышу выстрел. Сердце пропускает удар, и я спотыкаюсь. Удар о ступени и разодранное колено выбивают из меня решимость и вселяют страх. С какой стороны прозвучал этот выстрел?! Не хочу знать, но буду надеяться, что не со стороны алтаря. Я не хочу знать, что там происходит, но ярость и тревога толкают меня вперед. Там, внизу, Ваас держит под прицелом свою сестру. Она что-то говорит ему, он приближается к ней, но Цитра отходит. Наблюдаю за их опасным танцем вокруг пьедестала алтаря. Ваас вскакивает на плиту для жертвоприношений и кричит, но я не могу разобрать. Тихо спускаюсь к ним, и с каждой ступенью меня окутывает спокойствие. Губы непроизвольно растягиваются в легкой улыбке; наверное, сто стороны это странно смотрится, но за эти несколько часов я пережила столько разнообразных эмоций, что мой мозг не знает, как еще выразить то чувство облегчения, когда я увидела Цитру живой. Но это облегчение не сменится на радость, а мучающие мое тело чувства продолжать истязать меня: Цитра заметила меня, что-то прошептала и Ваас выстрелил. Вскрикиваю и тут же зажимаю рот рукой. Глаза наполняются слезами, и через секунду соль уже режет мои щеки. — Присоединяйся к игре! — кричит он радостно и подходит ко мне. Цитра держится за живот, там, где солнечное сплетение. Отталкиваю Монтенегро и бегу к ней. Еле успеваю, чтобы она не ударилась головой о холодные камни. — Все хорошо, — шепчу, — все будет хорошо. Но сама не верю. Она улыбается и тянется окровавленной рукой к моему лицу. Дергаюсь как от удара током, когда её теплая рука касается моей щеки. Я не боюсь крови, но этого не могу вынести. Ваас склоняется надо мной и что-то говорит. Наотмашь бью его по щеке и беру Цитру за руку. С диким ревом он хватает меня за волосы, поднимает с колен и шепчет, прижав меня спиной к себе: — Все это время ты мне врала, — другой рукой он обхватывает меня за талию и прижимает еще сильнее; поворачивает мою голову до боли в натянутых артериях шеи. Хочет, что бы я видела его. Ты чувствуешь, как горит мое тело из-за ярости к тебе? До крови царапаю ему руки, но продолжаю молчать и стараюсь передать через взгляд все то, что я сейчас чувствую, но этого мало. Он ухмыляется, чем выводит меня из равновесия: как загнанное в угол животное, выворачиваюсь из его хватки и вцепляюсь руками ему в шею. Он замешкался, но тут же взял себя в руки и отшвырнул меня, оставляя на своей шее глубокие следы моих ногтей. Возвращаюсь к Цитре и снова вижу эти светлые глаза, озарившиеся радостью, в момент, когда я взяла её за руку. Одной частью себя понимаю, что она не выживет, но другой, главенствующей, прогоняю эти мысли от себя. Я не хочу, что бы ты умирала, Цитра! Ты не можешь оставить меня! Убираю её руки и смотрю на рану. Сквозь слезы вижу, как кровь при каждом вздохе толчками изливается наружу. — А знаешь в чем проблема… — слышу истеричные крики Вааса за моей спиной. — А ведь в тебе такой, блять, потенциал… — Цитра вертит головой, и я беру её лицо в свои руки. Она хочет что-то сказать, но вместо слов из её рта выливается зеленая жидкость, которая заставляет меня отпрянуть. Что это такое?! — Отвечай, когда я тебя спрашиваю… — Ваас пинает камень. Зеленая жижа, что это… Что это такое. Я забываю о ней, когда Цитра заходится хриплым кашлем. Из её рта льется кровь, а я ничего не могу сделать! — Сейчас… сейчас… я помогу, — шепчу ей. Руки трясутся, и я не могу ничего ими делать. С каждой секундой тошнота набирает все большую силу. Снимаю с себя футболку и прижимаю к ране. Руки женщины тут же накрывают мои, принося с собой боль и безнадежность. Цитра легко сжимает их и улыбается. Я знаю, что ты хочешь сказать, знаю! Но я не хочу думать об этом. От ярости не осталось и следа, только горе, расползающееся в моей груди. — Любимая моя, — не унимается Монтенегро, —, а ты знаешь что… — Знаю! — взрываюсь я. — Знаю! — запрокидываю голову и кричу что есть силы. Мои рыдания разносятся и оглушают меня же, но я не знаю, как справиться с этим. Цитра продолжает захлебываться собственной кровью. Пытаюсь согреть её руки в своих, но они оказываются холоднее, что приводит меня еще в большую панику. Я заглядываю в её глаза, надеясь разглядеть в них что-то, что поможет мне справиться с этим, я хочу увидеть надежду, но единственное что я вижу — смирение. Хочу сказать ей, что сейчас позову кого-нибудь, что ей помогут, но задыхаюсь и дергаюсь от рыданий и не могу произнести ни слова! Ты, кажется, понимаешь меня и отрицательно мотаешь головой. Не надо, пожалуйста, не надо… Я не смогу… Не в силах ничего сделать, прижимаю к себе, положив её голову на грудь. Сумбурными движениями рук размазываю кровь, льющуюся изо рта, по оголенной груди и животу. Стараюсь хоть как-то двигаться, лишь бы не сойти с ума от безысходности. Снова кричу, раздирая горло в клочья. Я хочу уместить в этот крик всю боль, что я чувствую, но это приносит лишь отвращение и одиночество. Единственное что я могу подарить ей — мои крики, рыдания, и холодные руки, сжимающие её тело. Она мне — предсмертные хрипы, прикосновение окровавленной руки и последний взгляд ярко-горящих серых глаз, которые через мгновенье потухли. Перестаю дышать и падаю. Как фарфоровая кукла разбиваюсь об углы предательства и разочарования. Глаза режет от отчаяния, скатывающегося слезами по моим щекам. Внутри пустота, лишь былые чувства гнилью осаживаются в крови. Я не хочу чувствовать, хочу забыть. Шум в ушах резко прекратился. Его голос на заднем плане звучит как саундтрек к моей боли.

***

— А зачем мне тут сидеть? — … Оставайся здесь, если кто-то пробежит, крикни меня, я пока буду в засаде, — говорит он ей на удивление мягким голосом. Девочка проводила своего названного отца доверчивым взглядом и осталась сидеть на большом пне. Никогда до этого она не была в таком месте: все для неё казалось очень красивым и необычным. Это была её первая поездка за пределы родного города, которая, в итоге, стала трагична для её родителей. Она не знала, куда делись её мама и папа, слышала только, что они больше не придут. Она скучает по ним, и в её душе поселился противный зверек, который не дает засыпать ночами. Но, как и все маленькие дети, она надеется, что родители её не оставили и не отдали этому злому дяде, который скрывает за дверьми своей души какие-то неведомые страшные тайны. Он кричит на людей в красных майках, и говорит, что здесь надо быть сильным и смелым. Она такая маленькая, а уже начала ненавидеть одиночество. — Кто там? — услышав шорох, девочка вскочила со своего «трона». Она жутко испугалась и хотела закричать, когда между деревьев промелькнула тень, но вспомнив слова папы-Вааса, решила посмотреть, что будет дальше. Он ведь рядом? Не бросил? Айка впала в ступор, когда увидела женщину, вышедшую из-за дерева. У нее темная кожа, странная стрижка с какими-то сосульками. Её папа говорил, как это называется, но она не придала этому значения, помнит лишь, что это носить нельзя — вши заведутся. Женщина подходила все ближе к девочке и с интересом разглядывала её. Не каждый день увидишь ребенка в нарядном платье, сидящего на пне. — Из какой ты сказки, девочка? — с сильным акцентом произнесла женщина. Айка отскочила от нее и уставилась взглядом испуганной газели. — Не бойся меня, я тебя не обижу, — произнесла темнокожая, но девочка с трудом поняла её. — Как тебя зовут? Айка не ответила, только посмотрела на то место, откуда её привел Ваас. — Меня зовут Цитра, — женщина еще ближе подошла и присела на корточки. На ней была надета странная одежда и много татуировок, что привлекло Айку. Цитра протянула руку. — Меня зовут Айка, — как котенок пропищала девочка и пожала руку. — Что ты тут делаешь, Айка? — Меня сюда папа-Ваас привел и ушел, — взмахнула руками девочка, что бы показать свое нетерпение. Явно, что ей не нравилась такая игра. — Папа-Ваас? Он это может, — заливисто засмеялась Цитра. Она сразу же поняла, зачем был оставлен здесь ребенок и что он вернется за ней, как только осознает, что натворил. Этот человек точно не сможет стать отцом, но… «папа-Ваас» звучит довольно мило… и опасно. — А кто вы такая? — настороженно спросила Айка. В этой маленькой девочке уже чувствовалось упрямство и наглость, которые могли бы подпортить Ваасу «блаженную» жизнь. - Теперь я твоя тётя, - ответила женщина. – Я живу в большом каменном храме с красивыми рисунками внутри. Девочка кивнула и вложила свою маленькую ручку в руку женщины. И когда Цитра с Айкой ушли в джунгли, на лице темнокожей женщины играла победная улыбка: она слышала грубую брань Монтенегро, который все-таки вернулся за девочкой, но её там не оказалось. - Что это за крики? - Неважно. Идем, я покажу тебе что-то особенное...