Время идет

Джен
PG-13
Закончен
6
автор
Размер:
Миди, 21 страница, 1 часть
Метки:
Эта работа была награждена за грамотность
Описание:
Наша жизнь скоротечна, наш мир очень хрупок, и порой события, имевшие место в далеком прошлом, могут изменить целый мир настоящего. Иногда сказанное слово, брошенный камень или просто косой взгляд - находят отражение годы спустя, ибо "что есть человек, как не его воспоминания?". Что же делает нас такими, какие мы есть, как не прожитые нами жизни?..
Глупо надеяться, что весь существующий мир отражается лишь в твоих глазах.
Ибо время идет... и кому, как не ассасинам, знать об этом?
Посвящение:
Всем моим читателям - прошлым и будущим.
Примечания автора:
Третий мой фанфик по миру "Assassin's Creed"... и на этот раз - никаких орлов. ^_^ Но без ассоциаций с животными все-таки не обошлось...
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
6 Нравится 2 Отзывы 1 В сборник Скачать
Настройки текста
Руки, заломленные за спину, уже успели онеметь от долгой неподвижности, и хотя пока что ему еще хватало сил время от времени сжимать пальцы, чтобы протолкнуть кровь сквозь перетянутые запястья, вместе с пульсирующей струйкой, стекающей по лбу, из него словно вытекали последние крохи тепла, погружая разум в ледяную дрему. Где он, как сюда попал? Казалось, он уже целую вечность висит, как тряпичная кукла, уткнувшись подбородком в грудь, и целую вечность бьется тупая боль в затылке, норовящая расколоть череп на куски… и он уже не был уверен, жив ли еще, или это его сознание играет последнюю шутку, заставляя слышать голоса и ощущать неласковые тычки куда-то в подреберье. - Жив еще, щенок? И после особенно чувствительного удара, от которого перед закрытыми глазами заплясали огненные искры, а сквозь зубы вырвался еле слышный стон: - Дышишь… - …пока, - злобно прошипел высокий длинноногий паренек, прозванный за когда-то обгоревшую шевелюру Паленым, после чего снова занес кулак. Он не боялся – тощий, как сушеная рыбина недоросток безропотно снес все предыдущие удары, стоя на коленях и прикрыв голову локтями, так что и на этот раз Паленый бил наотмашь, для верности еще и обмотав ладонь тяжелым кожаным ремнем. В нем клокотала ярость – как же, его, наводившего страх на всех уличных беспризорников, посмел ударить какой-то ублюдок, только недавно появившийся в городе! Поднял руку, и это после того, как Паленый, приметив верткую мелюзгу, великодушно предложил ему поработать на себя… Нет, конечно, думал он при этом вовсе не о невесть откуда взявшемся оборванце, скорее уж планировал свалить на него всех собак, да заодно и руки хорошенько погреть… однако «счастливец» повел себя на удивление странно: вместо того, чтобы послушно пырнуть отравленным ножом указанного прохожего, попасться тут же набежавшим стражникам и в самом скором времени распрощаться с жизнью, этот решил поиграть в героя, и от души въехал своему «благодетелю» по лицу, мало что не своротив ему нос. Естественно, безнаказанной подобная наглость не осталась – как и всех порядочных «волков», промышляющих на иерусалимских улицах, Паленого сопровождала целая свора «шакалов», и мелкий выскочка опомниться не успел, как его уже повалили на землю, щедро осыпая пинками. Если бы не вмешался предводитель – так бы и забили до смерти, но опомнившийся после потрясения вожак решил сам покарать обидчика… - Сын потаскухи! – с каждым нанесенным ударом он выплевывал очередное ругательство, явно провоцируя на ответ, – Отродье свиньи! – но недокормыш и не пытался дать сдачи, продолжая упрямо сидеть на земле, и лишь когда Паленый, не жалея сил, ударил его ногой – сдавленно всхлипнув, откатился в сторону, раскинув тонкие руки. Его истязатель же, не теряя времени, бросился вперед, собираясь схватить жертву за вихры и без затей перерезать глотку… …как вдруг уже протянувшаяся к грязным патлам ладонь нащупала перед собой лишь странную пустоту, и в следующий миг, запнувшись о вовремя подставленную спину, долговязый паренек кубарем покатился по земле. Наблюдавшие за представлением мальчишки так и отшатнулись в стороны – главарь! Да мордой в грязь!.. – но «заморыш», судя по всему, не задавался вопросом, что ему делать дальше, и тут же бросился вперед, норовя вцепиться своему мучителю в горло. Он явно решил драться до конца, и его скрюченные, как звериные когти, пальцы уже тянулись к вшивой шее «волка», готовые выдавить из него жизнь… как вдруг одна из теней, до этого скрывавшаяся у стены переулка, будто обрела форму, и в следующий миг тяжелый пинок заставил едва приподнявшегося на четвереньки Паленого в очередной раз набрать целый рот земли. Впрочем, когда он, отплевываясь и держась за пострадавший бок, рискнул подняться на ноги, то все желание отомстить за обиду бесследно испарилось, едва натолкнувшись на безмятежно-спокойный взгляд черных глаз. Глаз того самого старика, чем-то умудрившегося досадить его покровителям и которого он думал убрать руками безымянного новичка. Плевое дело – эта развалина, мало того, что хромая, вечно шаталась в одиночку, и никто бы в целом городе не заметил, стань в одном из переулков на один труп больше… Но только теперь, впервые столкнувшись с намеченной жертвой лицом к лицу, Паленый подумал, что, верно, его хозяева не просто так костерили этого человека на чем свет стоит! Он не выглядел особо опасным – чуть полноватый, в черной джеллабе и белом капюшоне, безоружный… …однако чувствовалось в нем нечто такое, неуловимое, что заставляло прохожих расступаться на людных улицах, стражников – сглатывать и, на всякий случай, опускать руки на эфесы сабель, а мелкую шушеру, которой полнились червоточины городских трущоб – поспешно замирать от страха, когда он все так же неторопливо проходил мимо. Не было заметно, чтобы он хоть на малость обеспокоен своим пребыванием в столь неуютной части Иерусалима, и лицо его продолжало оставаться все таким же невозмутимым, даже когда за его спиной на землю спрыгнули двое вооруженных до зубов громил, а перед собой он увидел еще полдюжины – один другого крепче, что, не скрывая опасений, разглядывали гостя, кто уже вытащив из ножен остро заточенную сталь, а кто – и наведя злобно поблескивающие наконечники стрел, вставленных в тугие арбалеты. Один выстрел из подобного устройства пробивал даже рыцарскую броню, а с такого расстояния не оставил бы шансов и укрывшемуся за щитом телохранителю короля – что уж тут говорить о старике, не озаботившемся надеть хотя бы тонкий кожаный нагрудник?.. - Халис ибн Хэйя, - будто не замечая сложившейся щекотливой обстановки, один из бандитов выступил вперед, встав в полосу света – но так, чтобы между ним и пришельцем оставались добрые два шага свободного пространства, вполне достаточные для того, чтобы вовремя выхватить меч, - Вижу, старый Змей все же выполз из своего логова? - А ты ничуть не изменился, - последовал столь же спокойный ответ – ну ни дать, ни взять, встретились после долгой разлуки два старых друга – и губы под седыми усами изогнулись в легкой улыбке, - Сколько лет, сколько лет. Я мог бы и раньше догадаться, что это будешь ты. Змееяд… - …не правда ли? – совсем еще не старые, хоть и окруженные сеточкой морщин глаза сощурились в усмешке, и мальчуган тут же уткнулся носом в стол, пряча мгновенно покрасневшие щеки. То, что его отцом был крестоносец, он узнал давно – мать не особенно любила говорить на эту тему, но «добрые» родственники просветили, в подробностях рассказав, как много лет назад в их деревню ворвался один из передовых отрядов армии Ричарда, тогда еще только вступившего на Святую землю. Стояла суровая горная зима, так что бежать было некуда, и вскоре в деревне развернулся временный лагерь королевских рыцарей, решивших переждать наступающую непогоду у теплых очагов. Естественно, мнения хозяев домов никто не спрашивал, и хотя те «принимали гостей» всего полтора месяца, после их ухода от небогатой, но, в общем-то, крепкой деревушки мало что осталось – лишь пустые загоны для скота, вытоптанные поля да брюхатые девушки, которым еще нескоро можно было бы надеяться на удачное замужество. Две из этих «счастливиц», замученные до полусмерти доблестными воинами короля, вскоре скончались, и хотя прямо об этом не говорилось, но многие надеялись, что третья – красавица Давия, вторая дочь деревенского кузнеца – последует за ними, избавив семью и от лишнего рта, и от ребенка, которого она носила под сердцем. Однако, вопреки всему, девушка все же выжила, да еще и в положенный срок произвела на свет крепкого, здорового младенца, в котором ее тонкие черты и пронзительные ореховые глаза соединились с рыжевато-пепельными волосами, доставшимися от северянина-отца. В деревне малыша приняли сдержанно – праздник, который обычно устраивали по поводу нового рождения, так и не состоялся, но все же до шести с лишним лет маленький Зейб жил в доме своего деда, на правах не то подкидыша, не то нелюбимого внука. Его не гоняли, не ставили в вину отцовство ненавистного рыцаря-крестоносца, ведь Аллах заповедовал, что любой ребенок невинен от рождения, и не должен нести ответственности за грехи родителей, но, тем не менее, мать его замуж так и не вышла, а под конец и вовсе ушла из родного дома, решив податься в священный город Иерусалим, искать приют у дальней родни. Дорога оказалась трудная – сама она, всего за несколько лет растерявшая былую красоту, с трудом передвигала ноги, так что Зейбу приходилось то и дело подталкивать ее в спину, точно усталую клячу, понукая продолжать идти. Правда, через несколько дней им улыбнулась удача – выйдя на большой тракт, они встретили небольшой караван, а у торговцев, чьи семьи тоже пострадали от ужасов войны, нашлись и свободное место на телеге с товаром, и кони, за которыми требовался постоянный уход, так что, казалось, остаток пути до Иерусалима будет быстрым и легким, как по хорошо накатанной колее, пройденной тысячами ног… Если бы так. Если бы. …Напали ночью, как и положено бандитам – когда тучи закрыли молодую луну, погрузив горные ущелья в беспроглядную темень. Банда была невелика, и только поэтому караванщики сумели отбиться… но шальная стрела, прилетевшая откуда-то сверху, сумела найти свою жертву, наконец-то оборвав мучения несчастной Давии, не сумевшей даже спрятаться под телегой. Когда сын нашел ее, она уже не дышала, но слезы сами собой застыли у него на глазах, едва он всмотрелся в это совсем еще молодое лицо, с которого наконец-то сошла печать жизненных страданий – и теперь, будто разом помолодевшая на несколько лет, мать показалась ему даже прекраснее волшебных гурий, о которых, бывало, рассказывал собравшимся вокруг зимнего очага внучатам дед. Поэтому, пока остальные караванщики считали мертвых и проверяли, все ли тюки с товаром остались целы, он просто молча лег рядом, как всегда делал холодными ночами, прижался щекой к ее груди – и затих. Ее похоронили у дороги, как и многих других несчастных путников, для которых она стала последней, после чего продолжили путь в город. А с ними шел и Зейб, что все так же ходил за лошадьми, кормил и чистил, а по вечерам забирался на те самые мешки, еще хранящие родной запах… и, казалось, все вернулось в прежнее русло, будто и не было никогда запаха крови, человеческих криков и испуганного ржания в душной темноте, среди каменных склонов… Но после той ночи, и без того немногословный, Зейб замолчал навсегда. - Стыдишься того, кем был твой отец? – негромкий, чуть присвистывающий голос вырвал мальчишку из паутины воспоминаний, вернув его за выщербленный стол, к тарелке фиников – и проницательному взгляду, для которого, казалось, в этом мире просто не существовало секретов, - Очень зря, - после чего, спокойно выдержав возмущение на лице гостя – как же так?! – он продолжил, - Да, твой отец поступил недостойно, но, тем не менее, одно доброе дело он все же совершил – позволил родиться тебе. Не находишь, что хотя бы за это ты должен быть, в какой-то мере, ему признателен?.. Вижу, я тебя не убедил, - он как-то странно засмеялся – создавалось ощущение, что человека, мающегося одышкой, внезапно настигла жестокая икота пополам с кашлем, - Что ж, время идет, и, возможно, однажды ты станешь достаточно мудрым, чтобы признать: каким бы ни было твое прошлое, это – всего лишь прошлое, которому всегда следует оставаться за спиной. Ведь то, что ты утром свалился в мой фонтан и мало что не остался лежать там с проломленным черепом, не мешает тебе сейчас наслаждаться вкусом этих прекрасных фиников?.. – и, протянув руку к понравившемуся плоду, он слегка дотронулся пальцами до гладкой темно-коричневой кожуры. После чего, не изменившись в лице, выхватил из рукава короткий клинок и метнул его в сторону двери, заставив стоящего в проеме мужчину… …уклониться в сторону, совершив мягкий перекат и, все тем же плавным движением, метнуться вперед. Он двигался быстро, как охотящаяся змея, так что арбалетчик не успел даже понять, что промахнулся, как уже падал на землю с перерезанным горлом, а его убийца, не сбавляя скорости, пырнул следующего врага, по основание вогнав под ребра длинный кинжал. К тому времени, как бандиты успели хоть что-то предпринять, четверо из них уже валялись бездыханными, один выл больным псом, пытаясь свести вместе края распоротого живота, а демон в потрепанных белых одеждах, обнажив меч, вплотную занялся главарем банды, прощупывая его на предмет брешей в обороне. Он не разменивался на обманные выпады и неглубокие уколы – бил наверняка, заставляя Змееяда шаг за шагом отступать назад, пока, наконец, он, споткнувшись обо что-то под ногами, на мгновение не открылся – и в тот же миг, подавшись вперед, убийца схватил его и, как куль с зерном, швырнул о ближайшую стену. - Ты! – выдохнул разбойник, когда его намертво прижали локтем, будто прибив гвоздями, - Ублюдок, да кто же!.. – однако договорить он не успел – его лицо тут же накрыла окровавленная ладонь, а сам демон прижался к нему чуть ближе, так, чтобы его губы оказались у самого уха Змееяда. - Время идет, - еле слышно прошептал он мокрому от ужаса бандиту, и даже позволил себе на мгновение насладиться промелькнувшим у того в глазах ужасом, прежде чем с тихим щелчком освободил скрытый клинок. Тусклая серая сталь жадно впилась в горло врага, забрызгивая владельца кровью, но он даже не моргнул, продолжая проворачивать лезвие в ране, пока, наконец, не решил, что с него достаточно – и, разжав руки, не позволил мертвому телу – не Змееяду, убийце и грабителю, не бывшему телохранителю одного из давным-давно забытых иерусалимских вельмож, и даже не рыцарю, когда-то явившемуся в Святую землю за Гробом Господним – грузно осесть на липкую бурую землю. - Покойся с миром, - негромко сказал убийца, опускаясь рядом и легко, самыми кончиками пальцев касаясь широко распахнутых глаз… после чего невозмутимо поднялся на ноги, выпрямившись во весь рост и, казалось, напрочь забыв о том, что только что он оборвал, без малого, десяток человеческих жизней. Только его правая рука, видно, более памятливая, чем остальное тело, еле заметно дрогнула – так обычно встряхивается после долгой неподвижности человек, стремясь вернуть мышцам утерянное тепло. Быстро, резко, коротко – и серый клинок, все еще торчавший из сжатого кулака, затрепетал, сбрасывая со своей матовой поверхности капли крови. Эти алые, алые капли…

* * * * *

Грязь. В липкую, цепляющуюся за ноги грязь превратились избитые копытами боевых коней дороги, и, сколько ни пыталось ее высушить тусклое зимнее солнце – она оставалась все такой же вязкой и черной, как хорошая плодородная земля, готовая принять и взрастить брошенные в нее семена… Только какое семя добровольно падет на землю, пропитанную кровью? Какая жизнь расцветет там, где до сих пор не затих рев войны?..

* * * * *

С наступлением ночи на портовый город Акру опустилась долгожданная тишина: замолкли торговцы на улицах и глашатаи на площадях, перестали вымаливать деньги нищие и пьяницы, заползли в свои убежища воришки-карманники и прочие скромные труженики плаща и кинжала, так что благословенный покой нарушали лишь топот стражников, словно поставивших своей задачей вдолбить камни мостовой в землю, нестройный хор последних забулдыг, вышвыриваемых из закрывающихся харчевен… …да гулкий, разлетающийся на многие мили вокруг звук шагов по воде – впрочем, учитывая, что его источник располагался глубоко под Акрой, едва ли стоило беспокоиться о нарушении сна у горожан. И последний факт абсолютно не придавал бодрости Морису Деко, ведь именно он был одним из двух мужчин, что сейчас пробирались по тайным туннелям прямиком в крепость тамплиеров. Ибо, в общем-то, трудно оставаться в прекрасном расположении духа, если посреди ночи плетешься по полузатопленной каменной кишке, освещаемой чадящим факелом, а за тобой, след в след, идет человек, которого в этой жизни ты бы предпочел никогда не встречать. Который, судя по всему, в темноте видит не хуже кошки, ноги ставит так, словно шествует по пушистому персидскому ковру, не издавая ни единого лишнего звука, а его правая рука неотрывно покоится на шее проводника – и тот вздрагивает всякий раз, когда чувствует на коже мертвенный холодок механизма скрытого клинка. До этого ему ни разу не доводилось видеть это страшное оружие в действии, но рассказов бывалых офицеров оказалось вполне достаточно, и теперь любой посторонний шум, будь то стук капли о воду или цокот крысиных когтей, заставляет его мгновенно покрываться холодным потом, ожидая, что вот-вот ему в позвоночник вонзится острое серое лезвие… Он был тамплиером слишком долго, чтобы не знать, кому оно может при-надлежать. Убийце. Чудовищу. Ассасину. За что же, Господи?.. - …За что?! Но небо, блеклое серое небо, нависшее над Акрой, не торопилось давать ответы. Разумеется, скромный служитель рыцарей Храма и не надеялся на то, что ангелы спустятся к нему, грешному, из-за туч, или клубящиеся в преддверии грозы облака внезапно осенит лик Святой Девы, но все же безразличие сверху, помноженное на равнодушие снизу, заставило едва сдержать обиженные слезы, пока он выбирался из помойной кучи. Благородные «сэры», отправившие его в это царство очистков и блевотины, уже скрылись где-то за углом, очевидно, побрезговав добивать скулящего от страха младшего помощника какого-то там скромного крепостного сержанта, но Морис решил не рисковать и, торопливо отряхнув одежду, направился в противоположную сторону – туда, где располагался бедняцкий район Акры, самое грязное и неприятное место во всем городе. Единственным его достоинством был тот факт, что рыцари туда обычно не ходили, так что, в кои-то веки, Морис мог рассчитывать хотя бы на тень людского уважения, благо, тамплиерскому кресту грязь и помои были не страшны. К тому же, большинство жителей Акры с трудом отличали испанца от англичанина, и им было невдомек, что полукровка-француз, зачатый во время одной из пограничных стычек между войсками Филиппа II и одним из германских герцогств, не может надеяться не то, что на титул рыцаря – даже на возможность стать пажом, и до конца дней своих обречен подчиняться тем, кому в плане происхождения повезло несколько больше. Впрочем, как он сам не уставал себе напоминать, могло быть и хуже. В конце концов, пусть и скромное, но место под боком у тамплиеров давало ему кров, еду и защиту, тогда как многим другим бедным ополченцам, отправившимся в Святую землю за Гробом Господним (и богатствами Востока, разумеется) остались лишь заваленные трупами поля сражений да жалкое попрошайничество в надежде скопить хоть малую толику денег и вернуться, наконец, в родную Европу. Сам Морис о возвращении пока что не думал – пока был сыт, одет, а в кармане звенели мелкие деньги – так что, расправив плечи (хотя что толку – судя по всему, его бабка по отцовской линии якшалась с крысами, и вместо могучих телес братьев матери Морису достались тонкие косточки захудалого французского дворянина), он зашагал по сочащимся грязью улицам, не без удовольствия ловя на себе частью тревожные, частью недовольные, а частью – и откровенно испуганные взгляды. Да, влияние тамплиеров в Акре все еще было велико, а наличие, пусть и дрянного, короткого меча на боку любому человеку придавало значимости, так что здесь, в самом сердце городских трущоб, Морис мог с полным на то право ощутить себя важной персоной… По крайней мере – до тех самых пор, пока проходящий мимо бугай неопределенной наружности не дернул его за плечо, отправляя все остальное тело в незапланированный полет до ближайшего темного проулка. На ногах Морис, естественно, не удержался – не помог даже довольно тяжелый поддоспешник – и кубарем покатился по земле, инстинктивно прикрывая голову руками. Меч он и не пытался вытащить – судя по масштабам проблемы, поганая железка могла разве что раззадорить грабителей, так что он просто скорчился в грязи, молясь, чтобы немногочисленные медяки оказались достаточной платой за его жалкую жизнь. Ведь немногого же просит, Господи, немногого! Но все-таки – почему его до сих пор не начали бить?.. - Неудачный выдался сегодня день, верно? Чуть грубоватый, резкий голос, явно принадлежащий человеку, ни черта не смыслящему в французском, вывел Мориса из состояния оцепенения, заставив все-таки разомкнуть сцепленные на макушке ладони и приподнять голову, в полном изумлении уставившись на давешний проулок… только на этот раз абсолютно пустой, если не считать какого-то паломника в грязном коричневом плаще до самых пят, опирающегося на кривой дорожный посох. - А… а как же… - Если вы про тех негодяев, то их, верно, стражники спугнули, - странник слегка пожал плечами, после чего – вот уж диво! – протянул ему руку, - Вставайте, господин рыцарь. Негоже служителю Храма вот так в грязи валяться… Морис хотел, было, поправить, что он вовсе никакой не рыцарь, и едва ли когда-нибудь им станет… но подумал – и промолчал. В конце концов, никому хуже не будет, если один бедный странник Божий будет считать его кем-то большим, чем то, что он есть на самом деле. Пусть и ненадолго. - Э, да вы совсем на ногах не стоите, почтенный, - паломник, оказавшийся неожиданно мускулистым малым, неодобрительно осмотрел качающегося из стороны в сторону Мориса, - Вам бы сейчас не помешала кружечка хмельного… - Боюсь, что вы правы, благородный господин, - последний, глядя на танцующую под ногами землю, и впрямь чувствовал себя нехорошо, - А я как раз направлялся в одно славное местечко… не составите ли мне компанию? - Ну, отчего же и нет? – кажется, предложение оказалось дельным, - Это путешествие по морю совершенно меня уморило. Надеюсь, это недалеко? Я в первый раз в Акре, к тому же, мне постоянно кажется, что земля все еще качается под ногами… - Понимаю, - кивнул Морис, припоминая собственное путешествие в Святую землю, после которого он сам себе поклялся, что никогда, никогда и ни за что не ступит вновь на палубу плавучего гроба, по жуткой иронии судьбы называющегося кораблем, и, без особых стеснений оперевшись о своего попутчика, вразвалку потянул его в конец улицы, где располагалась «Мыловарня» - самая захолустная пивная во всей Акре. Конечно, то, что подавали в ней, пивом можно было назвать лишь с большой натяжкой (собственно, будучи трезвым, Морис не уставал гадать, из чего его варит ушлый хозяин – то ли из скисшего зерна, то ли попросту настаивает в бочках собачье дерьмо, обильно разбавляя его водой из сточных канав), но, увы, положение в Ордене не позволяло простому охраннику наслаждаться изысканными винами, сидя в цветущем саду в обществе прекрасных дев, так что Морис без лишних слов заказал полный кувшин местного… э-э, пойла и поплелся к дальнему столу, дабы незамедлительно приступить к уничтожению оплаченного. Пил он много и жадно, пользуясь недолгими моментами свободы, после которой обязательно придется вернуться в крепость, чтобы снова – «Да, сэр!», «Нет, сэр!», «Так точно, сэр!» - взамен выслушивая все, что только можно, о своей семье, матери и земле, породившей такого идиота на беду всем добрым людям… …а потому, когда его, уже изрядно набравшегося и недвусмысленно присматривающегося к побитой столешнице – сойдет ли за подушку?.. – совершенно благожелательно спросили о делах в Ордене, он не замедлил распустить язык, принявшись мало что не на полтаверны вещать об урезанных пайках, командоре с замашками тирана и вечном шуме воды на нижних уровнях… Почему шум? Как же, а туннель? Его построили мало что не в первую очередь, едва заложив фундамент… Большой? Да больше всего этого города, будь он – ик! – трижды проклят. Рыцари, видите ли, беспокоились о возможном нападении на крепость, вот и обеспечили себе путь отхода к порту и кораблям, дабы, если что, всегда иметь возможность удрать… Бывал ли там? Да вы просто издеваетесь – уж сколько раз нес эти бессмысленные караулы, стаскивал вниз мешки с провиантом на случай осады, проверял факелы и трутницы… И после этого утверждать, что старина Морис там не бывал?! Ах, не верите?.. Ну, так слушайте, господин хороший. Слушайте, слушайте! О входе, который без особой приглядки не отличишь от обычного канализационного стока – разве что по ржавой решетке, до того заросшей грязью, что ее проще нащупать, чем увидеть. О склизком каменном русле, по которому непрерывно стекает вода пополам с отходами. О полукруглом своде, сложенном из крупных валунов, покрытых комковатыми клочьями плесени, с которых капает… …и капает вода, порождая звонкое эхо в этих бесконечных каменных пере-ходах – кап, кап, кап! Когда его только притащили в подземелья, казалось, что этот мерный звук способен продолбить дырку в черепе, выпустив наружу душу и оставив ненавистным тамплиерам лишь безмозглое, истекающее слюнями тело. Собственно, если бы так и произошло, Дари, несмотря на «нечистую» смерть, обрекающую его на страшные муки в аду, был бы этому даже рад, ибо никакого иного способа досадить захватившим его рыцарям просто не видел. Те отнеслись к проблеме удержания строптивого ассасина в своих застенках совершенно серьезно, и теперь он круглыми сутками висел, точно коровья туша, на вбитых в стену цепях, которые не снимали с него ни днем, ни ночью. Будь он помоложе и поупрямей – погиб бы, отказываясь пить воду из ковша и жевать те сухие корки, что ему доставались, но он уже достаточно пожил на этом свете, и понимал, что пустой желудок – плохой советчик, а для побега нужны силы. Правда, каким именно образом выбраться из этой западни, он не представлял, но плох тот узник, что теряет всякую надежду на спасение, какой бы призрачной она ни казалась. Нет тюрьмы, из которой нельзя было бы сбежать, а Дари, мастер-ассасин и личный ученик самого Наставника, повидал их достаточно, чтобы не раз убедиться в этом правиле. До возвращения магистра тамплиеров, который пожелал лично заняться «мерзким еретиком», оставалось еще несколько дней, и до тех пор остальные рыцари его не тронут, опасаясь вызвать гнев хозяина, так что у него просто-таки неприлично много времени для того, чтобы придумать, как отсюда улизнуть. В конце концов, случиться может все, что угодно – обвалится часть стены, на крепость нападет вражеская армия… Или вот, скажем, стражники, как целый табун лошадей, примутся бегать по коридорам, мешая честным узникам спать! Правда, очнувшийся от дремы Дари был скорее заинтригован, чем разозлен неожиданной побудкой – все же не столь часто в крепости случался такой переполох – но остался висеть неподвижно, прислушиваясь к картавому говору и силясь сообразить, что же там стряслось. Получалось плохо – мало того, что в этом варварском наречии он понимал чуть больше, чем ничего, так еще и стражники, явно не принадлежащие к благородному сословию (иначе давно были бы рыцарями), через слово сыпали ругательствами, окончательно сбивая его с толку. Впрочем, в какой-то момент он и сам сообразил, в чем дело – когда, вместе со слабым током воздуха до него донесся едва ощутимый, но, тем не менее, легко опознаваемый запах дыма. Пожар? Нет, самому факту он не слишком удивился – каким бы поверхностным ни было его знакомство с крепостью, он успел приметить, что тамплиеры явно предпочитали для внутренних строений дерево, а не камень, и если не сооружали дома целиком из тесаных бревен, то, по меньшей мере, внутренняя отделка их твердынь была кедровой или, еще лучше, из крепкого сирийского дуба – однако насторожился, и, на всякий случай, слегка подвигался в своей «распялке», проверяя, насколько послушны ему мышцы. Если пожар распространится, ценного узника обязательно решат вывести наружу, и тогда… возможно, у него появится один крошечный шанс… Додумать мысль он не успел – на двери камеры с ужасающе знакомым визгом отодвинулась в сторону железная пластинка, закрывавшая смотровое окошко, и ассасин тут же опустил голову и расслабился, всем своим видом демонстрируя не вполне здоровый, но крепкий сон. - Спит, fils de pute, - не очень внятно высказался один из стражников, и Дари про себя заметил, что если ему посчастливится увидеть свой клинок у шеи этого бугая, перед смертью он все же выпытает у него, что это за загадочное «дёпют». Пока же он продолжал тихо висеть в своих кандалах, полностью равнодушный к окружающему миру, и слушая, как спорят охранники за дверью… до тех самых пор, пока яростная речь одного из них не сменилась на удивление знакомым булькающим хрипом. Метательный нож?! Откуда… Ох ты ж… об дверь. И в следующий миг – тихий, еле уловимый щелчок, после чего – смачный шлепающий звук, с которым сталь вонзается в живую плоть. Последний свистящий всхлип… и тишина. Уже привычный звук трения клинка о детали механизма, возвращающие его в исходное положение. Звон ключей. Окошко на двери осталось открытым, так что Дари, пользуясь светом горящего в коридоре факела, даже сумел заметить мелькнувшую черно-белую тунику рыцаря… Рыцаря? Тамплиера? Ассасин напрягся всем телом, готовясь к неизвестности. Что, во имя бороды Наставника, здесь происходит?! - Только без глупостей, - негромко предупредил его по-арабски хрипловатый голос, - Я вхожу, - и, спустя несколько скрипучих поворотов ключа, дверь в камеру распахнулась, явив глазам залитый кровью коридор, две пары неподвижно лежащих сапог и высокого парня в кое-как натянутой одежде прислужника тамплиеров, уже порядком истрепанной. Кажется, он заметил, какими волчьими глазами смотрит на него узник, поскольку тут же поднял вверх раскрытые ладони, демонстрируя мирные намерения – и скрытый клинок, прячущийся под правым предплечьем. - Я не враг тебе. - Кто ты? – внезапно возросшее освещение сыграло дурную шутку, и Дари, уже пару недель пребывающий в вечном полумраке, недовольно сощурился, прогоняя слезы, - Как ты сюда попал? - Я отвечу на все вопросы, как только мы уберемся отсюда, - вошедший уже перебирал ключи, явно разыскивая среди них тот, что отпирал кандалы. - Вон тот, с костяным кольцом. - Понял, - кивнул незнакомец, опускаясь на одно колено. Работал он довольно грубо, а заржавевшие от сырости замки никак нельзя было назвать послушными, так что пленнику пришлось вволю пошипеть от боли, пока, наконец, злосчастные кольца не разомкнулись. Судя по недовольному хмыканью, после знакомства с ними лодыжки ассасина выглядели не лучшим образом, однако лично полюбоваться на свои конечности Дари не успел – ручные кандалы оказались более покладистыми, и, едва разомкнулся последний замок, тело, уже успевшее привыкнуть к поддержке цепей, безвольно рухнуло на подставленные ладони. - Проклятые ноги… - Не дури, - кажется, тюремная диета сказалась на нем не лучшим образом, если уж этот сопляк даже не согнулся под его тяжестью, - Хватайся за меня. - Идиот, оба погибнем! - Разумеется, - невозмутимо фыркнул тот, слегка нагибаясь и подставляя загривок, - Только не здесь. Хватайся. - В таком случае дай мне ножей, - безапелляционно заявил бывший пленник, - Может, ходить я и не могу, но сражаться еще в состоянии! - Возьми, - кажется, спаситель ждал такого требования, поскольку пояс с… сколькими, десятью? Аккуратно работаешь, мальчик! – метательными клинками тут же лег в руки старшего ассасина. Делать нечего – пришлось, подавив в себе гордость, хвататься за широкие, пусть и излишне жилистые плечи, силясь устроиться на твердой, как горный хребет, спине. Младший терпеливо дождался, пока он перестанет возиться, после чего без лишних вопросов вышел из камеры и стремительным шагом двинулся куда-то влево, постепенно забирая наверх. Пару раз им встретились стражники, но, судя по всему, переполох в крепости уже достиг таких масштабов, что даже если б все узники внезапно выбежали из своих камер – никто бы не заметил, так что оба ассасина беспрепятственно пробирались по каменным коридорам, в которых уже весьма отчетливо воняло гарью. - Твоих рук дело? – чтобы уберечь легкие, пришлось закрыть лицо рукавом, а в таком положении оказалось чрезвычайно удобно задавать вопросы. Младший не ответил – только, чуть повернув голову, одарил его злой ухмылкой, после чего вслед за очередным всполошенным патрулем выскочил во внутренний двор крепости, объятый рыжими отсветами пламени. Западная его половина уже полыхала, а огонь все не торопился униматься, жадно приглядываясь к соседним зданиям, так что солдатам, направляемым жесткими приказами офицеров, приходилось не столько тушить пожар, сколько обливать водой еще целые постройки, надеясь спасти их от уничтожения. Дополнительный хаос вносили мечущиеся по двору лошади – громадным рыцарским жеребцам, видимо, удалось вырваться из горящих конюшен до того, как те рухнули, и теперь, точно разгневанные духи, они носились между людьми, сбивая их с ног и отчаянно молотя копытами, пока жадные искры жалили им холеные бока. На мгновение Дари даже ощутил смутное чувство жалости – наставник всегда поговаривал, что не дело бессловесным тварям платить за людские грехи – но потом один из скакунов, гигантский зверь с вытаращенными глазами и развевающейся гривой, помчался прямо на них, норовя втоптать в землю, и жалость ушла, сменившись невнятной руганью, когда несущий его парень шарахнулся в сторону, пару раз перекатившись через плечо и встав на ноги аккурат перед одним из тамплиерских офицеров. С ног до головы покрытый копотью, он что-то заорал им, тыча пальцем куда-то в дальний конец двора, но мгновением спустя уже схватился за горло и, захрипев, осел наземь, выплеснув из себя клокочущий фонтан крови. - Между прочим, он приказал мне нести тебя в лазарет, - невозмутимо заметил младший, выдергивая метательный нож из-под подбородка рыцаря и передавая его старшему. - Премного ему благодарен, - саркастически откликнулся тот, морщась от боли в запястьях, на которых кандалы оставили зловонные полосы содранной кожи. Сожалеть о гибели одного из тех людей, что держали его в цепях, как собаку, он не собирался. Как, впрочем, и объяснять это младшему… тем более, что других проблем хватало – скажем, резким тычком заставить своего носильщика наклонить голову, попутно не сломав ему шею. И успеть, пока тяжелая арбалетная стрела не вонзилась аккурат в лохматый затылок, так как стрелять в ценного пленника никто не торопился, а вот в его невесть откуда взявшегося спасителя – это пожалуйста, это в любое время дня и ночи. - Быстро опомнились, - рыкнул младший, которого лишь своевременно выставленные руки спасли от позорного падения лицом в грязь (Дари не слишком-то нежничал), после чего, так и не разогнувшись, он бросился бежать. За их спинами раздались тревожные крики, и хотя во дворе крепости царило сущее безумие, кто-то их, судя по всему, услышал – бегущий во весь опор ассасин едва успел отпрыгнуть, как о камни у его ног зазвенели наконечники стрел. Одна из них все-таки зацепила ему бедро, рванув тонкую ткань и окрасив болтающийся лоскут жарким цветом крови, но юноша даже не поморщился и ни на мгновение не сбавил темп… только вот левая его рука, свободная от наруча со скрытым клинком, метнулась к поясу, плавным движением выхватив из ножен короткий серебристый клинок с выгравированной вдоль лезвия охотящейся змеей… …который старый Халис бережно извлек из промасленной ткани, в которой тот хранился на самом дне его сундука. Над шумным Иерусалимом нависла пыльная, жаркая ночь, и теперь лишь робкое пламя свечи отделяло прохладное чрево убежища от бесчинства пустыни, неустанно засыпавшей вечный город ордами свистящих песчинок. Халис давно привык к причудам погоды – в конце концов, с тех пор, как Наставник сделал его рафиком, прошло уже семнадцать лет – и даже научился находить в них своеобразное очарование, но все же иногда он скучал по невозмутимой тишине Масиафа. По горам, оплетенным едва заметной сеточкой зелени, по рекам, в чьих водах не найдешь и следа грязи, по угрюмому черному замку, настороженной птицей взирающему на всякого, кто впервые увидит его с ближайшего перевала. Масиаф, Масиаф. Халис родился там, в деревне у подножия крепости, хотя никто не знал ни того, кто его отец, ни откуда пришла его мать, бедно одетая женщина с усталыми глазами. Сама она, к слову, так ничего о себе и не рассказала – едва разрешившись от бремени, тут же отдала душу Богу, оставив новорожденного сына круглым сиротой… и недолгим был бы его жизненный путь, кабы днем ранее не случились роды у Алии, жены деревенского торговца фруктами. Ее долгожданный ребенок, зачатый после многих лет бесплодия, родился мертвым, а мать с тех пор лежала в жестокой горячке, отчаянно моля принести ей ее малыша, и, пользуясь отсутствием в деревне отца, сердобольные женщины, в конце концов решили-таки подложить сироту в так и не узнавшую тепла детского тельца колыбельку. Алия, не заметив подмены, вскоре пошла на поправку, и к тому времени, как торговец вернулся домой, она уже вовсю ворковала над довольным, пускающим молочные пузыри ребенком. И, должно быть, так бы никто и никогда не узнал об истинном происхождении Халиса, если бы того, подросшего, не угораздило сцепиться с другим деревенским мальчишкой. Причин ссоры выяснить так и не удалось, однако банальная стычка окончилась трагедией: оступившийся на краю обрыва соперник Халиса, не удержав равновесия, рухнул вниз и насмерть разбился о скалы. В общем-то, даже в этом случае все могло обойтись – подобное случалось и раньше, так как, сколько ни предупреждай детей об опасности игр у обрывов, все равно найдутся слишком смелые (или слишком глупые), чтобы нарушить запрет – но, по иронии судьбы, матерью погибшего оказалась одна из тех женщин, что много лет назад укрыла происхождение Халиса и подарила ему надежду на жизнь… а теперь, обезумевшая от горя, едва не поставила на ней крест. Змеиное отродье, вопила она, стоя над разбитым телом своего ребенка, шайтанский выродок, принесенный шлюхой им всем на беду! Конечно, крикунью быстро уняли, но зерна были брошены в благодатную почву, породив еще больше бед: сперва «отец» Халиса, усомнившись в верности супруги, обвинил ее в измене, и от побивания камнями несчастную женщину спасло лишь то, что, не выдержав потрясения, она слегла и уж больше не встала, а сам торговец, узнав, что она ничего не знала и ни разу его не обманула, в отчаянии покинул деревню, где его больше никогда не видели. Таким образом Халис уже во второй раз за свою недолгую жизнь остался без родителей, и, и, должно быть, в конце концов ушел бы, куда глаза глядят, на верную гибель… если бы разрешить запутанное дело не пригласили самого Старца Горы. Вот тогда-то Халис впервые и увидел его. Признаться честно, несмотря на титул, Наставник был еще совсем не стар – ему едва исполнилось сорок – но единственного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: перед тобой повелитель ассасинов, человек, которого любили и уважали здесь, в Масиафе – но которого смертельно боялся весь остальной мир. Человек, по единому приказу которого любой торговец, визирь или сам султан мог расстаться с жизнью, даже не успев понять, что произошло, стоял перед ними – невысокий и хрупкий, как сухая былинка, с чуть седеющими волосами и внимательным взглядом серо-голубых глаз. Он пришел к ним один, без сопровождения, которое, вроде бы, полагалось такой важной фигуре, и совершенно невозмутимо присел на край деревенского фонтана, по очереди выслушивая каждого из собравшихся. Халису слова никто давать не собирался – слишком тот был мал, чтобы решать свою судьбу, но в конце концов, к всеобщему удивлению, Наставник обратился и к нему. - А чего хочешь ты, Халис?.. Он ответил. И ответил честно. А Мастер лишь улыбнулся в ответ. С того дня он и стал учеником ассасинов. Но никогда – и будучи просто новичком, Змеенышем, как его повадились звать в деревне, и став мастером, Змеем, безжалостно разящим врагов Братства – не забывал, кто он. Кем был. И кем, в конце концов, стал. - Время идет, - еле слышно пробормотал он про себя, поглаживая сверкающую сталь и любуясь узором из переплетающихся в ее глубине светлых и темных линий. Рукоять, выточенная из слоновой кости, удобно легла ему в руку, как и двадцать лет назад, когда этот клинок поразил своего предыдущего хозяина – последнего и самого опасного противника старого ассасина. Победой в том бою Халис заслуженно гордился, а клинок хранил в доме, как память – о Змееныше, чью жизнь его собственное прошлое сумело так внезапно и неисправимо поломать, о Змее, что из крови и пепла настоящего сумел соткать себе новое имя, превратив презрительную кличку в прозвище, от которого неизменно тряслись поджилки у его врагов, и о себе самом – Халисе ибн Хэйе, которому осталось уже не так много, чтобы гадать о будущем, но который жил в неизменной уверенности, что, каким бы оно, это будущее, ни было – он создаст его сам, своими нынешними поступками, и в таком случае ему не будет за него стыдно. А потому, не давая воображаемому противнику времени опомниться, он резко крутнулся вокруг собственной оси, заставив меч описать плавную дугу… …поднырнув под край койфа и слегка задев горло сунувшегося к ним тамплиера – слегка, но чуть погодя металлическая сетка уже окрасилась брызнувшей во все стороны кровью, а излишне ретивый рыцарь, захрипев, покатился вниз по лестнице, сбивая своих же товарищей с ног и посылая прямиком в клокочущую глотку ада. Огонь не собирался ждать, пока стража изловит беглого ассасина, и большая половина крепости уже была объята пламенем до самых крыш, но, судя по всему, гнева своего магистра тамплиеры боялись больше, чем какой бы то ни было стихии, так что, едва сообразив, что их законную добычу уводят у них из-под носа, тут же бросились в погоню. Особо опасных противников среди них было мало – Третий крестовый поход серьезно проредил ряды Ордена, так что для защиты большей части своих владений им пришлось прибегнуть к помощи второсортных наемников, каких немало развелось после того, как был подписан мирный договор между Ричардом Львиное Сердце и Салах ад-Дином – но они давили числом, ведь ассасинов было всего двое, при этом один из них вскоре остался без оружия, и теперь, проклиная все на свете, мог служить лишь живым щитом, пока его, уже заметно пыхтящий, брат пробивался наверх по крепостной стене. Только там у него еще был шанс сдержать наступающих, так как узкая лестница не давала пространства для маневра, но Дари уже начал изрядно сомневаться: вот заберутся они на стену – и что дальше?! - Я думал, у тебя есть план! – проорал он прямо в ухо Зейбу, пользуясь тем, что тот, уворачиваясь от шальной стрелы, нырнул за стоящую перед ними бочку для дождевой воды. - Он у меня и был! – тут же огрызнулся младший ассасин, явно недовольный упреком, после чего, пользуясь моментом, ударом ноги спихнул ненадежное укрытие (воды в бочке оказалось немного) вниз. Особо масштабных разрушений она не вызвала, но успела порядком раскидать тамплиеров, дав беглецам время миновать последние ступени и оказаться на деревянном настиле, формирующем боевой ход на вершине крепостной стены. Ветер, дующий с моря, тут же взъерошил им потные волосы, оттеснив запах дыма и гари, но, судя по яростным крикам, доносящимся снизу, облегчение обещало стать на редкость мимолетным… особенно учитывая тот факт, что прямо перед ними в настиле зияла громадная дыра, словно туда угодил огромный камень, выпущенный из катапульты. Единственного взгляда на этот провал оказалось достаточно, чтобы понять: на такое расстояние не прыгнет даже взрослый натренированный ассасин, не говоря уж об измученном мальчишке, да еще и с тяжелым грузом за спиной, и, кажется, оба – и «мальчишка», и «груз» - поняли это одновременно. - Что ж, похоже, наша новая встреча окажется даже короче предыдущей, - натянуто усмехнулся Дари, - Спасибо, что попытался спасти меня. - Еще пытаюсь, - буркнул Зейб, лихорадочно оглядываясь по сторонам. - Брось. Отсюда нет пути – либо назад, либо в огонь. Так что можешь оказать мне последнюю услугу и дать нож? Хочу прирезать пару этих ублюдков, прежде чем небеса призовут мою… - Ты плавать умеешь? - Что? - Спрашиваю, ты плавать умеешь?! – ореховые глаза парня смотрели прямо на него, и, должно быть, все это были шутки клокочущего за ними пламени, но Дари мог поклясться, что разглядел в них некий бешеный огонек. - Да, но… Нет, ты же не думаешь!.. - Уже подумал, - по-волчьи, показав зубы, улыбнулся ассасин, забираясь на сложенные у стены доски (помост так и не починили, лентяи…), а уж потом – на каменный зубец, достаточно широкий, чтобы не только стоять на нем, но и станцевать! На мгновение у Зейба, по телу которого уже начал разливаться легкий жар безумия, даже возникла шальная мысль «порадовать» тамплиеров яростным боевым танцем, подсмотренным им во время недавнего задания в Александрии, но потом пыхтящий ему в ухо Дари и, того пуще, запоздалая стрела, едва не сорвавшая с головы клок пепельных волос, напомнили, что времени почти не осталось – и, изо всех сил оттолкнувшись ногами от твердого камня, он раскинул руки и рухнул вниз. В бездну. Ветер, до этого бивший в лицо и казавшийся просто-таки ощутимо плотным, тут же прорвался, будто мыльный пузырь, и ассасин почувствовал, что стремительно набирает скорость, летя сквозь темный ночной воздух, к разбушевавшемуся морю. Он хорошо успел изучить его перед тем, как лезть в крепость, и знал, что с этой стороны твердыня тамплиеров неприступна – вся изрезана причудливыми подводными скалами, что при случае могли вцепиться даже в брюхо небольшому коггу, не говоря уж о тяжелых роундшипах – и, планируя спасение брата, совершенно не рассчитывал на этот путь к отходу… а теперь, расслабленно летя сквозь темноту навстречу неизвестности, он не думал ни о чем. Ни о скалах, чьи голодные клыки поджидали их где-то внизу, ни о Дари, мертвой хваткой вцепившемся ему в плечи, ни даже о тамплиерах, чьи крики еще были слышны сквозь грохот прибоя – все мысли словно выпорхнули из его головы, подхваченные ветром, и он просто падал, позабыв обо всем… …пока, наконец, с громогласным плеском не вошел в воду. На его удачу, он успел сообразить, что обычное приземление на спину здесь не годится, но и без того удар был весьма чувствительным; вдобавок, море оказалось не просто холодным – ледяным! – и лишь возбуждение, все еще кипящее в венах, позволило ассасину довольно быстро опомниться и, перевернувшись, ошпаренным угрем рвануть вверх, за новым глотком воздуха. - Ты… просто… идиот! – в воду они вошли вместе, но потом Дари все же отпустил его, так что на поверхности они оказались рядом, и теперь ослабевший узник тамплиерских темниц отчаянно колотил руками, пытаясь удержаться поблизости и не пойти на дно, - О чем ты вообще… ду?!.. – однако закончить свою тираду он не успел – очередная волна, решив, что хорошего помаленьку, основательно его притопила. Вдобавок, буря, похоже, решила не на шутку разыграться, так что, едва успев выдернуть отплевывающегося товарища из воды, Зейб тут же погреб вдоль берега, сипло постанывая от боли в перетружденных мышцах и без малейшего зазрения совести пользуясь течением, которое еще не успел перелопатить надвигающийся шторм. К счастью, их безумный прыжок… хорошо, хорошо, его безумный прыжок со стены не остался незамеченным – ведь изначально он планировал выбраться из крепости через небольшую потайную дверь в задней части стены (спасибо их информатору, некогда бывшему архитектором и знающему о подобных хитростях), так что неподалеку от нее должны были ждать несколько помощников, готовые, в случае чего, прикрыть его отступление. Как ни странно, они не проворонили сумасшедшего предводителя, решившего поиграть в зимородка, и, мгновенно сообразив, чем грозит купание в ночном море, тут же отправились навстречу. В общем, очень скоро измученные, избитые, покрытые ранами и ссадинами, но вполне себе живые беглецы уже отогревались у разведенного костра (его устроили под прикрытием скал, хотя можно было и не стараться – судя по всему, тамплиерам сейчас было определенно не до того, чтобы любоваться пляжем), кутаясь в шерстяные плащи и чувствуя, как, наконец, спадает то немыслимое напряжение, в котором прошла вся эта ополоумевшая ночь. И ученики могли сколько угодно засыпать их вопросами, попутно стараясь не передраться за право подать чашу с согревающим напитком – ни Зейб, ни даже язвительный Дари не находили в себе ни малейших сил на то, чтобы удовлетворить их любопытство, и если старший ассасин еще умудрялся как-то огрызаться, силясь призвать «птенцов» к порядку, то Зейб едва ли даже слышал, о чем они там щебечут – просто лежал, откинув голову и глядя, как горит крепость тамплиеров, как рушатся в ее неприступных пределах подгрызенные огнем стены, как отчаянно ржут кони и кричат сгорающие заживо люди. Он молчал. Не пытался убедить себя, что война есть война, не вспоминал, как крестоносцы жгли деревни мусульман или как сарацины нападали на беззащитные караваны «неверных» – он просто смотрел на плоды своих деяний, и лицо его оставалось невозмутимым, будто он уже забыл, кто обрек всех этих людей на столь бессмысленную, бесславную кончину. Он молчал – и лишь тихо вздрагивал, когда, принесенные порывистым ветром, на него, кружась, опускались рваные клочья пепла. Эти серые, серые клочья…

* * * * *

Пыль. В невесомую, обжигающую легкие пыль превратились тела павших, и тщетно сжигал ее полуденный летний зной – она оставалась все такой же плотной и жирной, как драгоценный древесный пепел, готовый накормить молодую поросль акаций, успевшую вытянуться из изуродованной земли… Только какое дерево добровольно вберет пепел, порожденный смертью? Какая жизнь возродится там, где до сих пор бродят призраки умерших?..

* * * * *

Растолстевшее солнце уже вовсю приглядывалось к поросшим кустарником склонам гор, когда Джалал, небогатый, но успешный купец из Дамаска решил, наконец, устроить привал. До полной темноты оставалось еще довольно много времени, но по заповедной мудрости караванщиков за один утренний час давали два вечерних, и уж лучше было наверстать упущенное с рассветом, чем сейчас рвать жилы, карабкаясь на бесконечные дорожные подъемы. К тому же, место для отдыха попалось очень уж хорошее – на речном берегу, осененном кронами деревьев, вытоптанная земля под которыми свидетельствовала о том, что они уже не в первый раз дают пристанище усталым путникам. Взмыленные кони, почуяв воду, тут же насторожили уши и с новыми силами потянулись к реке, а возницы, против обыкновения, не стали сдерживать их пыл, давая дозорным время осмотреться и убедиться, что поблизости не засел отряд разбойников, только и ждущий подходящего момента. До Масиафа оставались всего-то сутки пути, а любой, даже самый отчаянный головорез знал, что собирать дань на землях ассасинов – заведомо гиблое дело, так что за всю дорогу по горам караванщикам ни разу не пришлось не то, что обнажить оружие, но даже увидеть своего единственного сопровождающего встревоженным. Вот и на этот раз худощавый мужчина лишь слегка кивнул, давая «добро» на стоянку, а погонщики уже защелкали поводьями, сноровисто составляя повозки в круг. Чуть погодя расседланные кони, под лихие крики мальчишек, ринулись к ближайшей заводи, готовые вспороть ее мокрыми от пота телами, а оставшиеся на берегу взрослые, посмеиваясь, начали доставать теплые попоны и шерстяные одеяла – к ночи, да еще и у воды, воздух обещал стать совершенно ледяным, а взятое из Дамаска топливо уже подходило к концу, так что надежды на то, что костер продержится до утра, почти не оставалось. Впрочем, люди Джалала не привыкли унывать, и уже заключали споры, у кого из них поутру окажется самый красный нос, так что, оставив их готовить ужин и устраиваться на ночлег, сам купец отошел в сторону – туда, где под одиноко растущей смоковницей паслась, фыркая от удовольствия, тощая буланая кобыла, да сидел, прислонившись к корявому древесному стволу, ее неразговорчивый хозяин. Надо признать, когда Джалал впервые увидел этого человека, то сперва решил, что «доверенный» из Дамаска решил тонко пошутить, прислав на встречу вместо знаменитого Зейба, ассасина-полукровки, именем которого уже впору было пугать маленьких детей, уличную метлу, с какой-то радости обряженную в плащ с белым капюшоном. Да, выглядел страшный ассасин далеко не так пугающе, как его описывала молва – слишком высокий, слишком худой для своих… сколько ему – лет тридцать, больше? Когда, частью из уличных сплетен, а частью и из более доверенных источников, Джалал слышал в сотый раз пересказанную историю о дерзкой вылазке в крепость тамплиеров в Акре, всякий раз ему представлялся ловкий и изящный хищник, дикий кот в человеческом обличье, способный бесшумно проникнуть в самое сердце вражеского логова и выбраться оттуда живым… но этот? Небрежная заготовка, не перенявшая ни звериной мощи отца, ни благородного изящества матери – нескладный, по-мальчишески угловатый мужчина, даже мешковатая одежда которого не могла скрыть широкие кости, на которые кто-то особо глумливый вкривь да вкось намотал обрезки корабельных снастей! Впрочем, все косые взгляды и скептические смешки – как же, ждали волка, а получили переростка-щенка! – прекратились, стоило ассасину отлепиться от каменной стены, которую он до этого подпирал, и двинуться им навстречу, безошибочно выделив нужных ему людей из окружающей толпы. Кажется, он не особенно торопился – не расталкивал народ и не пихался локтями, прокладывая дорогу, но как-то так получилось, что сквозь людную базарную площадь он прошел, как нож сквозь масло, и через несколько мгновений уже застыл перед Джалалом, сложив руки на груди и внимательно разглядывая его из-под вышитого кончика капюшона… …совсем как сейчас, когда, услышав приближающиеся шаги (или, что вероятнее, просто придав им должное значение), он медленно поднял голову, тут же заставив далеко уже не молодого купца споткнуться, натолкнувшись на пронзительный, оценивающий взгляд этих холодных глаз. - Славный вечер, верно? – впрочем, Джалал не был бы торговцем, если б не умел быстро приходить в себя от потрясений – а их в его жизни всегда было немало, - Не возражаешь, если я посижу рядом? Мгновение молчания – и ассасин, слегка пожав плечами, отвернулся, точно найдя что-то до ужаса интересное в поросшем олеандром склоне горы… или он разглядывал бабочек, порхающих над цветами? Или – охрана есть охрана! – следил за поворотом дороги, убегающей куда-то на закат?.. - Знаешь, - Джалал уже привык к его неразговорчивости, поэтому не удивился, и тут же присоседился на торчащий из земли древесный корень, что казался более подходящим для его старых костей, нежели каменистая горная земля, - я не в первый раз имею дело с Орденом, и на своем веку повидал многих твоих братьев, но, когда я увидел тебя в первый раз… кхе. Ты не обижайся, но, клянусь сандалиями Пророка, если б я не знал, что ты… - …не причастен к смерти Халиса – убил бы на месте. Голос Дари, внезапно прозвучавший в опустевшем без рафика иерусалимском убежище, заставил Зейба вздрогнуть до кончиков пальцев, но отвечать он не стал – лишь еще ниже пригнул голову. Он ведь и сам понимал, что виноват. Если бы он в тот вечер согласился остаться в убежище… Если бы не ответил на крик о помощи, прозвучавший из переулка… Если бы дрался отчаяннее… хотя нет, он и так показал все, на что способен замученный одиннадцатилетний подросток, стоя против десятка взрослых мужчин. Но вдруг ему удалось бы еще хоть что-нибудь!.. Тогда Халис, единственный человек на этом свете, что сумел на эти короткие несколько дней подарить ему ощущение искренней заботы, был бы еще жив. И осталась бы пустой одинокая могила на городском кладбище. И Зейб смог бы еще много-много раз приходить сюда, чтобы его встретили скрип пера, шорох пыльных страниц – и ворчливый, но нисколько не злой голос, интересующийся, кого это шайтан принес на его бедную старую голову… - Но это был не ты, - тем временем выдохнул Дари, то ли с облегчением, то ли с досадой… или ни с тем и ни с другим, - Не ты, шайтан побери, но из-за тебя этот старый дурак полез прямиком в петлю! Отправился в когти этого ублюдка, хотя сам уже столько лет не позволял себе прихлопнуть тварь страшнее мухи – и ради чего?! – его яростный, кипящий голос ожег Зейба, точно раскаленное железо, и хотя он вздрогнул, но не съежился, как бывало, от страха – напротив, он как-то внезапно вытянулся, во весь свой еще невеликий рост, и прямо посмотрел страшному ассасину в глаза. После чего задрал голову, обнажив тонкое жилистое горло. Он был готов к смерти. Он уже видел, с каким невиданным мастерством работает клинок этого человека – залитый кровью переулок до сих пор снился ему в кошмарах, и хотя он ни капли не жалел убийц Халиса, само осознание того, что один-единственный ассасин умудрился отправить к праотцам целую банду разбойников, заставлял его замирать от ужаса – и дрожать от восторга. Если бы он только мог, так, как он! Если бы умел!.. Тогда, возможно, и Халис, и даже мама были бы еще живы. И они бы никогда не ушли из деревни, и не скитались бы, бездомные, по дорогам, и никакой Паленый не то, что руку на него поднять – косо взглянуть не посмел бы… Если бы он только был таким же, как он!.. Тогда он смог бы что-то изменить. Что-то исправить. В этом мире, где ненависть прошлого может уничтожить безоружного, едва таскающего ноги старика. В этом мире, где ненависть настоящего может убить беспомощного, едва научившегося махать кулаками ребенка. В этом мире, где ненависть будущего заставляет невиновного самого под-ставить горло под клинок убийцы. В этом странном, страшном мире… Если бы можно было найти причину всего этого и заставить ее исчезнуть… Но это невозможно. Проще умереть. Уснуть и не проснуться. Давай же, бей, ассасин. Твоя жертва не попятится. Не уклонится. Не закричит от страха, умоляя о пощаде. А после тех бандитов из банды Змееяда это убийство едва ли покажется тебе чересчур сложным… Он услышал, как заскрипел металл о металл. Как зазвенела стальная пружина, когда серое лезвие выглянуло из-под запястья, точно ядовитое жало… ну, что же ты медлишь? Бей, ассасин! - Бей… А потом раздался резкий, короткий щелчок, и в следующий миг тяжелая рука влепила ему крепкую затрещину – да такую, что Зейб, не удержавшись на ногах, покатился кубарем, точно получивший пинка щенок. И прежде, чем он успел понять, что случилось (и схватиться за горящее огнем ухо), его уже сграбастали за шиворот и вздернули на ноги… даже выше – во всяком случае, перекошенное от злости лицо Дари оказалось как раз напротив его собственного. - Убить тебя? – прорычал Змей-младший, кажется, вознамерившись одним взглядом предать его долгой и мучительной смерти, - Убить тебя, и это после того, как Халис, мать его, отдал за тебя свою жизнь?! И это после того, как этот идиот впервые в жизни попросил меня – меня, которого вырастил и на ноги поставил! – и о чем! Чтобы я, свиное рыло, позаботился о каком-то вшивом оборванце, если с ним что-нибудь случится! – из его глотки вырвался придушенный смешок, после чего он еще крепче прижал даже не пытавшегося сопротивляться Зейба к стене, - Нет уж, щенок, ты будешь жить, и пусть мою душу поглотит адское пламя, если я позволю тебе так просто сдохнуть! Так что, - тут он, наконец, разжал пальцы, позволив слегка ошарашенному мальчишке плюхнуться на пол, едва не отбив себе зад, - готовься – с рассветом мы покидаем город. Первое время придется двигаться и днем, и ночью, поэтому советую выспаться… Да, и еще, - уже повернувшись к наполовину собранным дорожным сумкам, он оглянулся через плечо, - не пытайся улизнуть. В Иерусалиме у меня везде глаза и уши, но, поверь, даже без их помощи я отыщу тебя хоть в султанских покоях, после чего это путешествие покажется тебе еще более неприятным, чем оно обещает быть на самом деле. Так что прояви благоразумие… - …и просто наслаждайся тем, что есть, - Джалал с улыбкой протянул палец, снимая с плеча присевшего на нем отдохнуть мотылька, - В наше смутное время это ведь не так просто, верно? – после чего, отпустив пестрое насекомое на свободу, он с покряхтыванием встал, после чего неожиданно наклонился, протягивая руку, - Этот мир и без того полон боли и слез, чтобы приумножать их еще и своими, так что давай-ка сегодня ты сотрешь с лица эту кислую мину и, вместо того, чтобы мерзнуть здесь на ветру, погреешься у теплого костра, а? «Удивленный ассасин – поистине редкостное зрелище», - не без довольства подумал Джалал, разглядывая малость вытянувшееся лицо этого человека, в кои-то веки поднявшего голову и посмотревшего ему в глаза. Старый купец знал, что уже этот факт может немало сказать об их отношениях – редко какой смертный видел лицо убийцы, разве что за мгновение до собственной кончины – но все же продолжал испытывать судьбу, невозмутимо улыбаясь и протягивая ему ладонь. - Едва ли твои люди будут рады моей компании… - Если не заметил, они от тебя не убегают. - А должны. Я – ассасин. - А я – торговец, - Джалал слегка пожал плечами, происходящее его скорее забавляло, чем беспокоило, - Мой старый друг Васиф, с которым ты, должно быть, познакомился у церкви Святой Анны – разносчик воды, к тому же отлично играет на дарбукке, а вот Кадир, что помог тебе пробраться в Купол Скалы, решил податься в стражники, и, похоже, его отец – он самый опытный вор в богатом районе города, настоящий кладезь информации – этот выбор не одобрил… Но что с того? Ведь каждый занимается тем, что ему больше по душе. - Я – убийца, - уже мягче сказал Зейб, - Я в любой момент могу оборвать твою жизнь, так, что ты даже вскрикнуть не успеешь. - О, я и не спорю, - с коротким смешком заметил купец, причем таким тоном, словно ему сказали, что никто лучше гончара не слепит новый горшок, - И, если я вдруг начну представлять угрозу для вашего дела – бесспорно, мне останется лишь молиться, чтобы смерть моя была быстрой… но до тех пор, полагаю, мне не о чем беспокоиться, верно? «Не позволяй клинку поразить невиновного» - разве не таково первое правило Братства? - Правило можно нарушить… - Безусловно, для того они, обычно, и создаются. Но кем станут ассасины, если перестанут следовать собственному кредо?.. – он слегка приподнял бровь, похожую на белую мохнатую гусеницу, - Верно, обычными головорезами. Так что я искренне сомневаюсь, что ты станешь преступать через собственную веру ради одного-единственного, пусть и чересчур болтливого старика, - он улыбнулся, хотя глаза оставались серьезными, - Ведь ассасины не убивают без разбору, верно? Полагаю, вас можно сравнить не с жнецами, чьим серпам нет разницы, что срезать, но с садовниками, которые, отсекая дурные побеги, помогают расти и процветать всему кусту в целом, - он задумчиво подергал себя за ус, - Да, думаю, это самое верное определение. Садовники человечества… - Звучит немного высокопарно. - Думаешь? – теперь объектом насилия выступил второй ус, - Но, согласись, это все же лучше, чем «убийцы». И то, что ты хорошо справляешься со своими обязанностями – еще не повод объявлять себя изгоем и чураться окружающих, поэтому… видел когда-нибудь бродячих артистов на городских площадях? Так вот, давай мы сегодня попытаемся, как и они, примерить на себя новые маски: ты перестанешь изображать бесчувственное полено с ножом в рукаве, я перестану доставать тебя своей болтовней, а вместе мы станет просто двумя усталыми путниками, что хоть и идут по жизни разными дорогами, но это ничуть не мешает им, время от времени, наслаждаться обществом друг друга. Взгляд Зейба был долгим и очень-очень внимательным, после чего, еле слышно вздохнув, он опустил голову, вновь спрятав лицо под капюшоном… но, не успел Джалал возмутиться подобным равнодушием – прошептал: - На один вечер… можно попробовать. - Отлично! – коротко хлопнув в ладоши, старик тут же схватил его за рукав и все же заставил встать, после чего они оба начали спускаться вниз по заросшему серебристыми метелками ковыля холму. Костер, разведенный на берегу, приветливо трещал, рассыпая во все стороны яркие искры, а мелкая мошкара, уже устроившаяся в траве на ночлег, облачками взвивалась вверх… …чтобы, чуть погодя, опуститься на землю, покрывая ее плотным серым одеялом. Огонь уже давно затих, оставшись в виде пламенно-рыжих узоров лишь на самых толстых бревнах, но пепел все еще хранил тепло породившего его ужаса, и Зейб чувствовал этот жар даже сквозь толстые подошвы кожаных сапог. Крепость горела почти два дня, вдобавок, огонь сумел перекинуться на ближайшие дома, и хотя каменные стены, в общем-то, не особо пострадали, а прошедший на второй день дождь поумерил аппетиты стихии, бедные соломенные крыши оказались сожраны подчистую, потолочные балки провалились вниз, сделав и без того тесные комнаты в полтора раза ниже, да и в кое-каких мусорных кучах до сих пор жадно потрескивали огненные язычки. Стражники ругались на чем свет стоит, отчищая доспехи от налипшей на них гари, так что до разрушенной крепости тамплиеров Зейбу пришлось добираться тишком, по крышам – благо, в последнее время лучники там почти не появлялись, а немногие «живчики» целились из рук вон плохо, и увернуться от стрел смог бы даже новичок. Зейб же, как ни странно, был далеко не новичком. «Хотя только новичок… нет, только бездарный тупоумный осел умудрился бы натворить такое!» - зло подумал он, носком сапога отбрасывая с дороги закопченную конскую подкову, после чего, натянув капюшон мало что не до подбородка, стремительным шагом пошел прочь, ради приличия захватив с собой какую-то балку – обломок стропил или что-то вроде того. Стражники, стоявшие у ворот, лишь кисло покосились на очередного ворюгу, решившего разжиться ценной древесиной (пусть и покрытой толстым слоем сажи), после чего отвернулись – перспектива гоняться за кем-то по улицам, а потом еще и волочить отнятое обратно, их явно не привлекала, а выжившие тамплиеры могли сколько угодно надрывать глотки, но без своего магистра, вдобавок, оставшись без жилья и большей части гарнизона (какой наемник станет «за красивые глазки» служить бездомным рыцарям, пусть и с крестом поперек груди?..), они казались всего лишь кучкой оборванных голодранцев, и городские власти предпочитали не особенно к ним прислушиваться. Естественно, радости рыцарям Храма это не добавляло, и самые дешевые таверны были забиты до верху, а Зейб, проходя по бедняцкому району города, то и дело слышал о готовящейся страшной мести «этим грязным ассасинским ублюдкам»… Впрочем, Братству грозили уже не в первый раз, и пока что Масиаф стоял, как ни в чем не бывало, так что, едва убедившись, что от крепости его отделяет целый квартал, Зейб оставил бесполезный кусок дерева в каком-то переулке и, вскарабкавшись по приставленной лестнице на крышу, поплелся к убежищу. Пребывание в тамплиерских застенках плохо сказалось на состоянии Дари, и отряду пришлось задержаться в морском городе, ожидая, пока он хоть немного поправится. Естественно, тот не замедлил взбунтоваться, так что большую часть времени помощникам приходилось следить за беспокойным больным, не давая ему выбраться из постели и набить морду одному не в меру наглому младшему брату… а попутно, не иначе, на все лады кляня своего предводителя, что, свалив им на плечи все заботы, сам целыми днями где-то пропадал, появляясь лишь после захода солнца и исчезая с рассветом, так что лишь по смятым подушкам можно было определить, что он в убежище все-таки был. Самые осторожные полагали, что Зейб выполняет некое тайное задание Наставника, о котором тот не посчитал нужным рассказать новичкам, но другие, замечая его тусклые глаза и то, с каким редкостным равнодушием он реагировал на сообщения информаторов об усиленных патрулях и блокирующих все выходы из города отрядах стражников, лишь качали головами… да и оставляли понурого товарища в покое. Но только не Дари – о, этого любителя запустить остротой в ближнего своего ничто не могло остановить, и, стоило ему увидеть объект насмешек, как намекам на «мокрую псину» и «нищего, у которого отняли последнюю монетку» не было конца. Сам Зейб, как ни странно, сносил уколы молча, хотя невооруженным взглядом было видно, что в убежище он возвращается без особой охоты… да только что делать? По ночам даже в Акре было холодно – после полуночи с моря наползал плотный туман, высасывающий последние крупицы тепла, так что до рассвета можно было и не дожить – а походное одеяло осталось лежать в дорожных сумках, брошенных в дальнем конце дворика… Может быть, стоит?.. - Размечтался. Внезапно раздавшийся из-за плеча голос заставил молодого ассасина непритворно вздрогнуть, про себя помянув всех демонов ада и, на всякий случай, любимые сапоги магистра тамплиеров. Что ж, по крайней мере, подпрыгнуть на месте и окончательно опозорить себя в глазах Дари он не успел – испуг вытеснило удивление, ибо, по всем законам, истощенный и обессилевший брат должен был отдыхать в постели, под бдительным присмотром новичков… а вместо этого он, как ни в чем не бывало, в гордом одиночестве разлегся на плоской крыше убежища, наслаждаясь одним из немногих солнечных дней над Акрой. - Что ты здесь делаешь? - Отдыхаю, разве не видно? – он приоткрыл один темно-карий глаз, дабы иронически посмотреть на посетителя, - Я, конечно, очень рад, что вы все так обо мне беспокоитесь, но, согласись, порой чрезмерная забота может просто-таки вывести из себя! Зейб не ответил, только чуть опустил голову – может, ему это только показалось, но создавалось такое впечатление, что Дари говорит не только о себе. - И, тем не менее, само наличие этой заботы уже о многом говорит. О ненужном человеке волноваться ведь не станут, верно? – губы старшего ассасина искривились в легкой ухмылке, и он блаженно потянулся, щурясь на ясное жемчужно-голубое небо, разрисованное сеткой облаков, - А то, что кое-кто слегка переусердствует в своем беспокойстве… что ж, надеюсь, это еще не повод поджимать хвост и сбегать, куда глаза глядят? - Дари… - Ох, как был щенком, так щенком и остался, - проворчал тот, рывком поднимаясь в сидячее положение и раздраженно глядя на переминающегося с ноги на ногу младшего, - Сядь. - Дари, я… - Сядь, тебе говорю, - на этот раз в голосе Змея послышалась неприкрытая угроза, - Моим глазам лучше, но не настолько, чтобы пялиться на тебя против солнца. К тому же, у меня уже шея затекла, так что, сделай милость, опусти свой зад где-нибудь вот здесь! – он похлопал ладонью по нагретому камню, - Так… а теперь слушай меня, волчонок. Мы давно не виделись, и, каюсь, я надеялся, что уж больше не увидимся, но, раз уж судьбе было угодно снова свести нас вместе – я расскажу тебе кое-что. Одну историю… нет – воспоминание из не столь отдаленного прошлого. О крови и пепле. О сожженной деревне и о трупах людей, что лежали вокруг, похожие на тряпичные куклы со вспухшими животами и синюшными лицами. А еще – об одиноком ассасине, что бродил по дымящим развалинам, вспоминая, как бегал здесь еще в детстве, преследуемый целой ватагой мальчишек. Как молча плакал, сидя под мостом и слыша, как его мучители рыщут поблизости, а взрослые смеются, гадая, как скоро они его найдут. Как пытался отбиваться от пинающих его ног, да только много ли сумеешь сделать, если одну руку с младенчества стянул длинный шрам, оставленный отцовским ножом, и пальцы с тех пор скрючило, превратив в бесполезные когти?.. – Дари еле слышно усмехнулся, после чего, прихватив зубами кожаную перчатку, стянул ее, обнажив левую ладонь. С тыльной стороны она выглядела ровно так же, как и любая другая, но, стоило ему ее перевернуть, как все внимание тут же приковывала широкая, в палец, полоса плотной кожи, тянущаяся от основания среднего пальца до самого локтя, - Это был я, Зейб. Я был там. Это моя рука отравила деревенский колодец и отправила в преисподнюю, без малого, шесть десятков человек. И хотя белый флаг с красным крестом, развевающийся над главной площадью, был более чем достаточным поводом для подобной жестокости, я не могу забыть эту картину – этих людей, что погибли от моей руки. Да, там были рыцари-тамплиеры, и, восстановив силы и пополнив запасы провизии, они должны были двинуться к одной из наших осажденных крепостей, защитники которой и так держались из последних сил. Это были злейшие враги Братства, те самые, что принесли нам столько хлопот, но, глядя на них, я до сих пор не могу заставить себя их ненавидеть. Да, там были жители деревни, что долгие годы издевались надо мной, ставя ниже, чем бессловесную скотину, и не было там мужчины, что согласился бы дать калеке посильную работу, не было женщины, что накормила бы хнычущего от голода побирушку, не было ребенка, что поиграл бы с диковатым, как звереныш, мальчишкой – только бить камнями, только гонять палкой, как паршивого пса, только свистеть и метать в него гнилые фрукты, пока он, спотыкаясь, убегал в дикую степь, - глаза Дари сощурились, но голос остался ровным, - Это были мои личные враги, те самые, что едва не сломали всю мою жизнь, но, глядя на них, я до сих пор не могу почувствовать удовлетворения. Я просто чувствую грусть, вот и все. И каждый раз, когда мой клинок вновь отнимает чью-то жизнь – я вспоминаю эту мертвую деревню… И знаешь, что я себе говорю? – он пристально посмотрел на Зейба, после чего медленно и четко проговорил, - Что, как бы трудно ни было, нужно идти дальше. Пусть даже наша война никогда не закончится, пусть даже правнуки наших правнуков так и не смогут принести этой земле мир – что ж, мы будем сражаться столько, сколько понадобится. Мы не отступим, потому что, сделав так, обесчестим тех, кто уже принес свою жизнь на алтарь этой борьбы, тех, кто отдал свое счастье ради того, чтобы заря той эпохи, о которой все мы грезим, стала хоть чуть-чуть ближе, - и, хлопнув притихшего Зейба по плечу, он (естественно, воспользовавшись последним в качестве опоры) встал на ноги и, чуть пошатываясь, двинулся ко входу в убежище. Он не просил его подумать и все взвесить. Он не напоминал о Халисе, о его жертве и о том, что не ассасины вторглись на земли рыцарей, а никакая война, пусть даже и тайная, не обходится без случайных жертв. Он просто ушел, оставив младшего брата в глубоких раздумьях, и утром, проснувшись, без особого удивления обнаружил место, на котором тот должен был спать, пустующим… Но вот из переметных сумок, как обычно, торчал уголок небрежно свернутого одеяла из верблюжьей шерсти. А Дари довольно откинулся на спину, заложив руки за голову. И улыбнулся… …жестом приглашая ассасина располагаться, после чего блаженно опустился на заранее расстеленный для него коврик с удобными подушками, готовыми поддержать еще крепкое, но порядком отвердевшее тело старика. Остальные караванщики еще не начали трапезничать – ждали хозяина, так что, стоило ему появиться, тут же раздались довольные голоса и застучали деревянные тарелки, готовые наполниться уже заправленной маслом чечевичной похлебкой… однако чуть погодя, словно по мановению руки, над костром воцарилась мертвая тишина, а все присутствующие, без исключения, уставились на человека в белом капюшоне, что с редкостным равнодушием уселся на предложенное место, подогнув под себя ноги и скрестив руки на груди… вольно или невольно – но именно так, чтобы правая, на которой не хватало безымянного пальца, оказалась сверху. Дескать, вот он я, какой уж есть. Никто не хочет убежать куда подальше?.. - Так, и что это такое? – недовольно поинтересовался Джалал, наблюдая развернувшуюся перед ним картину, - Джинна увидали, или, может, самого Пророка?.. Курбан, закрой рот, мухи налетят, и давай уже, работай ложкой! – прикрикнул он на тощего голубоглазого паренька, стоявшего у котла, и тот, непритворно вздрогнув, все же вернулся к похлебке – судя по тону, продолжения ступора Джалал не потерпел бы. Нашлась лишняя миска и для ассасина – тот, признаться, есть не собирался, но старый купец и слышать ничего не пожелал, чуть ли не силой всучив ему его долю и пригрозив, что если тот будет упрямиться, привяжет к дереву и накормит с ложечки. Ответом на это был не очень дружный, но искренний хохот – видимо, не всякий год караванщикам удавалось видеть страшных убийц в роли беспомощных младенцев, после чего оцепенение малость спало, а горячая еда и вовсе вернула утраченное благодушие, так что вскоре вечерний разговор вернулся на круги своя. Болтали обо всем, от какой-то банды разбойников, засевшей у Сонной горы, до внезапной кончины одного из визирей в Дамаске (кое-кто при этом покосился на Молчуна, но тот и ухом не повел, продолжая методично уничтожать содержимое тарелки) и кончая родами жены у одного из караванщиков, главная проблема которого теперь сводилась к тому, как же назвать красавицу-дочурку – Латифой или Фатимой?.. Зейб в обсуждении участия не принимал, но с удовольствием, неожиданным даже для себя самого, прислушивался к их простым и понятным беседам, к чуть певучему южному выговору и тому умиротворению, что прямо-таки разливалось в тихом воздухе, подобно пьянящему аромату цветов… «Ведь мы же за это сражаемся?» И пусть сверкающие капли воды на конской гриве, горящие алым цветом в пламени заката, все еще напоминали ему о тех реках крови, что уже пришлось пролить – и обязательно придется снова. И пусть пушистые семена олеандра, поднятые с земли, по-прежнему до боли похожи на те тучи пепла, которым покрыт его жизненный путь – и в который он раз за разом превращает жизни других людей… Пусть. Если ими можно купить хотя бы этот единственный вечер… улыбки этих людей… их смех и голоса над речным берегом… Он вспомнил Халиса. И Дари. Его старческое понимание, его зрелую скорбь. Он вспомнил один разговор у тарелки с финиками. Что принес ему примирение с тем, кем он был. И тот, другой – на крыше убежища. Что принес ему согласие с тем, кем он стал. Каждый из них дал ему что-то свое. Каждый из них внес свою лепту в того, кто называл себя Зейбом сейчас. И каждого из них он вспоминал с признанием и благодарностью, годы спустя, когда их бренные кости уже давно как упокоились в этой земле, за которую они столь долго и упорно сражались – но их мудрость все еще жила в нем, точно когда-то брошенные в его душу семена, что наконец-то дали ростки. - Время идет, - еле слышно прошептал Зейб, в который раз повторяя эту давно знакомую фразу, всегда служившую ему и знаком того, как скоротечна человеческая жизнь, и обещанием чудес грядущего будущего. Да, мы не можем знать, каким будет мир после нас, но в этом и заключается таинство жизни, ее бесконечная радость и бесконечная печаль. А пока есть надежда на то, что день грядущий будет непременно лучше дня теперешнего – за это будущее стоит бороться. Поэтому Зейб, Волк, ассасин, имени которого боялись самые влиятельные люди Святой земли, с улыбкой наблюдал за тем, как с хохотом бросаются в разные стороны караванщики, когда дурачащийся конь, едва сжевав кусок лепешки, вздумал отряхнуться – и целые веера брызг поднялись в винно-красное небо, чтобы чуть погодя упасть на мягкую пыль, на нежные семена. Придет время – и они тоже взойдут, а эта земля, напитанная кровью, эта грязь, смешанная с пеплом, заставит чахлые побеги превратиться в редкостной красоты розовые цветы, что еще многие годы будут радовать взгляд проезжающих мимо путников, напоминая, что, несмотря ни на что, мир не рухнул, и эта жизнь продолжается… Пусть. Он готов еще не раз вытерпеть эти страдания. Он готов вести этот бой до конца. И эту цену, как бы ни было больно, он с радостью заплатит сполна. Еще не раз, еще не раз. Кровью и пеплом…

* * * * *

Камни. В твердые, острые осколки камней превратилась боль жителей Святой земли, чьи дома были разрушены, семьи – разбиты, а будущее – изуродовано мечами войны. Долгие годы нарастала каменная груда, и вот уже старое, сожженное засухой дерево беспомощно завалилось набок, а его цепкие корни затрещали, готовясь вот-вот отпустить злобное чудовище на свободу… Живые тела слабы, а время точит скалы. И иногда одного маленького камушка, брошенного небрежной рукой, хватает для того, чтобы безжалостный оползень накрыл ничего не подозревающую долину… Иногда боль, что мы несем в сердце, слишком велика, чтобы забыть. Иногда раны, нанесенные прошлым, слишком глубоки, чтобы зажить до конца. Иногда шрамы, оставшиеся на душе, продолжают напоминать о себе до самой смерти… Иногда кажется, что после столь долгой ночи никогда не наступит утро. Что тщетно лелеять надежду на мир, в котором не будут знать о войне. Но тогда почему на старых, скрюченных корнях зеленеют новые ростки?..

Конец.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты