Зависимость

Экстра Таймлайн: один день между государственной психиатрической больницей и частной лечебницей Санзу бупнул кончиком носа резиновую утку, ещё раз и ещё, пока та не отплыла достаточно далеко, чтобы не мочь вытянуть до неё шею. — Кинуть бомбочку для ванны? Санзу понятие не имел, что эта бомбочка из себя представляет, может, она рванет в воде и Харучие разлетится ошметками по всей ванной комнате, это слишком хорошо звучит, Санзу это нравится. Но круглая «бомбочка», принесенная Такеоми, не взорвалась; она зашипела в воде, как если бы сковородку с кипяточным маслом сунули под струю воды. Санзу потянул руку вперёд, она на миг кривой паклей взлетела над водой — бледная, с голубоватым оттенком и пятнами-следами медицинских уколов, — Санзу тронул кончиками пальцев бурлящее безумство, понимая, что «бомбочка» ни на миг не обожгла руку. Вместо этого вода в ванне порозовела. Одной извилиной мозга Санзу считал, что он крошка печенья на клубничном желе; второй своей извилиной, той, над которой не имели власти седативные препараты, он старался не думать. Вообще не думать. Особенно о том, что Такеоми не закрыл двери, стоит у косяка; о том, что это не старый дом Акаши, а место, в котором Харучие никогда не бывал и вряд ли будет снова. Не думать о словах Таке-нии: «Доктор сказал мне не закрывать дверь, хорошо?» «Сенджу пригласили на ночёвку, её сегодня дома не будет» «Я отвезу тебя завтра в место, где тебе помогут» Санзу знал: ему никто и ничто уже не поможет. Даже он сам. Особенно он сам. Санзу лежал щекой на холодном бортике; вода тёплая, приятная; пенки много, она как безе; рыбы-наклейки на кафельных плитках забавные, Санзу отвлекался на них страшно много, пока Такеоми вёл монолог в никуда. — Спать хочу, — говорит Санзу. Такеоми хорошо научился скрывать раздражение: это восьмой или девятый раз, когда Санзу говорит, что хочет спать. Санзу постоянно зевает, жалуется, что не может уснуть, закрывает глаза, но бесполезно. — Спать хочу, — повторяет Санзу и тут же добавляет: — И розовое. — Розовое? — Розовое. Санзу нравится цвет воды. Вода совсем чуть-чуть испачкала белую кожу Санзу и тонкие волосы, плавающие над толщей перьями умирающего фламинго, только игрушечный утёнок всё такой же яично-желтый. Санзу не стеснялся Такеоми: во-первых, его, Санзу, уже вручили брату таким сонным и туго мыслящим, во-вторых, Такеоми с самого детства Санзу сидел с ним в душевой и обтирал полотенцем, напенивал волосы, пока Санзу мальчонкой не мог о себе позаботиться, стыдиться тут нечего. Санзу не хотел расставаться с «клубничной желешкой», уткой-игрушкой и кафельными рыбами. И Санзу, возможно, не хотел расставаться с Такеоми и (так не увиденной) сестрой снова. — Спать хочу, — говорит он. — Не хочу просыпаться. Санзу не видел уставшее серое лицо Такеоми; каждый, в конце концов, понимал слова Санзу по-разному. И никто никогда не понимал их правильно. И Такеоми, наверное, тоже понял их совсем не так, как хотел бы этого Санзу.

***

Видеть Мучо в его круглых очках, сосредоточенного такого, серьёзного, с книжкой в руках — по-странному правильно, ностальгически и хорошо. Харучие присунулся к Мучо под бок, под руку, притерся почти что, шрамом-треугольником ткнулся в чужое плечо. Мучо читал что-то умное, заковыристое, Харучие смог разобрать из иероглифов только половину, понять и того меньше. Харучие лежал так минут десять, Муто даже и не возражал, а после Харучие встрепенулся вдруг, отодвинулся, вперился взглядом в лицо Ясухиро с маниакальной внимательностью. Мучо взгляд на Санзу перевел, вздохнул как-то тихо, но не так, как вздыхают раздраженные люди, а так, как вздыхают уставшие и сонные. — Что такое? — Ты… — Харучие облизывается. Выдает: — Ты больше не лысый. — В колонии стригут под ноль. Харучие кивнул. Он никогда не попадал в тюрьмы или колонии, но в больнице многим пациентам тоже срезали волосы, особенно буйным, опасным. Харучие перестал представлять из себя любую опасность после лошадиной дозы галоперидола, и он, наверное, даже нравился санитарам и санитаркам: не кричал по ночам, как резаный, не дёргал других умалишенных, не пытался разбить свою голову о бортики кровати — а многие пытались. Харучие слышал от медсестричек, как несколько лет назад одна девушка удавилась на своей косе; Санзу, когда заплел свои волосы в куцую косичку, даже не нашел, чем их скрепить. — Тебе нравится, когда я лысый, Харучие? У Ясухиро «Харучие» выходит по-другому совсем, не так, как Такеоми говорит или Сенджу. Ласково что ли, как кличка для любимой кошки, но не обидно совершенно. — Ты без лысины тоже красивый, — заверяет Санзу. Он не помнит, каким Мучо был после второй отсидки — ни прическу, ни одежду, ни лицо, ничего не помнит, абсолютно. Наверное, Мучо тогда тоже вышел бритоголовым, даже без своего чубчика. — Красивый. Умный. И сильный. У Мучо взгляд через стекляшки потемнел, посерьезнел. Полуулыбка сразу с лица слетела, Харучие ненароком влез в ту зону, в которую Мучо очень не хотел его пускать. У Харучие глаз зоркий, меткий, он подмечает любое такое изменение. Облизнулся еще раз, кинул быстрый взгляд на книгу, обратно. — Расслабься, Муто-сан, — продолжает Санзу. — Я просто так сказал. Харучие никогда ничего «просто так» не говорит, но Ясухиро предпочел об этом не вспоминать. — Я почему пришел… забыл сказать, — Санзу прыгает босыми пятками с кресла на голый пол. На улице теплынь теплынью, и дома у Ясухиро не так чтоб прохладно, но Харучие всё равно вдруг чувствует холод кожей там, где прижимался к руке и плечу Мучо. — Мне надо уйти. Мучо снял круглые очки, со стуком опустил их на столешницу. Санзу отвернулся от Мучо, зацепившись взглядом за окно, улицу. — Уйти? А Такеоми знает? — Ему знать не надо. Он против будет. Ему не нравится Майки. — Майки? Ты уходишь к Майки? Харучие отвлекся от окна, повернулся лицом и корпусом к Мучо. На его белом лице искрились два абсолютно уродливых шрама. Когда Санзу говорит, эти шрамы двигаются — тянутся — вслед за тонкими губами. — Странная формулировка, Ясухиро-сан. Мы договорились встретиться сегодня. Я попозже вернусь. «Попозже вернусь» — громко сказано. Харучие никуда толком не выходил один, кроме продуктовых, Мучо привык к тому, что Санзу мог лежать, не умывшись даже, до самого вечера в полной темноте. На выходных он шел «гулять» только под руку с Ясухиро, не потому что вдруг забоялся улиц, а потому что вне стен дома ему нечего делать. И внутри на самом деле тоже. — Куда пойдете? — Не знаю, — честно врет Санзу. — Я не спрашивал. — Деньги есть? — Ага. Такеоми оставлял некоторые суммы для брата каждые две недели, Санзу только к ним не прикасался почти. Тратил на мороженое изредка. — Телефон зарядил? — Зарядил. — Ключи возьми. — Ага. Харучие обулся-оделся в то, что купил на «шоппинге» с Сенджу: светлые укороченные брючки, широкую футболку и высокие кеды ядовитого фиолетового цвета. С первых двух срезал бирки. Перед встречей с Майки Харучие ощущал знакомое беспокойство: оно отдавалось покалыванием в кончиках пальцев и сдаваливало там, где на рисунках анатомии человека обозначали селезенку. Санзу второй раз за день почувствовал что-то, что было отдаленно похоже на ностальгию. Только жаться к Ясухиро было хорошо и правильно, а волноваться из-за предстоящей встречи с Манджиро наоборот. Санзу вообще герой: он смог позвонить Манджиро! Сам! Позвонить! Манджиро! И говорить ровно, ни на что не отвлекаясь; ему удалось не думать о разговоре с Майки после самого разговора, это для Санзу огромный и приятный успех -- наконец-то он хоть немного контролирует поток своих мыслей! ...На Харучие пялились в метро: несколько школьниц кидали осторожные, но заинтересованные взгляды, а низкий дедуля прошерстил себе под усы оду о нелюбви к иностранной молодежи. Санзу приметный очень, его шрамы в уголках губ выделялись и привлекали ненужное внимание. Харучие чуть не проехал нужную ему станцию, вылез из метрополитена, воровато оглядываясь по сторонам. Подошел к гудящему автомату: за толстым стеклом пестрили упаковками снеки и газировка. Харучие пробовал из всего мнообразия еды в автомате ровно ничего, взял газировку с виноградом, изрядно начудив, когда пытался заплатить монетками. И за спиной очередь выстроилась из трех человек, прямо за Харучие шкет ростом выше громко цыкнул, чтоб Харучие «шевелил булками». Санзу кинул взгляд через плечо: шкет шкетом, только вымахал в длину, волосы осветленные и сальные, парные безвкусные серьги и кепка. Тупой янки. Санзу сам янки — или, по крайней мере, был им когда-то, — но у Манджиро в банде строптивые такие и буйненькие не задерживались надолго. Санзу исключение. Санзу дёрнул шкета за воротник на себя, глаза-аквамаринки у Санзу потемнели, в романах, которые читали соседки Санзу в лечебнице, такой троп называли «глаза налились кровью». А Мучо говорил, что когда Харучие зол, то у него глаза похожи на небо перед грозой, а сам Харучие — гроза. — Я могу сломать тебе руку в трех местах, — говорит Санзу и голос у него очень убедительный. — Свалил. Человек за шкетом, женщина лет тридцати, сложила губы в испуганное «о», схватилась тонкими пальцами за сумку. Санзу пожал плечами, наклонился, забрал из приемника банку с газявой. И прошлепал до скамейки, упрятанной в тени листвы деревьев. Майки припаздывал. Когда, наконец, Манджиро появился в поле зрения Харучие, тот уже допил банку и сверлил взглядом выходящих и входящих на станцию людей; на Харучие боязливо косились мужчины в форме службы метрополитена, но Харучие сидел на улице и в метрах десяти от выхода, а за его плечами не висел рюкзак с детонатором или другое — пусть хоть даже катана — оружие. — Привет, Санзу. — Здравствуй, Майки. Привет, Эмма. — Харучие, давно не виделись!!! Человеком, которого Санзу видел на коляске и который дестабилизировал на короткий момент реальное представление о живых и мертвых в голове Харучие, была Эмма. Для Санзу стало потрясением, что она выжила; Эмма впала в глубокую кому, у нее трижды за первые сутки попадания в больницу переставало биться сердце — это Санзу слышал краем уха. Санзу был уверен до глубины души, что Эмма не выживет, просто не сможет выжить, ее травма разы опаснее травмы Кейске, а Кейске не выжил. Кейске не выжил. Эмма выжила. И Мучо выжил. — Ты можешь ходить? — Санзу помнит, как Эмма сидела на инвалидном кресле, расправив на коленях плед. — С тростью и недолго, — Эмма боднула плечом брата. — И он носит меня на руках. У меня проблемы с координацией. Эмма не преувеличила: она действительно повисла на спине Майки, а тот, подхватив ее под обратную сторону коленей, нес на спине, как в детстве. Они втроем молчали по дороге, на локте Эммы только шуршал толстый бумажный пакет. Харучие мог бы расспросить о многом, но правильные слова в голове, как назло, расплавились в неправильных выводах. Они шли в тишине двадцать минут, пока не остановились у тяжелых кованых ворот. С забора на них зыркали две упитанные вороны. — Не люблю такие места, — Эмма щурится, смотрит вперед. — Шиничиро говорил, что ночью тут ходят призраки. Майки пообещал, что подерется со всеми призраками, чтобы те не утащили Шиничиро за собой. Помнишь, Майки? — Да. — Шиничиро хотел тебя припугнуть, чтобы ты не шел сюда с дедушкой. Деда считал, что детям нечего делать на кладбищах. Харучие ходил сюда последний раз через неделю после Кровавого Хэллуина, но так и не дошел до нужной точки: увидел издалека скорбящую фигуру Чифую, остановился, не сдвинулся с места и более никогда на кладбище не приходил. Мацуно едва ли знал о том, что Кейске и Харучие с десяток лет назад были друзьями не разлей вода, гонялись друг за другом щеночками; Харучие разрешали ходить к Баджи на ночевки, и мама Кейске вечно накладывала мелкому Харучие побольше еды в тарелку, потому что тот в детстве был щуплым и тонким, со сбитыми коленками и полубеззубым ртом. Харучие отдалился от Майки и Кейске в какой-то момент, вся семья Акаши отдалилась; но Харучие постоянно думал о Баджи и Сано. Они — компанейские ребята, сильные, волевые бесеныши; за ними шли толпы потерянных мальчишек, видевших если не в Баджи, то в Майки кумира. У Харучие социальные навыки ограничивались тем, что к нему принципиально никто не шел заводить знакомства: может, из-за уродливого лица, может, потому что характер у Харучие к одиннадцати годам испортился и тот кидался на каждого, кто косо на него смотрел (а Харучие уверен, что косо на него смотрели все, поэтому грызся с каждым). Потом, конечно, Харучие перестал нападать на людей, как глупая бешеная собака, но нелюдимость, отчужденность и извращенный подвид вспыльчивости остались с Харучие на долгие годы вперед. Даже сейчас Санзу едва ли смог с кем-нибудь, мерзкое слово, «подружиться». Майки принес его за шкирку, как котенка, под нос Мучо-сана, на, мол, теперь это твоя проблема и ответственность, а Санзу прикипел к месту, сдерживал себя, чтобы не валять дурня и не действовать на горячую голову: его выгнали из предыдущих отрядов, дальше идти было просто некуда, его бы выгнали тогда из банды и всё. А Харучие не хотел терять место в свастонах. А Харучие в начале вообще не понимал, что там делает. И сейчас, когда он стоит перед могилой Кейске Баджи, Харучие абсолютно ни черта не понимает. Некоторые мальчики идут в банды, потому что их семья связана с якудза. Некоторые мальчики идут в банды, потому что им нужны деньги и хер они клали на законы. Некоторые мальчики идут в банды, потому что им нравится романтический образ сломанного носа и рёва мотора за три часа до начала занятий, а еще они не нужные дети в своих семьях и ищут пристанище среди таких же. Санзу Харучие пошел в банду, потому что потому. Когда его психолог спросил, преследовал ли Харучие какие-либо цели, когда вступал в Свастоны, Санзу растерялся. Целей не было, но были причины. И причины «маленького Санзу» «взрослому Харчие» не понравились. Пришлось очень много думать над тем, что происходило с Санзу тогда, так много, что Харучие слег с мигренью и злился на себя в подушку еще несколько дней. Ответ психологу — вслух, по крайней мере, — Харучие так и не дал. …Могилы на этом кладбище одинаковые, из одного темно-серого камня, который издали кажется черным. И призраков тут нет, драться ни с кем не придется, защищать Шиничиро не от кого (и незачем). Троица прошла через полусотню одинаковых рядов, похожих на сгнившие зубы; Эмма опустилась на щебень, нездорово покачиваясь, и зашагала впереди брата и Харучие. Санзу только за спиной Эммы понял, что волосы у нее короче, чем он запомнил, просто короче, а не подвязаны в низкий пучок, они едва достают до середины шеи. И золотистый цвет поблек, Санзу думал раньше, что у Эммы волосы как золостистые медовые хлопья, но сейчас они похожи на те же самые медовые хлопья, только залитые молоком. — Это вот тут, — Эмма останавливается напротив таблички с иероглифами «Кейске Баджи». Шуршит пакетом, достает палочки благовония, несколько квадратных тряпиц ярких цветов и бутылек воды. — Снова пластик! Майки, поднимешь? Харучие сунулся вперед, увидел на «графитовой» ступеньке перед алтарем почти пустой лоток от быстрой заварной лапши. Майки спрятал этот лоток в шуршащем пакете. — Чифую оставил, — объясняет Майки. — Похоже, был здесь недавно. — Оставляет мусор? — Эмма качает головой. — Зачем? — она мочит тряпку водой, стирает ею тонкий слой пыли с надгробья и алтаря. — Он ведь был близок с Кейске. — У них традиция: есть лапшу напополам. В груди Санзу снова промелькнула едкая мысль, что он здесь лишний: об этой традиции Харучие не знал. Лапша напополам, да? Звучит хорошо. Замечательно, что у Кейске появился такой славный друг. — Так ведь коробка пустая. Лоток действительно почти пуст. Харучие не знает, вернее, не помнит, но Шиничиро, судя по воспоминаниям его младших, стал бы шутить, что это призраки съели половину. Или дух Баджи. Или — в самом крайнем случае — дух Шиничиро. — Вороны склевали, — говорит Санзу. — Их тут много. — Я поговорю с Чифую, — заверяет Майки. — Попрошу убирать за собой мусор. — Спасибо! — Эмма, закончив оттирать алтарь от пыли, кидает всё в пакет. Отходит осторожно, Манджиро поддерживает ее за руку. Они простояли втроем еще некоторое время, в тишине. Харучие заметил, что у Эммы увлажнились глаза, она заморгала быстро-быстро, чтобы не заплакать. Харучие припомнил, что он не плакал из-за смерти Баджи. Майки плакал, плакал беззвучно; Чифую ревел, обнимая Баджи, чувствуя, как вместе с теплой кровью из него уходит жизнь. Харучие иногда задумывался и представлял себе смерти людей, его окружавших: будет ли он плакать хоть за кем-то? За Мучо? За Сенджу? За Майки? За Такеоми? А будет ли кто-нибудь из них плакать за ним? Санзу не хотел бы, чтобы кто-то плакал, если он вдруг, ну, исчезнет. — Харучие, мы сходим к папе и брату. Подождешь нас у входа? Или тебе надо?.. — Подожду. — Мы быстро! Спасибо, Хару! Майки, идем. Санзу медленно побрел назад. А если бы у него всё получилось больше года назад, когда Мучо вышел из колонии, плакал бы за Ясухиро кто-нибудь? Нахоя, может. Или Хайтани. Или Курокава, хотя у Курокавы шарики за ролики укатились явно дальше, чем у Харучие. Ждать обоих Сано пришлось больше получаса. Они всё в такой же тишине дошли (а Эмму донесли) до метро, попрощались, Эмма обняла своими тонкими руками Харучие крепко-крепко, Харучие обволокло облачком цветочных духов. — Была рада тебя увидеть. — Я тоже, — Харучие еще сам не осознает, что это не банальная вежливость, а правда. — Будет время — приходи к нам на ужин. Дракен с Инуи часто заходят после работы, ты еще не видел шоу «Майки и Инупи делят Кена Рюгуджи», правда? Дракен говорит, что раньше предметом их спора был Такемичи, помнишь такого? У Санзу нет проблем с памятью, а у Такемичи нет проблем с инстинктом самосохранения — оно у Ханагаки отсустствует. Такемичи хорошо въелся в воспоминания Харучие. — Я зайду. — И Сенджу с собой бери! Давно не виделись! Как она? — Хорошо, наверное. Я ей передам. — Пока-пока! Харучие обещал Ясухиро, что придет попозже, Харучие обещание выполнил: он скребется ключом в замочную скважину в конце двенадцатого. Хотя в прошлой жизни полночь считалась «детским временем». От кладбища ехать домой к Мучо часа два, но Харучие настолько редко заставляет выйти себя на улицу, что так скоро вернуться дальше апатично лежать в кровати являлось бы самым настоящим кощунством. Санзу сходил на американский фильм про гангстеров, ему абсолютно не понравилось, и под конец сеанса Харучие задремал. А потом вышел за одну остановку до станции метро и шел к Ясухиро пешком. — Я дома, — негромко говорит он, суя нос в темный коридор. Фишка с «я дома» подсмотрена им сегодня в скучном фильме, по идее на героя после этой фразы бросаются дети, пес и жена. На Харучие никто не бежит. Он повторяет, как будто на что-то надеется, хотя бы на собаку, которой у Ясухиро отродясь не было: — Я вернулся. В комнате Мучо темно. Ясухиро спал перед завтрашней сменой. Санзу сам вряд ли бы смог описать смену настроения, но неплохой настрой, полученный после встречи с Эммой и Майки, улетучился, и на смену ему пришло знакомое и порядком приевшееся уныние.