закрой глаза

– ты - мой крест, понтий. ты чувствуешь это, да? я тоже чувствую, всегда чувствую. ты такой потерянный, такой сильный, но сейчас ты сломан, ты устал, тебе пора отдохнуть, понтий. – святой говорит это с доброй улыбкой, руку на плечо кладёт, успокаивает, с таким милосердием смотрит, с такой нежностью, но видится за этим добром что-то недоброе. – почему ты говоришь, что я - твой крест? почему ты хочешь взвалить на себя эту ношу, почему ты не ненавидишь меня? ты должен желать моей смерти, но вместо этого ты говоришь, что я - груз на плечах твоих? – прокуратор иудеи смотрит тяжёлым взглядом. тёмным взглядом смотрит, усталым. почему тот не понимает, насколько это больно. зачем пытается забрать чужую оплошность, зачем принимает это как должное? это же не его ответственность. – для меня ты всегда будешь безгрешным, всегда будешь. для меня ты - дитя мира, а кто из них не совершает ошибок? ошибка - не грех. грех - это тяжело, невыносимо. ошибка - случайность. случайности всегда происходят. - голос его добрый, спокойный, в нём нет ни упрёка, ни гнева, ни жалости. ничего. – здесь святой только ты, иешуа. ты здесь безгрешный, а я заслуживаю страданий, но ты - вечного мира и покоя. так почему? – пилат вопрошает устало, опять устало, он обессилен, он ненавидит себя, иногда ему кажется, что иешуа его - тоже. – ты устал, понтий. отдохни. солнце выжигает мир. здания плавятся, люди плавятся, земля плавится. прокуратор желает умереть. головная боль выедает мозг изнутри. к нему привели бродячего философа, преступника, заслуживающего смертной казни. казни за добродетель. этот бродячий философ стоит и смотрит. смотрит прямо в глаза, смотрит так внимательно, что хочется сознаться во всех злодеяниях своих. пилат уверен, что у него их много. этот человек очень странный, думает пилат. пилат думает, что хочет умереть. может это и не человек вовсе, от него будто исходит мягкий свет, он сам весь сияет, взгляд его, такой честный и светлый, режет сердце. у него кровь на губе, но он всё равно легко улыбается, у него синяки на руках и ногах, но он будто не чувствует боли, его запястья связаны, но он будто может обнять весь мир. понтий прикрывает глаза. иешуа, думает понтий, настоящий убийца. он милостив и жалостлив, он никогда не гневается, но пилату кажется, что истинный святой давно мёртв. от га-ноцри больше не исходит тот мягкий свет. ладони его уже не тёплые, и когда он ими накрывает руки пилата, ему хочется убежать. его лживое всепрощение, в котором он тонет, его мёртвая безграничная любовь, которые уже никому не нужны, прочно засели в голове. иешуа будто бы в своём нутре умирал и воскресал бесконечное множество раз, он будто бы хотел выжить, но не смог, а спасти его было некому, каждый сам нуждался во спасении, и святому ничего не оставалось, кроме как пожертвовать собой. теперь он уже никого не спасает. он уже никому не нужен. только пилату, наверное. жаль только, что его никто спасать других не учил. лишь наказывать. солнце хочет убить мир. людские фигуры кажутся серыми и жалкими, только человек, а может и не человек вовсе, возвышается этим своим светом надо всеми. выглядит так, будто может спасти всех и каждого. пилат хочет умереть. и ему кажется, что преступник знает об этом. иначе почему он так понимающе смотрит? груз вины давит на спину, на плечи. груз вины ядом отравляет измученное сердце, сковывает голову в тиски, заставляет руки снова трястись, снова и снова пытаться ухватиться за исчезающий свет. прокуратор снова думает, что хочет умереть. хочет вернуть свой свет, своего святого, избавить того от шрамов на ладонях, на ладонях, которые каждую ночь будто омываются в крови. и в чужой, и в собственной. голова снова начинает болеть, прямо как тогда. воспоминания сжимают лёгкие. понтий закрывает глаза. когда прокуратор открывает веки и смотрит на бродячего философа, на его лице появляется невыносимая усталость, невыносимое страдание. он взирает на святого с больным узнаванием. иешуа мягко улыбается. – я ждал тебя, пилат.