Бесконечно люблю

Уён в край задолбался работать, учиться, общаться и жить. Он прямо сейчас, пиная попадающиеся под носки ботинок камни, возвращается домой, и думает, что хорошо бы было заснуть и больше не проснуться. Пусть и знает, что поплатиться за такие мысли. Но ему уже настолько всё равно, что всё равно. Каждый день в восемь утра уезжать на другой конец города, улыбаться новым и старым посетителям, потом убирать своё рабочее место, возвращаться домой только к пяти вечера. В свободное от работы время закрывать долги, списываться с преподавателями, предлагать настойчиво взятки. Переодически встречаться с друзьями и тратить нервы, чтобы отшивать назойливого Сана, которого стало слишком много в жизни Уёна. Это и только всё это так Чона заебало, что хочется повеситься на ближайшей прочной вывеске магазина тёмной безлюдной ночью, и потом преследовать всех тех, кто ебал нервы на протяжении долгого времени. Уён сто раз пожалел о том, что пошёл учиться на философа. Будь они прокляты — наставления родственников и их якобы «да у меня там есть знакомые!» Тьфу… Но вот в остальном парень, в принципе, не особо далее (разве что о Сане в качестве лучшего друга и главной гноящейся занозе в заднице без кнопки «стоп»). Глубоко выдохнув тяжёлый воздух и натянув непринуждённую улыбку на губы, Уён открыл дверь своей квартиры. Чувствительные рецепторы носа, уже умеющие различить каждый запах, кажется, в этом мире, уловил нотки шалфея и жасмина, которые гармонично смешались, с одной стороны ударяя свежестью, а с другом мягкостью. Прикрыв глаза и облокотившись, внюхался ещё. Тонкий шлейф грецкого ореха и свеже-испечённого хлеба затмил все остальные витающие запахи, и Уён сдался, разуваясь, да с нескрываемым интересом преодолевая расстояние от прихожей до кухни, где его поджидала… Пустота. И пирог на столе, посыпанный сверху румяной корочки тёртым грецкими орехом. Слюна тут же скопилась под языком, а в голове пробежала шальная мысля, что, может быть, попробовать начинку, пока никто не видит? Пекаря хрен знает, где носит, хотя, вероятней всего, он разжигает и расставляет благовонии по всей квартире, заранее готовясь к визиту соседа. Поэтому… Оглядевшись по сторонам и убедившись, что в радиусе одной кухни никого нет, Чон пролез пальцем в чёрноватую начинку, подцепив немного на одну фалангу и тут же шкодливо погрузил палец в рот, пробуя на вкус. Соль, сахар, прочие пряности, придающие особенную изюминку, возможно, лимонная кислота. В детстве парень частенько так озоровал. Мама приготовит пирог или испечёт свежие булочки с изумом, а Уён забирается под стол и тырит, выковыривая лакомство из хлеба, и после возвращая тот на место. Правда, мама каждый раз всё это замечала, хотя маленькое дитё и не понимало, почему. Он ведь самый лучший маскировщик, а скатерть вообще до пола! Папа над своим сыном только смеялся и шуточно ругал, но от глаз матери подмигивал и показывал большой палец вверх. Вспоминая такие приятные и важные моменты прошлого, Уён даже не услышал, как к нему сзади тихо подкрались и прижали ладони к руке, палец которой у Чона всё ещё во рту. Парень от испуга дёрнулся и промычал, чувствуя, как начинка неминуемо вылезает наружу, так и не добравшись до кишечника, а протолкнутый палец вызывает рвотный рефлекс. Однако Уён сипло выдыхает и расслабляется моментально, когда шею, в местечке под мочкой, опаляет горячее дыхание. Только один в этом мире знает, где находится эрогенная зона у Уёна, и этот самый кто-то в данный момент внаглую пользуется своими знаниями. Забирается пальцами свободной руки под джинсы, вытаскивая оттуда аккуратно заправленную рубашку, прижимает пылающую жаром ладонь к втянувшемуся животу, надавливая и одним лишь этим движением намекая на то, что надо бы поддаться назад, что Уён, собственно, и выполняет, забывая обо всех своих проблемах, о не восстанавливающихся нервных клетках, о долбанном Чхве Сане и о приближающейся сессии, которую нужно уже закрывать начинать. Чон ни капли не ощущает себя мерзко, даже если понимает, что с уголка его губы стекла вязкая слюна и шлёпнулась, растягиваясь, на стол, практически рядом с пирогом… Блять… Пирог… Будет очень грустно, если такая вкуснотень окажется забрызженной слюнями. Однако эти мысли также растворяются, словно сахар в кипятке, стоит заднице вжаться в чужой пах. Татальщина пиздеца какая-то… — Ё-хан, хва-ит, — кое-как проговаривает Уён, надеясь, что старший его послушает и отстранится, но всё что сделал названный, к великому сожалению а может быть и нет — убрал свою руку от руки Чона, благодаря чему удалось, наконец, вытащить чёртов палец изо рта и опереться о стол уже в прочной опоре. — Что ты делаешь? — запыхавшийся от адреналина, стрельнувшего в кровь, от мокрых поцелуев в шею, отчего приходится податливо отклонять голову, от вжимающихся бёдер в зад, Уён выглядит чертовски превосходно и таким его больше никто не видит. — Ёсан-и, ангел мой, я ведь только пришёл, ну, — хнычет младший, в кои-то веки приходя в себя, и теперь уже более активно сопротивляется. Он правда устал и ему бы правда не помешало поесть, желательно чего-нибудь сладенького. — Напомнить мне, что это ты стал виновником всего происходящего сейчас? — Зачаровывающим бархатистым голосом воркует на ушко Ёсан и давит младшему на поясницу, даже вынуждая прогнуться и практически лечь грудью на стол. Воспитание — не более. Но порка это давным давно устаревший метод, да и мало эффективный. — Прости, любимый, я не буду больше позволять себе так думать, только не надо… — Уёну невыносимо жарко становится от удушающего запаха благовоний, но парень только с опозданием понимает, что пахло отнюдь не только жасмином и шалфеем в квартире. Пахло и от Ёсана, чья одежда оказалась пропитана тем самым настоем, от запаха которого у Чона быстро подгибались колени, а голова словно наполнялась ватой, кружилась. Этот аромат практически невозможно отличить от обыкновенного парфюма Кана, но именно он — натуральный, истинный. Именно такой, от которого всегда внутренности дрожат в предвкушении. — Говоришь, не будешь? — Ёсанов голос вмиг становится подозревающим, с ноткой издёвки, и младший спиной чувствует этот прожигающий насквозь взгляд — от него всегда хочется провалиться под землю и никогда оттуда не вылезать. — Не буду, только отпусти… Я не выдержу… — Уже давит на жалость, приводя настоящие факты, потому что да, Уён очень устал, и да, он не отошёл от позавчерашнего наказания. Ёсан чувствует его слишком хорошо, чем было указано в договоре. — Вкусная начинка у пирога, не правда ли? — Вдруг. Зачем? К чему это сейчас? Младший тупит взгляд и прикусывает нижнюю губу, пока пальчик Кана очерчивает круги вокруг пупка, а пах вжимается с новой силой, и даже через толщину ткани джинс и привычных домашних штаной Ёсана, чувствуется его налившееся кровью возбуждение. И убирать его явно придётся Уёну, который, в свою очередь, на странный вопрос, кивает. Находится в абсолютных непонятках, поэтому совершенно не знает, как стоит реагировать и что на уме у чёртова Ёсана. — В её состав вошёл очень необычный ингредиент, — загадочно мелодично пропевает Ёсан и тянется к пирогу, проворачивая практически тоже самое, что и младший ранее. Погружает два пальца под завитушку румяной корочки, ухмыляясь, когда слышит, как Уён шумно сглатывает, и подносит их к чужим губам, снова намекая на определённые действия. И на этом моменте Чон начинает теряться. Приоткрыв рот и самостоятельно вобрав пальцы, парень с упоением стал слизывать сладковатость, и как же это пьянило, господи. Хоть горьковатость от алкоголя и не присутствовала. Но почему же обыкновенная начинка возымела такой эффект? И на этом моменте в мыслях, парень прекратил обсасывать каждую фалангу ранее с нескрываемым энтузиазмом, осознав. Неужели Ёсан… — Да, мой родной, ты всё правильно понял~, — бархатистым смех пронёсся шёлком по всему помещению, лаская нежно слух и пробуждая чёртовых бабочек в животе, на котором Уён всё ещё лежит и не планирует подниматься. Пиздец катастрофический. Уён пробегается кончиком языка по подущечкам чужих пальцев, слыша следом удовлетворённый выдох сверху и, представив, что держит во рту нечто по-крупнее, принимается насаживаться на пальцы, нарушая все установленные правила и вместе с тем думая о всём том, о чем думать запрещено. У них с Ёсаном заключён контракт. Ёсан — отдельный вид ангелов хранителей, спасающих пропащие души и направляющих на путь истинный, и исчезающих, когда приходит время. Уён — потерявший смысл в жизни человек, мечтающий умереть в любой день. И, несмотря на острое желание броситься под машину очередным солнечным и нет днём, которое у младшего напрочь уже пропало, Ёсан продолжает своё «воспитание», и у него весьма специфические методы. Которые, в свою очередь, также весьма действенны. Уён буквально тает в чужих руках и ощущает себя пластилином, из которого лепи что хочешь, но всё равно получишь произведение искусства, потому как орудуют руки божества, коих парень никогда прежде в жизни не видел. Младший слышит собственный учащённый пульс в ушах, слышит шум крови, слышит пульсацию и сердцебиение, с каждой минутой аромат пробирается всё глубже внутрь, как и Ёсан задирает до лопаток рубашку и отходит чуть-чуть назад. Чтобы в следующее мгновение припасть ртом к ещё толком не рассосавшемуся синяку, оставленному пять дней назад. Уён стонет от лёгкой боли, позволяя овладеть своим разумом, покопаться в подкорке сознания в поисках того дня, когда на теле не было практически ни одного живого места. Ёсан умел как ласкать, и от его нежных, чувственных прикосновений легко можно было взлететь к высшей точки эйфории; так и причинять боль, после которой по утрам ныло и тянуло всё тело. И сегодня, по всей видимости, Уён получить именно второе. В качестве наказания за плохие мысли. Ему запрещено размышлять о чём-то в негативном ключе, и парень со временем даже понял, что это на самом деле не так уж и сложно. Просто — не думать о плохом. Завтра не будет хуёвый день, завтра я не сорвусь на покупателях, завтра я сдам зачёт. Подобная тактика работает как самовнушение и со временем начинаешь привыкать. Желать себе спокойной ночи перед сном, надеяться на лучший исход и получать его. Но переодически у Уёна случаются взрывы и когда это происходит, в ангелочке, живущем под боком, просыпается сущий дьявол. Чон хватает ртом воздух, прикрывая губы, язык прилипает к нёбу, стоит лишь оголённым бёдрам ощутить прохладу в контрасте с адским жаром, а правой ягодице — влажный поцелуй. Хоть бы слово одно вымолвить, попросить хотя бы не здесь, не на кухне, где любой желающий с этого этажа может увидеть. Но Ёсану сейчас что-то говорить — пропащий номер. Этот демон в ангельской шкуре не станет слушать, даже если его слёзно умолять, а умолять Уён точно будет. Но и сопротивляться не посмеет, ведь вину за собой знает. Младший облизывает пересохшие губы и мысленно умоляет себя не сдаваться окончательно в плен чужих поглаживаний, поцелуев и приторно-сладких речей. Но в то же время так хочет это сделать, ведь когда Уён послушный и обещает чего-то плохого не делать, его ангел смягчается, не пытая слишком долго и сильно. Чон и так стал слишком зависим, пусть не признается в этом даже себе. Да и зачем, если все твои тайные желания и мысли читает как книгу один невозможный ангел хранитель с нестандартными методами реанимации. Кружится голова, плывёт перед глазами и стойкий ком внизу живота — всё это мешает здраво мыслить, унося всё больше прочь, в другую реальность, где нет никого лишнего. Где только Уён, чёртов пирог, Ёсан и… — Блять… — Язык, скользнувший легко внутрь сжимающейся дырочки. Младший еле поднимается на руках и заглядывает за плечо, но тут же жалеет об этом… Половинки ягодиц максимально раздвинуты, а между ними красуется голова Ёсана, чьи чёрные, как сама глубокая ночь, волосы переливаются изумрудом, и прямо от корней белеют несколько прядок. Уёну кажется, что его распирает внутри от сразу всех ощущений, и это то самое поганое чувство, когда вроде бы хочешь всё прекратить и начать уже бороться как подобает, а вроде бы ну его нахрен. Ёсан своим языком вытворяет невообразимые вещи. Уён смущается и с тихим постаныванием отворачивается, когда старший поднимается с колен, сплёвывает на пальцы и ведёт между ягодицами, тут же следом проникая внутрь сразу тремя и полностью. Чон в пояснице прогибается покорно, стараясь угодить и быть хорошим, как и обещал ранее, но с языка всё равно слетает: — Боже, добавь ещё один, — Уён, охая с блаженной улыбкой, и прикусывает до отрезвляющей совсем чуть-чуть боли губу. Да, ему определённо стало гораздо приятней, что удивительно, ведь первоначально Ёсан хотел наказывать, а не поощрять. Хотя, в прочем, какая сейчас разница? — Вот именно, дорогой мой, никакой, — Кан вставляет ещё один палец и уже четырьмя вполне свободно двигает внутри, не стараясь растянуть, нет. Просто врываясь по самые костяшки в нутро резкими движениями кисти, отчего тело снизу извивается, постанывая обрывочно и постоянно набирая в лёгкие кислорода, словно хочет что-то сказать. Однако попытки, одна за другой, пресекаются очередным стоном и закушенной губой, которая уже перетерпела ни одну кровоточащую рваную рану. Лёгкие жжёт от переполняющего их аромата, во рту — адское пекло, созданное, что смешно, небесным созданием, анус атакуют беспощадные непрерывающиеся толчки. И пожалуй, самый главный Ёсанов минус заключается в том, что он слишком выносливый и пока гонится за собственным удовольствием, способен довести Уёна до головокружительного пика аж несколько раз. И это, увы, не всегда приносит за собой сладкую негу. Поэтому младший старается лишний раз не нарушать правил договора, сути создания которого так и не может понять. Болезненно ноющий член сочится естественной смазкой, шлёпаясь хлюпко о стол, что причиняет и дополнительную боль и одновременно распаляя. В моменты, когда Чону больше больно, он представляет, как Ёсан позади безжалостно трахающий его, смотрит таким пожирающим взглядом, что поджилки начинают трястись в предвкушении; как ведёт ладонью от красных после ударов ягодиц выше, проходя вдоль позвоночника и сжимая горло, чтобы заставить вскинуть голову и хрипло выстанывать обрывки слов; как опускает взгляд вниз, довольным собой прослеживая как член входит сантиметр за сантиметром в идеально принимающую дырочку. Уён кончает с застрявшим в горле стоном, загрызгивая вязким семенем не только несчастную скатерть, но треклятый пирог, который должен был остаться первоначально на вечер с горячим чаем. Но никак не горячим и распластанным на столе Чон Уёном, которого отымели пальцами. Парень переводит сбитое дыхание, молясь всем богам о своём прощении и за то, что сегодня делал, о чём думал. — Правильно, любимый мой, ты делаешь всё правильно~ — Приговаривает сзади Ёсан, вытаскивая пальцы под дрожащее поскуливание младшего и ими же щёлкая. Обстановка резко сменяется на более тёмную и умиротворяющую. Уён полностью расслаблен после пережитого оргазма и почему-то не ожидает подвоха. Но подвох поджидает совсем рядом, готовый тот час напасть и загрызть насмерть. Жалкая секунда и правая нога приподнята под коленом, а чужой горячий член угрожающе скользит меж ягодицами. И блять… Уёну ведь действительно было мало одних пальцев. Что-то весомое. Ему нужно что-то более весомое. — Мой такой хороший, терпеливо принял наказание, — ангел покрывает нежными поцелуями шею, ликуя внутренне на отзывчивость младшего, что покорно старается открыть больше пространства и шумно выдыхает через рот. — Должен ли я теперь наградить тебя, м? А Уёну, мягко говоря, всё равно. У него лёгкие по-прежнему горят от переполняющего отравливающего аромата, анус пульсирует, жаждуя немедленного продолжения и увитая венами плоть кровью вновь наливается, блестящей головкой упираясь в простыню. Да, пусть Кан выебет его, да чтобы до криков и сорванного голоса, порваной в хлам простыне, которую купил совсем недавно… Младший разлипает кое-как глаза и поворачивает голову в сторону своего ангела, впервые за всё это время видя его так близко, и тянется за поцелуем, который получает сразу же вместе с плавным проникновением. Мычит в губы, хвастаясь, как за опору, за задницу Ёсана. Очень старается нормально поцеловать, поймать чужой язык своим, но оба взаимно делятся воздухом, передавая изо рта в рот, чередуя его со стороны Уёна со слезливыми всхлипами-полустонами, со стороны Кана — бархатистыми утробными постанываниями. В его маленьком человечке так хорошо и жарко, пусть уже давно и не узко, но это не мешает наслаждаться близостью именно в форме поощрения. Когда Уёна хвалишь, он становится словно сладкая вата, деформируется под любым прикосновением, тает, стоишь лишь слегка дотронуться языком. Ёсан его за долгое время слишком хорошо выучил. Ему нравится, когда внутрь толкаешься медленно и ласкаешь напряжённый член. — Ёсан-и… — Возбуждённо шепчет в губы Уён, внутренне распадаясь на атомы и поддаваясь бёдрами навстречу накрывшей пах ладони, которая двигается по плоти в такт толчкам. — Всё хорошо, моё солнце, ты молодец~ — Кан награждает младшего коротким чмоком в уголок губ, отчего тот ласкового и счастливо улыбается. И, говоря откровенно, ангел готов свою жизнь отдать, лишь бы видеть эту блаженную улыбку каждый день. Он выходит из тела практически полностью, оставляя внутри лишь головку, и возвращается обратно достаточно быстрым толчком, отчего Чона подбрасывает на постели и он судорожно простанывает в губы старшего, вместе с тем сжимая в себе так сильно, что двигаться было бы опасно. Поэтому Ёсан снова принимается за расслабляющие поглаживаниями, начиная от твёрдых сосков, которые очень хочется поцеловать и вобрать в рот каждую, и заканчивая напряжённой мошонкой, которую ангел любовно перекатывает меж тех пальцев, что совсем недавно побывали в мокром анусе. — Боже… Не останавливайся~, пожалуйста… — в бреду уже произносит Уён, и теперь настала очередь срывать голос, так как, услышав заветные для себя слова, Ёсан обрушивает на любимого сокрушительные толчки, вдалбливаясь в податливо тело без единой секунды передышки. Ему она ни к чему. Чон сводит брови к переносицу, прикусывает сильно нижнюю губу, но не долго его хватает на то, чтобы сдержаться, потому что в следующее мгновение в нём стираются какие-либо остатки разума и границ. И это как раз то, чего старший, кажется и добивался. — Только не остана…о господи… — Парень хватается теперь уже за предплечье Кана, до побелевших костяшек сжимая перекатывающиеся под кожей мышцы. — Покажи мне… Ёсану кажется, что он ослышался или не так понял, он трясёт головой, расфокусировав взгляд и затем снова сосредоточив на до разрывающей внутри боли и безграничного счастья человеке, которого полюбил, нарушая тем самым главным закон и обрекая хрупкую душу на вечные мучения. Ёсану придётся уйти, как только наступит время. Как только Уён боле не будет в нём нуждаться. И этот процесс, увы, невозможно обратить. Ангел чувствует, как к глазам подступают горькие слёзы, но, смаргивая их, он меняет своё положение, нависая сверху, но держа ногу всё также под согнутым коленом, и распушает белоснежные крылья, что громоздко и внушительно расправляются за спиной высшего существа. Неземной, горячо любимый, нежный даже когда наказывает, желанный, тёплый и родной, будто судьбой предназначенный. Уён впервые любуется этой красотой, напоминающей самый первый снег, понимая, насколько Ёсан — прекрасен. Распахивает глаза, прогибаясь изящной дугой в позвоночнике, дрожит всем телом, слыша сверху с придыханием стон. Ощущает, как внутри разливается ласковое и мягко обволакивающее тепло. И не понимает. Ёсан никогда раньше не изливался внутрь. — Я люблю тебя, моё солнце. И никогда не говорил слова любви. Уён теряет дар речи, теряет себя всего окончательно, но молча протягивает руку к самому прекрасному лицу и гладит нежно щёку. «Бесконечно люблю» — младший улыбается и это становится его последним жестом, прежде чем Кан ложится сверху, захватывая губы в пожизненный плен нуждающимся поцелуем. Этот день стал переломным для них обоих, но ни капельки не трагичным.