Obstgarten

      Глаза открывались с трудом, подобно засыпанным песком воротам древнего замка. Казалось, усилия, которые антропофаг приложил к их открытию, были больше, чем все остальные вместе взятые в его жизни. Благо, хоть песок не сыпался.       После этого обнаружилось еще две вещи. Первая заключалась в том, что его запястья и лодыжки нещадно жгло. На секунду в голову пришла мысль, что он пытался свести счеты с жизнью, чем объяснялась еще и легкая тяжесть во всем теле. Но лодыжки-то тут причем. Значит, эта мысль отпадала. Вторым открытием была как раз эта странная тяжесть, угнездившаяся основной массой в районе желудка. Если бы людоед не помнил вчерашний вечер, то подумал бы, что перебрал в баре на соседней улице. Но против этого свидетельствовал еще и яркий свет, бьющий в глаза сквозь ворох огромных широких листьев. Бар открывался ближе к вечеру, когда начинало темнеть, а к утру все выпитое давно утекло бы в канализацию.       Какого чёрта!?       Антропофаг ошалело распахнул прищуренные глаза и рванул вперед, пытаясь подняться. Мир совершил кульбит перед глазами, затылок обожгло болью, а руки и ноги заныли, когда прямо по зудящим... Шрамам? Он не видел, что там было, но ощущалось как новый, только начавший формироваться шрам. Не суть. Когда по этим местам что-то с силой прошлось, удерживая на месте.       Наверное, его реакция должна была быть другой. Наверное, его предки, что вырывали сердца добыче в северных лесах ради веселья, неодобрительно смотрели сверху на непутевого потомка, осуждая его за излишнюю мягкость характера. Наверное, от двухметровой туши с клыками величиной с палец, ожидали чего-то другого. Но ему было глубоко все равно на эти "наверно". И душный горячий воздух огласил совсем не страшный, а скорее даже жалкий крик ужаса.       Когда горло достаточно охрипло и начало зудеть, а голос пошел по пизде, мужчина устало прикрыл глаза, пытаясь вынырнуть из пучины гипервентиляции. Он был хер знает где, и это хер знает где точно не было чем-то, что могло существовать в реальности. Ещё немного, и сердце само выпрыгнет из груди. Так, как там... Пять вещей, которые можно увидеть... Запоминающаяся и простая техника успокоения сейчас была как раз к месту. Он определенно видел свет, пробивавшийся через неизвестное взгляду дерево, не похожее ни на один аналог в его мире. Уже пара штук, неплохо. Он видел себя... Мозг особо отметил, что странное чувство полноты было правдой - живот выпирал больше обычного, хотя людоед мог поклясться, что вчера он не брал в рот ничего, кроме пары стаканов воды. Глаза скользнули еще ниже. Он видел какие-то длинные побеги на земле, в которых, видимо, и запутались его конечности. А еще он видел стену. Стены. Закольцованные друг с другом, они были сплетены из засохших побегов, окружая и вводя в легкий страх от своей близости. Антропофаг что есть силы запрокинул голову. И паника нахлынула с новой силой, вырываясь скулением сквозь зубы. Ладно, пять вещей он увидел. Нужно продолжать, иначе... Не хотелось проверять на себе болезненность смерти от инфаркта, который с такой панической атакой был вполне реальной угрозой.       Четыре вещи, которые можно потрогать. Он определенно чувствовал что-то, похожее на смесь пластика и травы под собой, будто бы оказался на футбольном поле. Сквозь пелену эмоций мозг сделал отметку осмотреть то, на чем он лежит. Под плечом чувствовался шероховатый и жесткий корень, что тянулся к дереву. Зудящие запястья и щиколотки постепенно проходили, и кроме боли на коже чувствовалась легкая прохлада от гибких побегов, опутавших конечности. Последним, что мужчина отметил, было легкое прикосновение хлопкового края футболки к полоске плоти, выглядывающей из-под нее.       Паника уже значительно снизилась, но антропофагу не хотелось повторения, и он продолжил, чуть шевельнув чувствительными ушами. Сравниться с тем, как уши двигались у животных, это не могло, да и человеческая форма ушной раковины не позволяла. Но даже малейшее движение помогало уловить множество звуков. Которых не было здесь. Нет, он отчетливо слышал своё хриплое и будто загнанное дыхание, шорох одежды при напряжении мышц и легкий шелест, с которым тело задевало жесткую траву.       Но больше он не слышал ничего.       Все звуки, которые улавливало ухо людоеда, издавал он сам. Ни ветра, ни шелеста листвы, ни даже насекомых, которые точно должны были обитать в этой древесной капсуле. Хотя, судя по свету, большая их часть могла спать... Что-то в голове словно щелкнуло, наверное, лампочка озарения зажглась. И перегорела. Вот еще одна вещь, чье несоответствие он чувствовал кожей. Сквозь листву было видно, что корни и ветви стен сплетались вверху, образуя потолок. Здесь не могло быть света.       Очевидно, дело обстояло еще хуже, чем он мог себе представить. Ебаное фэнтези какое-то. Там, где проступали лучи света, точно был не ломтик июльского неба. Пришлось прищуриться, постаравшись усилием воли сузить еще и зрачки. Да, так определенно было лучше. Лучше видно - поток яркого света ушел на второй план, позволяя рассмотреть свой источник. Антропофаг чуть не сблевал, благо, организм почему-то резко "отменил" желание извергнуть из себя таинственное содержимое желудка. Скорее, это было сейчас благом. При взгляде на светильник мозг прошибла ассоциация со светящимся мешочком у удильщиков - круглый, покрытый прозрачной кожистой оболочкой, сквозь которую вырывались лучи.       Очень сильно захотелось домой, ущипнуть себя и проснуться в своей постели. Мужчина глубоко вдохнул, выдохнул, словно перед прыжком в мутные воды. И дернулся вперед. В конце концов, разве выныривание из сна не похоже на подъем с глубины.       Но сон не закончился. Вместо этого руки обожгло болью, сравнимой с тем, как если бы к ним прижали раскаленную кочергу и прижарили нежную кожу запястий к металлу. Глаза на секунду, на которую людоед смог подняться, скосились на руки, пытаясь найти причину такой боли. И широко распахнулись, перед тем, как снова закрыться. Он не запутался. Оплетший руку отросток растения, одним концом уходящий в сторону дерева, вторым оканчивался прямо на запястье, врастая под кожу. В стороны от него расходились пульсирующие, неестественно зеленые вены, набухшие, словно в них ввели слишком большой катетер.       За сим, сознание помахало ручкой, оставив тело в глубоком обмороке.       Было... Хуево. Это самый мягкий эпитет, который антропофаг смог подобрать. Во-первых, руки и ноги дичайше болели. Зеленца от вен постепенно разлилась по всей коже, придавая ей нездоровый оттенок плесневелого трупа. Но, несмотря на опасения, помирать людоед не собирался, вроде бы. Второй повод для истерики состоял в том, что здоровье тела явно выходило за рамки нормального.       Он чувствовал себя слишком сытым для того, в каком состоянии он должен был быть. Пищеварение давно уже не было тем, что свойственно его предкам. Жрать хотелось каждый день, как и людям. А сейчас, после минимум двух, а то и больше, суток голодовки мужчина не чувствовал ни жажды, ни голода. Не реагировали на отсутствие воды больные почки, не ныл желудок, не хотелось сглотнуть слюну от голода. Через несколько местных дней, на которые антропофаг не мог точно ориентироваться, ему даже показалось, что живот стал словно больше.       Кажется, тогда он лежал, задыхаясь до тяжести в легких, потому что несколько раз пытался прорвать стены своей растительной тюрьмы. Оказалось, что это не просто тяжело само по себе, но и ему в этом собирались активно мешать. Растительная ловушка, уж не ясно, по велению ли подобия разума или из-за своего строения, быстро запутала его в силки из лиан, прижав к земле, словно назойливое насекомое. Как повезло жертвам венериных мухоловок, их хотя бы не лишали права на борьбу за свою жизнь... Так вот, тогда-то глаз и зацепился за чересчур выдающийся вверх живот. До этого казалось, что он был меньше. Подозрение укоренилось внутри, подобно этой растительной твари. И подтвердилось спустя время.       Паниковал он сначала много. Фантазия подбрасывать в топку медленного слета кукухи достаточно дров. Если в начале мозг облюбовал идею о том, что антропофагу так решили отомстить конкуренты или разыграть не слишком любимые знакомые, то спустя какое-то логическое усилие эти мысли пришлось отвергнуть, ввиду их явной бредовости. И признать, что в его мире такой херни нет, значит, думать, как он сюда попал, нет смысла. Все равно вариантов может быть море, даже самых безумных. Вопрос "что с ним будет дальше", волновал куда больше.       Идею о том, что эта замкнутая капсула и постоянная жара призваны сделать из него питательный супчик, пришлось убрать в дальний ящик. Как бы не поднимал голову давний страх каждого хищника самому стать едой, он вряд ли был реален. Ни одно растение не стало бы жечь свои же побеги, коих росло здесь дохера.       Опытным путем было выяснено, что внутри чрева плескалась какая-то вязкая жижа, медленно скапливающаяся в области желудка. Последнее позволило отмести идею об асците. Чувствительные стенки органа достаточно точно информировали хозяина, что жидкость копится не в брюшной полости, а в пределах желудка. Да и характерной "головы Медузы" видно не было.       И перевариваться она не планирует, как и выходить любыми другими путями... Пока что ни голода, ни жажды, ни позывов отлить не ощущалось. Удивительно бодрое состояние, когда при таком он должен был мучиться от боли - однажды почки уже забарахлили на насколько часов, лишая и возможности банально поссать. Тогда ощущения были совсем другие, как и состояние сознания - в больнице от боли он не раз отрубался. Сейчас же боли, кроме содранной кожи на запястьях, когда он пытался вырваться из хватки растения и разнести тут все, он не отмечал. Скорее людоед чувствовал себя эдакой чашей, подставленной под медленно капающую воду. Вопрос был лишь в том, для чего.       Дни тянулись слишком однообразно. Антропофаг успел потеряться в них - определять время по биологическим часам было невозможно. Из-за постоянного света сон шел урывками, определить точную продолжительность которых было слишком трудно. Единственное, что можно сказать точно - спал он слишком много. И свет тут уже был не причем. Более того, он должен был ухудшить качество сна, всё же, специфика дневного вида, в который превратило антропофагов приспособление к жизни с людьми, это подразумевала. Но вместо этого хотелось заснуть сразу же после подъема. То ли это организм так боролся со стрессом и скукой, погружая тело в наименее опасное для психики состояние. То ли эта жижа, которой, а в этом мужчина не сомневался, заменилась его кровь, вызывала такой эффект. Способ был не важнее результата.       Хотя, наверное, оно и к лучшему. Иначе и так слабая кукуха помахала бы крылом, покинув обладателя. В своих первых ощущениях людоед не обманывался - прилив спокойствия было временным следствием шока, не более того. Уж это он отлично ощутил, когда дымка уверенности растворилась. Зато теперь он точно знал, что покончить с существованием в случае чего не выйдет - разумный веник отлично реагировал на эмоции, скручивая побегами до полной беспомощности. Впрочем, уже от скуки выяснилось, что что-то сделать здесь вообще нереально. Повредить вросшие в конечности лианы, пусть через неприятные ощущения, не вышло по той же причине. Да и, честно говоря, при попытке их прокусить, он чуть не поседел, настолько прожгло от этого болью. Похоже, нервные окончания тела и побегов соединились в одно целое. Не оставляя ему вариантов освобождения. Кроме того, дерево определенно фильтровало его "кровь", значит, сосуды рук присоединились к растению. Рвать их без возможности прижечь, было чревато смертельным кровотечением.       Остальной ствол и листья, как и все окружение странной древесной капсулы, было неразрушимым. Нет, возможно, их было можно повредить, но не его силами. Ветви и черенки походили по прочности на камень. Возможно, так и было, и верхний слой был минеральным. А все остальное было слишком гибким, словно тугая резина. Добраться до светильника на потолке пока не вышло, но надежда оставалась. Почему-то антропофаг был уверен, что он не является частью растения, хоть и выглядел почти живым. А значит, он к чему-то крепится, и в этой капсуле есть способ выбраться наружу. Думать о том, как сбежать, будучи привязанным к этой штуке, не хотелось.       Кроме невозможности побега беспокоило творящееся с телом. Несколько "дней" - промежутков между сном, мужчина провел в мозговом штурме на тему того, что с ним собираются делать. Пока что живот наполнялся медленно, но чувствовалось, что это не предел, и до конца еще далеко. Нет, тело людоеда могло выдержать много, и брюхо, постепенно раздувшееся как во время переношенной человеческой беременности, не пугало. Пока что. Но что будет, когда анатомия даст сбой, и эластичный желудок наполнится до предела? С нынешней скоростью выработки жидкости внутри, это было медленно, значит чрево успеет еще и растянуться, увеличивая этот самый предел. Но бесконечно продолжаться это не могло в любом случае.       Да и сама концепция была странной. В возможных представлениях, это должно было закончиться какой-то бодихоррорной беременностью и рождением некого паразитического гибрида. Но нет, все, что было в его брюхе - жидкость. Плотная, тягучая, судя по тому, как тяжело она переливалась внутри при ходьбе, но все же жидкость. Единственное, что могло прийти на ум с таким раскладом - тело своих жертв это растение использовало как хранилище, меняя под свои нужды. Значит, оставалась смутная надежда, что людоед нужен ему живым. Мозг уцепился за эту мысль, какой бы абсурдной она не была. Придумать другое успокоение от истерики мужчина не мог, а сил истерить уже не было. Даже, если он ошибался, самая наивная надежда была лучше страха смерти.       Опустившись возле древесной стены, людоед с раздражением потер брюхо. Футболка на него уже не налезала, задравшись до половины. Будь тут прохладнее, и стало бы некомфортно, но постоянная жара позволяла хоть вообще ходить без одежды. Смысла, конечно, в этом не было - лианы на конечностях не дали бы нормально раздеться. Да и одежда почти не пачкалась, не считая пятен от травы и засохшего темно-зеленого пятна крови, где раненое запястье коснулось футболки.       Это ведь все было неспроста. Жара, позеленевшая кровь. Изредка возникающие отголоски тянущей боли внутри, что пару раз появились на днях. Даже странное отсутствие потребности в пище и избавлении организма от ненужных веществ. Пусть его сто раз объявили бы параноиком, но антропофаг каждый "день" пытался найти отличия в своем теле. Мысль, что растение постепенно изменит его под свои нужды так, что людоед не сможет существовать без него, была достаточно реальной. И что-то подсказывало, что после побега долго он не проживет.       Недавно он пытался проверить допустимые границы, на которые отростки не среагировали бы. Этим оказался рвотный рефлекс. Вернее, его выборочное отсутствие. Несмотря на то, что горло и пищевод скручивало спазмами, желудок не реагировал вообще. Раньше ответная реакция на попытку выблевать что-то была всегда, причем, нетипично мощная для его вида, что даже мешало временами. Здесь не было камней, а грунт не получалось выковырять, как и растущую из него траву. Но мужчина был уверен - попробуй он что-то проглотить, дальше пищевода это бы не пошло.       Догадка заключалась в мысли, что растение заставило желудок закапсулироваться, словно отдельное образование. Тогда как часть других органов медленно растворялась за ненадобностью. Попытка еще раз поцарапать руку, хоть потом и пришлось несколько "часов" провести прижатым к земле, дала свои плоды - отметка из высохшей крови на линии желудка показала, что за несколько циклов сна-бодрствования содержимое по ощущению опустилось вниз. Туда, где уже должен был располагаться кишечник.       Осознание этого убивало, лишая мотивации бежать, и сохранить ее удавалось лишь огромным волевым усилием. В психологии антропофагов никогда не было установки "погибнуть, сражаясь", жизнь приучила смотреть на сохранение себя в первую очередь. Малочисленный вид, слишком низкая рождаемость, все дела. Но врожденная тяга к свободе выступала в конфликт интересов. Иногда людоеду казалось, что от эмоциональных всплесков и перепадов его раскатает в тонкий слой, насколько это было мучительно переживать, даже не имея возможности выместить злость.       А однажды, психику заставили совершить еще один кульбит...       Этот день, а вернее цикл, как уже стало привычно его называть, перевернул с ног на голову всю выстраиваемую систему осознания ситуации. Хотя бы потому что в неё не вписывалось наличие здесь разумных гуманоидов. Или, скорее, их смеси с чем-то насекомовидным. Да и вообще чего-то разумного, кроме него.       Когда одна из стен разошлась, иначе назвать это гибкое обтекание побегов вокруг тела вошедшего было нельзя, антропофаг... Охерел. Еще больше это ощущение усилилось от вида живого существа в этом коконе. Нет, сначала показалось, что это может быть еще одна жертва растительной нечисти, и мозг радостно за нее ухватился. Но возникшая на лице глупая улыбка и готовые слететь слова стерлись, когда лианы с остервенением обвились вокруг ног и обрушили на землю, заставив скрючиться в позе эмбриона. А потом хитиновая конечность твари уперлась в бок, с силой, нетипичной для тела, переворачивая на спину.       Описать происходящее в этот момент с менталкой было невозможно. От нахлынувших эмоций, осознаний и разочарований, догадок и тревоги морда людоеда исказилась в болезненную гримасу. Казалось, еще немного, и он заплачет, как ребенок, от этой каши в голове, да только не по возрасту уже слёзы.       Не сказать, к счастью или к сожалению, но из этого состояния его быстро вырвали.       Рука.       Вернее, лапа, жесткая, покрытая хитиновыми наростами лапа существа, протянувшаяся к его животу. От осознания, какую боль причинят жесткие пластины на ней нежной коже, все мысли, кроме сохранения своего брюха в безопасности, вылетели из головы. Антропофаг было оскалился, намереваясь в прямом и переносном смысле показать "насекомому" зубы. И даже оголил вышеназванные, но злобно рыкнуть на тварь ему не дали. Столь же быстро и грубо, несколько плетей растения обернулось вокруг головы, блокируя все звуки, а заодно и зрение. Казалось, растение словно торопится выслужиться, будто боится чего-то.       И он тоже боялся. Захотелось сжаться в комок от ожидания и исчезнуть, но собственный немалый размер этому мешал. Мужчина напрягся, пытаясь подготовиться к неприятному жжению от свежих царапин на коже... И какого же было его удивление, когда коснувшаяся живота ладонь оказалась почти по-человечески мягкой. Невесомые и чуть склизкие подушечки на пальцах не то, что не царапали, а, казалось, залечивали все ссадины и застарелые потертости на коже, оставляя за собой влажный прохладный след.       И, нет, они и правда оставляли на коже что-то влажное, словно втирая вещество в набухшее пузо. На секунду в голове поднялась паника - почему-то разум провел параллель с древними детскими сказками про ведьм, и не к месту вспомнились истории про подготовку их пленников к жертвоприношению. Хотя, обмазывали всякой поебенью обычно молоденьких девственниц, а он не вписывался ни в одну категорию, но чем чёрт не шутит.       Не сказать, чтобы ему было больно или неприятно, так что испуг и ассоциация надолго не задержались. Скорее, это было как раз приятно. Широкие, захватывающие бока и складку под грудиной, движения успокаивали, даря странное ощущение комфорта и какой-то тянущей неги. Будь у мужчины подобный опыт, он бы понял, но как-то в его жизни не находилось таких партнерш и партнеров, знакомых с особенностями анатомии антропофагов, как и с их эрогенными зонами. А ему самому было как-то пофиг на знание своей анатомии в этом плане. Движения гипнотизировали своей медлительностью, и в какой-то момент людоед сам подался навстречу лапкам насекомого, не осознавая порыв. Нет, ощущение, что происходит что-то странное, были, но когда мягкая подушечка на ладони существа спустилась ниже, мысли вылетели из головы напрочь.       Лишь, когда тело прошила знакомая судорога, а ноги перестало сводить, до мужчины дошло. Захотелось удавиться. Так ненавязчиво, а, главное, бесчувственно, его еще не насиловали. Нет, в жизни бывало разное, но те пьяные девочки, буквально вытягивающие липовое согласие перед его бухой отключкой, хотя бы были в нем заинтересованы. Да, исключительно как в члене, но он был им нужен. А сейчас, было мерзко - та тварь никак не отреагировала на движение и усилившееся сопение людоеда, сосредоточенно втирая сочащуюся с ладоней жижу. Словно даже не поняла, что случилось. Хотя растекающееся по джинсам липкое пятно было сложно не заметить. А еще обиднее, что очистить их было невозможно.       Здесь банально не было воды.       Лежал так антропофаг долго. Даже, когда лианы уползли, давая увидеть яркий после темноты свет. Будь он дома, встать заставил бы банально полный мочевой пузырь и адское желание отлить. Но тут можно было позволить себе сколько угодно времени бездействия. Удивительно, как еще не появились пролежни. Хотя, судя по удивительно бодрому, не считая тяжесть и распирающее чувство, состоянию, сдохнуть нелепой смертью ему не грозило.       Заснуть после этого у него не выходило долго. Растения не желали расставаться со своими листьями, поэтому пришлось изловчиться и стащить джинсы через лианы, пусть это и было чертовски неудобно. С этими пульсирующими зелеными отростками людоед чувствовал себя подключенным к аппарату жизнеобеспечения. Такое же мерзкое ощущение было при прикосновении к месту срастания растения с конечностями. Джинсы оттерлись, но с трудом, и липкое пятно рисковало засохнуть навсегда. От белья же легче было избавиться, что мужчина и сделал. Не хотелось чувствовать подсохшую корку спермы на мягкой ткани и вспоминать об этом каждый раз.       Нет, конечно же, все не было так спокойно. На коже буквально горели прикосновения до того, что ее хотелось вскрыть и снять, как обертку с упавшей в грязь конфеты. Антропофаг сейчас чувствовал себя именно таким. Грязным. Уязвимым, с этим выпирающим, как у беременной кобылы, животом, неспособным даже нахуй послать. После того, как та тварь скрылась за стеной, растение отпустило, позволив как следует проораться. Давненько он таких трехэтажных матов не складывал. Но легче от этого не стало. Он был беспомощен, особенно перед разумной волей, а не тупыми растительными инстинктами.       Какая ирония. Он, верхушка пищевой цепочки, блядский людоед, боялся чего-то наравне с теми, кому когда-то уже он служил топливом ночных кошмаров. Благо, ему хотя бы ничего не снилось, иначе крыша уехала бы в психоз.       В ту ночь сны так же не навестили его. Наверное, у его мозга не осталось сил обрабатывать информацию и строить полные страха додумки и теории.       Насекомое еще приходило, и не раз. Каждые два-три цикла все повторялось снова, благо, мужчине удалось удержаться от постыдного позора. Еще одного раза он бы не вынес - до этого.... Происшествия, легче было называть это так, ни одна из партнерш не могла заставить его кончить без прикосновений к члену, хотя, может, он выбирал косоруких... В любом случае, облажаться так еще раз людоед не мог. Как бы не хотелось выгнуть спину, подставляя отяжелевший налитый живот под медленные втирания, приходилось задействовать всю свою силу воли и терпеть. Правда после того, как его пленители уходили (он был уверен, что эти твари менялись, неся свою жуткую вахту), не всегда удавалось сдержаться. К его чести, он хотя бы снимал джинсы на этот раз, избавляясь от мучительного ноющего чувства внутри.       Но сутью этих визитов и сеансов импровизированного массажа в любом случае было не это.       Мужчина мог как угодно относиться к реакции своего либидо, но постепенно стало ясно, что у него есть проблема поважнее. В первый цикл бодрствования он не заметил этого из-за покинувшей гнездо кукухи, зато потом было время рассмотреть. Кроме позеленевшей крови и специфических изменений внутренних органов, он обзавелся еще и внешними. Сначала он не понял, что это - мозг считал крошечные зеленоватые точки за следы от лежания или прилипшую грязь. Только вот грязи тут почти что не было - ковер из травы был таким густым, что добраться до земли под ним было невозможно. Да и никакая грязь не образовывала почти идеальный круг, охватывающий живот своим странным узором.       Паники уже не было - вряд ли эти молчаливые твари позволили бы своей жертве сдохнуть от какой-то болезни. Зато через несколько дней стало ясно, что это. Когда из маленьких плоских точек эти зеленые брызги превратились в выпирающие комки, несколько из которых выпустили зеленые листочки. Выдергивать их антропофаг не рискнул, плюнул и постарался не сойти с ума окончательно. В конце концов, что еще могло его удивить - в последнее время его жизнь была похожа на бедтрип или кошмар, и сил на истерику уже не было. Наверное, это был тот самый момент, когда он окончательно сломался. Его мозгу хватило острых ощущений, обработать еще больше он не мог.       Дальнейшие изменения уже казались мелочью по сравнению с тем, что было до этого. Причину, по которой насекомовидная тварь терзала его либидо и нервы, антропофаг понял довольно скоро, когда действие "мази" проявило себя в ставшей более эластичной и чуть отвисшей коже на животе. Это было, наверное, самым безобидным, что происходило с его телом за последнее время. Про состояние психики не хотелось и думать... О том, для чего его так готовили думать было и вовсе больно.       С трудом поднявшись, мужчина прошел пару шагов до места, где открывалась дверь. Но добраться до стены, чтобы опереться на нее, не вышло. Живот, колыхающийся и сочно булькающий при каждом шаге, стал слишком непосильной ношей, что заставила опуститься на землю и застонать от напирающего в бока давления. Колени подогнулись под тяжестью, и мужчина взвыл, когда брюхо прошило болью от удара. Сейчас это стало слишком опасно.       Насекомообразное существо перестало приходить несколько циклов назад, и с этого момента тело словно сошло с ума. До антропофага уже дошло, что жидкость вырабатывалась не растением, а им самим. Вернее, мутировавшим желудком. После всех этих сеансов массажа со странной мазью процесс пошел еще быстрее, и брюхо за считанные дни выросло почти вдвое.       По сути, это уже было близко к его пределу. Живот чувствовался тугим, вся складка растянувшейся кожи натянулась обратно, пестря небольшими, но дико зудящими растяжками. Чувствовалось, что от тела антропофага ждут какого-то финала. Проклюнувшаяся еще после первого намазывания, а сейчас разросшаяся по бокам листва намекала, что мутация завершена. Оставалось лишь наполнение.       Которое не заставляло себя ждать - с каждым пробуждением пузо представало еще более раздутым и тяжелым. Сейчас, лежа на нем, антропофаг с трудом мог достать пальцами до земли - будь содержимое людьми, он бы выглядел как сожравший не меньше двоих, ещё и заполировав половинкой.       Это было... Страшно. Чем сильнее начинала жать в боках собственная плоть и кожа, тем больше натягивались и так тонкие нервы. Иногда даже сон заканчивался раньше, когда где-то внутри дергало от натуги, и он просыпался посреди цикла. А в этом мире ничего более постоянного, чем сон, не было.       Вот и сегодня, его разбудило именно это чувство, заставив подняться и от безысходности пойти поскрестись в "дверь". В том, что теперь за ним неотрывно следят, мужчина был уверен.       Со стоном и кряхтением перекатившись на спину, эту идею пришлось отбросить. На коже от усилий выступила испарина, и людоед растянулся амебой на полу. Определенно, сегодня его подкинуло во сне не зря. Живот рос просто на глазах - перевернуться вышло только самыми кончиками пальцев, прилагая неимоверные усилия. Жидкость внутри даже не плескалась, болезненно надавливая на стенки чрева, словно пытаясь вырваться наружу. Людоед с мычанием огладил ноющее пузо, не в силах успокоить дискомфорт. Звать на помощь было бесполезно, эти членистоногие твари прекрасно знали о его состоянии. Казалось, что он чувствует на растянутой коже взгляды их фасеточных глаз.       Дискомфорт не проходил, хотя пролежал он так долго. Даже сон не смог отправить разум в небытие, настолько ноющее чрево заставило сосредоточиться на себе. Упади он сейчас и, наверное, уже так и остался бы лежать на животе - не достал бы руками до земли. Под тяжестью и растущим давлением людоед не заметил, как вокруг запястий и щиколоток оплелись собственные же отростки, заставив медленно опустить руки с разгоряченной поверхности брюха на жесткую листву на боках. А потом и на землю. Лишь, когда новая волна боли заставила закусить губу и дернуть руками в попытке растереть живот, антропофаг это понял.       Внутри поселилась паника. Это оно? Он ждал, но дверь так и не открылась. Вместо этого стало еще больнее от невозможности успокоить ноющий дискомфорт внутри. Стенки желудка настойчиво пытались добиться от хозяина облегчения страданий, но что он мог сделать, связанный, как скот во время убоя. Эта мысль вызвала новый прилив паники, и людоед изо всех сил потянул свои оковы, пытаясь взять растение на разрыв. Иначе, уже оно рисковало взять так его брюхо. И, наверное, даже получилось бы, но примитивный разум древа решил проблему просто - мужчина не мог увидеть, но почувствовал, как плечи, бедра, грудь - всё тело оплели гибкие отростки, с адской силой прижимая к земле. Не будь он атеистом, то впору было бы начать молиться от ужаса. Даже между зубов протиснулся окаменевший кончик ветви, плотно запечатывая стоны. Один лишь живот все так же свободно вздымался, успев за это время стать ещё более вытянутым.       И не только... На боках кожа натянулась до того, что вверх начали медленно ползти новые розовые растяжки. И болеть. Это уже был не просто дискомфорт - от давления внутри хотелось зарыдать, насколько оно возросло. Он не выдержит, просто не сможет. Кто именно - антропофаг боли или желудок возрастающей массы внутри, уже не имело смысла.       Хотелось начать извиваться от натуги, пусть это не могло принести облегчения. Неужели, он закончит так? На ум почему-то пришла давно забытая христианская мораль. Что-то про грехи и их искупление. Ироничное оно выходило - сдохнуть от гротескной пародии на прошлую животную тягу к пресыщению. Нет, никаких сил на "поверить" уже не было. Единственное, чего хотелось, это избавиться от боли, сложные эмоциональные затраты в сторону веры психика уже не вывозила.       Антропофаг не смог сдержать истеричного всхлипа. Время для него тянулось ужасно медленно, давая в полной мере почувствовать, как нарастала боль, становясь невыносимой. Он, кажется, мог ощутить пульсацию растянутой кожи. Это говорило, что организм едва справляется с проталкиванием крови через сосуды в растянутой области. Даже нет, ему не казалось - живот пульсировал от болезненных спазмов. И это были не внутренности. Сами стенки желудка, медленно рвущиеся мышцы горели, посылая сигналы в нервные окончания. Ещё через несколько минут (часов?) нарастающей муки брюхо издало натужный скрип, и на нем налилась цветом длинная гематома. И еще одна. И еще. Зубы изо всех сил впились в "заботливо" всунутую в рот ветвь. Как антропофаг еще ее не перекусил, оставалось загадкой, потому что от дикой боли он был готов сломать себе зубы. Когти на руках уже обломились, пока он пытался загребать ими усеивающие пол побеги и каменную землю. Но даже ноющие пальцы с содранными ногтевыми пластинами не могли отвлечь.       Из-за огромного размера было не видно, но что-то стало медленно сочиться из поврежденной кожи. Новые гематомы не появлялись, что и к лучшему - потерять сознание от боли не удавалось. Вместо этого казалось, что образовавшиеся раны медленно расходятся. Людоед ожидал увидеть текущую по своду живота кровь, уже привычного зеленоватого оттенка. Но вместо этого его взору предстала тонкая струйка из чего-то полупрозрачного и тягучего, как свежий мёд, выдавливаемый из сот.       Глаза мужчины в ужасе распахнулись, и он с мычанием выгнулся в удерживающих лианах. Вырваться те, ожидаемо, не дали, лишь сильнее скрутив запястья и щиколотки. Да и, вырвись он, под весом раздувшегося брюха не вышло бы даже встать, тем более, рискуя повредить сильнее тонкую и почти багровую от давления кожу. Несколько лиан, что не держали его, ожили и скользнули по животу, вызывая еще большую волну боли от малейшего прикосновения. Их кончики с раскрытыми то ли цветами, то ли псевдортами присосались к текущим из трещин тонким потокам жидкости, еще сильнее раздражая горящие края ран.       Он не выдержит. В голове билась только одна мысль. Ни о каком прекращении уже не шло и речи - надежда, что из него извлекут эту... Субстанцию... Растаяла как дым. От него ждали только одного. Ждали, когда он созреет достаточно, чтобы тонкая кожура из кожи и плоти треснула, позволяя истечь накопившимся внутри соком. Все это время он созревал, словно экзотический фрукт, накапливая внутри галлоны этого мёда. И исход мог быть только один.       Давление нарастало, напирая в самое нежное место на растянутом животе. Обычно у человеческих особей пупок выпячивался лишь при беременности. У антропофагов это было последним способом организма уберечь себя от разрыва, и сейчас мужчина чувствовал, как последние вместившиеся в него граммы нектара давят на нежную завязь пупка, вынуждая тот все сильнее выпирать вперед и наливаться цветом от натуги. Сейчас, с багровым животом, прочерченным огромными растяжками и гематомами, с выскочившим, натягивающимся пупком людоед и впрямь чувствовал себя похожим на беременного. И, кажется, вот-вот должен был разродиться. Только он сам этого явно не переживет.       Лианы сильнее сдавили скрипящее пузо, заставив вскрикнуть от боли и ужаса. Нектару оставалось выработаться еще немного. Пара капель, не больше. Даже тот, что просачивался сквозь тонкие трещины гематом, не мог уменьшить давление изнутри. Живот пульсировал, и людоед изо всех сил прогнулся вверх, выдохнув, чтобы дать еще немного места. Но помочь это уже не могло. Антропофаг чувствовал это - ничто не могло удержать рвущийся наружу нектар. Он должен был лопнуть, как перезревший плод, слишком долго ждавший, когда его сорвут. Глаза распахнулись от судороги, и зубы с хрустом таки сломали ветку, заглушавшую его стоны. А потом повисшую тишину прорезали два звука.       Глухой, сочный треск.       И последовавший за ним захлебывающийся вой.       Рой отодвинули в сторону свисающие с камеры внешние листья - эту тоже нужно будет привести в порядок. Два цикла хоть и более продуктивны, но тратить жизненные силы камеры на отращивание листвы слишком большая роскошь. Но сначала следовало разобраться с поддоном.       Тонкие задние лапки с хрустом согнулись, и одно из тел Роя опустилось перед поддоном, одобрительно застрекотав. Определенно, новый вид оправдал ожидания. Емкость под камерой была заполнена почти на три четверти. Далеко не все носители могли выработать хотя бы половину. Наравне с новым видом стоял разве что номер 753-й, но поддержание жизни в них было слишком затратным - обеспечить полуводное существование, учитывая специфику камер, было тяжело.       Нажав на выступающую из панели кнопку, Рой отошли, смотря, как к поддону присоединяется канал передачи. Успешно. Собранный нектар с шипением устремился в сторону Улья. Где-то сбоку и сверху шипели другие такие же, образуя огромную сеть из сотен и тысяч камер, соединенных трубами, словно гигантское сердце, качающее кровь всей цивилизации.       Это хорошо. Значит, до нового оборота вокруг Икаруса Рой будут жить.