Мадленка Пруста

      К тому моменту, как у Эспрессо получается сконцентрировать своё внимание на работе, из-под плотно закрытых деревянных жалюзи на окнах уже брезжит холодный утренний свет. Доходные дома в Королевстве, как и любые другие доходные дома в других частях света, вообще слабо подходят для плодотворного умственного труда. Разумеется, наличие в близлежащей доступности от жилья железнодорожного вокзала, пассажирского порта и рыбного рынка удобно для путешественников; но жить в таком месте подолгу — нет уж, извольте, пожалуйста. Магия требует приватности, в конце концов. Спокойствия. Времени. Это если умолчать о дорогом оборудовании и реагентах.       С оборудованием у Эспрессо тут не задалось. Большая часть того, что он привёз собой из родной Республики, было повреждено. Новое везти с посредниками из-за моря. Стоит больших денег. Починка — тоже стоит денег; может, нескольких сотен тысяч республиканских марок. Хватило бы, чтобы отстроить или купить пару-тройку таких вот домов, как тот, в котором временно поселился Эспрессо.       Безмозглые бугаи из Ордена, которыми командует рыцарь Мадлен, конечно же, клялись и божились, что они не виноваты, что весь багаж Эспрессо перевернулся во время шторма. Но Эспрессо не дурак, дураки магами не становятся и кафедры в университетах не открывают. Эспрессо не понаслышке знает, что воцерковленные рыцари в родной Республике магов презирают. Не стоит даже тратить время на пояснения, что чудеса их всемогущего Господа, Создателя — та же самая магия, которой столетиями учат в alma mater.       Чудо — объект изучения религии. Религия и наука — синонимы. Научный прогресс до смешного прост: скажешь, что открытие пришло тебе по милости Создателя — и всё сойдёт с рук.       Мадлен, золотой мальчик из богатой семьи, получил, в отличие от многих своих коллег по Ордену, мирское образование, но Эспрессо всё равно не питает особых иллюзий на его счёт. Может, мальчику оплатили университет, снабдили святым мечом и почти что личной армией, но смекалки, мудрости и умения держать эту армию в ежовых рукавицах не подвезли.       Будь Мадлен хоть капельку сообразительнее, он бы не остался перед Эспрессо в долгу — да и дьявол бы с ним. Через год, когда закончится их совместная миссия, можно было бы взыскать с его семьи. Будь воля Эспрессо, он бы ближе чем на милю больше к этому доблестному рыцарю не подошёл; но, насмешкою рока, тот снял себе комнаты точно в том же доме, где снял Эспрессо. Он просто узнал об этом слишком поздно, чтобы что-то менять.       На прямой вопрос, почему Мадлен не живёт со своими орденскими бугаями, тот ответил какой-то велеречивой отмазкой — как, в общем, отвечал на все прямые вопросы о себе.       — Доброе утро! Ты уже проснулся?       Вспомнишь солнце, как говорится. Рыцарь Мадлен, в ранний час — без привычной сияющей тяжёлой брони, ногой открывает дверь в лабораторию.       — О, нет, — бурчит себе под нос Эспрессо.       Мадлен досады в его тоне не улавливает.       — Понимаю, дружище. Мне тоже плохо спится на новом месте. Но это ничего страшного. В первых походах мне приходилось спать и на голой земле.       — Как ты попал в мою лабораторию? — спрашивает Эспрессо. — И… в мою комнату, которая ведёт в мою лабораторию, раз на то пошло?       — Я открыл её ключом.       Улыбнувшись своей фирменной, наглой, но неизменно светлой и понимающей улыбкой, Мадлен жестом просит освободить край стола. И ставит на него поднос с тарелкой овсянки и чашкой горячего кофе. Эспрессо чувствует, как внутренности под рёбрами сбиваются в тугой комок; то ли от разочарования, то ли от голода. Несколько секунд обводит взглядом поднос в поисках какой-нибудь свежей булочки, но не находит ничего. Только Мадлен как-то слишком уж долго нависает над ним, задумавшись.       Запах его тела, — запах свежей выпечки, — смешавшись с запахом сладкой молочной овсянки и слабозаваренного кофе, навевает воспоминания о детстве. Точнее, о лицее, где еда была дешёвой, а каждый день — расписан по часам.       И хочется, прямо как тогда — взять мел около доски, начертить жирную полосу поперёк стола, чтобы хотя бы воображаемой границей отделить от чрезмерно наглого соседа по парте. Строго обозначить: вот твоя половина парты, а вот — моя.       Впрочем, глупо как-то было бы делать это в своей же комнате. Пусть и снятой в аренду.       — Откуда у тебя ключ? — Эспрессо пытается отодвинуться подальше. Настолько, насколько хватает стула.       — Прошлая хозяйка отдала, когда я купил дом.       — Зачем?!       Мадлен выпрямляется и отходит: никому не нравится, когда на ухо орут.       — Да… мой отец тоже говорил, что доходные дома, в среднем, отбивают свою стоимость за десять-двенадцать лет. Тут, может быть, меньше… Но я же не собираюсь бессовестно прожигать свою жизнь в качестве рантье! Тем более тут, на чужбине! — пододвинув себе какой-то стул, Мадлен садится на него боком. — Просто понимаешь, культивировать землю и строить жильё, которое полностью отвечало бы моим стандартам, долго. Сильно больше, чем год, который нам тут уготован. Я просто купил единственный дом, который получилось купить быстро.       Всё то время, что он говорил, Эспрессо сидел, уткнувшись носом в тарелку, и угрюмо жевал свою овсянку. От горячей каши прохладные стёкла его очков даже покрылись испариной. Думал, что же всё-таки сделать: возмутиться, что Мадлен об этом сразу не сказал, до того, как чародей оплатил залог старой хозяйке, или выкинуть взашей наглеца, который посмел покуситься на его приватность; и пусть дом — его, надо же иметь хоть какое-то чувство такта!       В конце концов, всё это время Эспрессо считал, что Мадлен просто поселился рядом ради удобства. И, если бы тот раскрыл карты с самого начала, сто раз бы подумал, стоит ли на фоне их сложных отношений заключать с ним контракт на аренду…       — Тебе вообще знакома концепция съёмного жилья? — запив завтрак кофе, осторожно начинает Эспрессо.       — Терпеть не могу, когда кто-то мешает мне проводить время и обставлять дом как хочется, — Мадлен капризно пожимает плечами. — Кстати, об этом. Ты же помнишь, что сегодня у нас важный день? Надо подписать много-много документов, пообщаться с местным королём…       Нет, не помню, с ужасом понимает Эспрессо. Надо будет заглянуть в ежедневник, когда Мадлен уйдёт куда-нибудь ещё. Не может быть, чтобы чародей забыл такое важное дело, оно точно должно быть записано… Да что с ним такое, в конце концов?       — Конечно, — стараясь не смотреть Мадлену в глаза, он снимает очки и протирает их рукавом. — Иначе зачем бы я проснулся так рано.       Мадлен недоверчиво щурится. Знает же наверняка, слышал, что Эспрессо всю ночь работал — или пытался работать. Как и Эспрессо слышал, что рыцарь несколько раз за ночь обошёл весь дом. Стены и полы тут прямо-таки вафельные. Ничего не скроешь.       Ещё одна причиной того, почему Эспрессо не нравится жить с Мадленом — их фатальное расхождение в режимах сна. Рыцарь — ранняя пташка: встаёт засветло, спать старается уйти когда только начинало темнеть. Эспрессо ощущает бодрость и ясность ума только когда начинает темнеть; хотя будь его воля, то он бы не спал вообще.       — Ладно, чем раньше начнём — тем раньше освободимся, — говорит Мадлен. — Подожду тебя снаружи.       — Сейчас. Мне надо дописать кое-что. Дай мне пять минут.       Проходит, кажется, не пять минут. Проходит полчаса.       Откинувшись на спинке стула, хрустя пальцами, Эспрессо думает, что на сытый желудок работается куда приятнее. Мадлену, на удивление, хватает выдержки не торопить чародея.       Он умывается, чистит зубы. Одевается. Причёсывается. И в последний момент, натягивая пальто и собираясь уже громко позвать Мадлена, понимает, почему рыцарь так неожиданно притих.       Полусидя-полулёжа на заправленной по струнке кровати Эспрессо — единственной ровной поверхности, на которой в маленькой комнате можно сидеть — он, закрыв лицо предплечьем от пробивающегося сквозь жалюзи света, совершенно бессовестно спит.       Наверное, будь это первый день их, совсем чужих друг другу людей, совместного пребывания в одном доме, Эспрессо, не задумываясь, растолкал рыцаря или даже скинул его со своей кровати. Но сейчас он медлит. Трогает за плечо, кончиками пальцев касается мягких золотистых волос, собранных для удобства в слабую косу. Допускает крамольную мысль: если я не вспомнил, а доблестный рыцарь света заспал, то, может, и неважные эти дела, к дьяволу их? С одной стороны. Просто Эспрессо тоже устал и хочет спать больше всего на свете.       С другой стороны — при виде спящего Мадлена все его органы чувств вопят об опасности. Сердце заходится от тревоги, ладони потеют — ладно, это последнее ещё может быть от жары.       Бодрствующий Мадлен куда опаснее спящего. Вообще-то. К поползновениям бодрствующего на своё личное пространство Эспрессо привык и даже научился их избегать, а спящий… Спящее тело Мадлена было скорее призывом нарушить его границы, чего даже в мыслях Эспрессо для себя старательно не допускал. Даже тут, в чужой стране, дитя Республики остаётся таковым. Конечно же, Мадлен красивый, как новозаветный ангел; ещё бы ему не быть таким после стольких лет скрупулёзной работы евгенистов, поколений расчётных браков, а также с неограниченным доступом к уходу за телом и здоровой пище. Запах его кожи и волос тоже конвенционально привлекателен. Кому не понравится запах свежей выпечки — сладкий, маслянистый, сбалансированный цветочной ноткой флёрдоранжа?       Эспрессо делает глубокий вдох. Вспоминает свои первые годы в университете — ещё в качестве студента. Время, когда впервые почувствовал свободу самостоятельно определять свой режим дня — и распрощался с ним, с режимом, навсегда.       Он видит как наяву то утро, когда сидел с симпатичной ему тогда девушкой за столиком придорожного кафе. Потоки людей текли и текли возле них, не задевая, по дорогам на работу и учёбу. Их разнообразные запахи сливались в целый гастрономический ансамбль. Но запомнился ему почему-то именно этот — запах свежеиспеченных мадленок и кисловатого кофе без молока.       Его, Эспрессо, терпкий и горький кофейный запах всегда становился кисловатым, когда он слишком волновался.       Наверное, он подошёл слишком близко и дышал слишком громко, потому что Мадлен замечает Эспрессо и, к вящему того неудовольствию, просыпается.       — Эх… извини, дружище, — хлопая длинными светлыми ресницами, бормочет рыцарь. — Я закрыл глаза на минутку, и…       Эспрессо быстро, словно кипятком ошпаренный, отшатывается от Мадлена подальше.       — Неважно. Не ты ли некоторое время назад предлагал мне поторопиться, ну? Давай. Одеваться.

***

      Конечно же, они опоздали.       Мадлен сказал, это не считается. Потому что король самопровозглашённого Королевства, славный наследник дома Ванили, Кастард, третий своего имени, опоздал к назначенному времени ещё на полчаса.       — Это традиция, — невозмутимо оправдывает его Мадлен, — ты же профессор.       — При чём тут это? — взвивается Эспрессо.       Мадлен успокаивающе пытается взять его под руку:       — Когда я обучался в этих ваших высших узах, преподаватели, которые вели первую пару, всегда опаздывали минут на десять-пятнадцать. Чтобы те, кто сам имеет привычку опаздывать, успели прийти, и можно было сделать вид, что ничего не было.       Они идут по свежей мозаичной мостовой вдоль набережной, в сторону торгового порта. В середине дня тут некому увидеть Мадлена и Эспрессо гуляющими под ручку; так что последний почти что не сопротивляется.       — Я никогда не опаздываю.       — Сегодня мы опоздали, — протестует Мадлен, нахально улыбаясь.       — Мы опоздали. И ещё. Я о такой традиции никогда не слышал.       — Очень жаль, что альма матер так быстро отринула свои корни!       Эспрессо, сперва не находя, что сказать от возмущения, хлопает Мадлена по гладкому полированному наплечнику брони:       — Ты младше меня и начал учиться позже!       А преподаватели не предъявляли тебе за нарушения дисциплины, добавляет он про себя, потому что отец-генерал охотно заносил на лапу всем, кому мог занести. Не то, чтобы это было нужно: в некоторых областях Мадлен и сам по себе сообразительный.       Тот только смеётся, подставляя лицо морскому бризу.       Эспрессо поправляет сбившуюся от ветра чёлку.       — Кстати, зачем мы здесь? — спрашивает, с любопытством рассматривая расположившуюся внизу, на воде, вереницу кораблей.       Мадлен опускает его. Облокачивается на перила, растянувшиеся вдоль мостовой, спрашивает:       — Красавица, правда? — и указывает на корабль.       Эспрессо щурится, пытаясь понять, о каком именно из пришвартованных в порту судов он говорит. Не то чтобы он разбирался в кораблях, но если бы разбирался — издалека со своим зрением, даже в очках, не мог бы разобрать всё равно.       — Наверное, — растерянно соглашается. Складывает руки за спиной.       — Её зовут Белль, — влюблённо мурлычет Мадлен. И, наверняка позабыв о давешней своей сонливости, принимается бодро рассказывать о корабле всё, что знает.       Эспрессо облокачивается на перила рядом. Склоняет голову набок и прикрывает глаза, защищая их, воспалённые после бессонной ночи, от солнечного света.       — Зачем мне эта информация? — обречённо спрашивает, когда нить повествования окончательно от него ускользает.       — Потому что это твой корабль.       — Что? — переспрашивает Эспрессо, осоловело моргая.       Ладно. Забыть о паре-тройке митингов в замке он мог. Особенно если встречи эти были с целью уболтать очаровательно безответственного короля, с которым из двоих послов Республики только Мадлен пока отыскал общий язык. Но вот о том, что у него в распоряжении есть целый корабль…       — Я дарю его тебе!.. То есть, передаю с целью… ээ… компенсации понесённых убытков.       Эспрессо, вообще-то, очень хочет на него разозлиться. Хочет — но не может, потому что весь кураж и злоба ушли на работу и всю эту сегодняшнюю социализацию.       — Отлично. Спасибо, — бесцветно говорит он. — Теперь мне, по крайней мере, есть, где жить.       Мадлен громко и глубоко вздыхает, почти в панике хватает Эспрессо за руку:       — Постой, я не это имел… То есть… Я тебя не выгоняю, ты по-прежнему можешь жить со мной! Бесплатно, если для тебя… если это важно. По правде сказать, мне бы очень этого хотелось, дружище.       — И куда делась вся твоя велеречивость? — устало усмехается Эспрессо.       — Слушай, — Мадлен вмиг серьёзнеет, хмурится даже, — это не первая моя экспедиция. Но первый раз, когда я уехал, точнее уплыл, настолько далеко от дома. И сразу на другой континент. Я сейчас немного… не в своей тарелке, пожалуй.       — И?       — За то время, пока мы плыли сюда, в это заморское королевство, и полудюжину дней, которую мы прожили под одной крышей, я понял, что больше никогда и нигде не буду так близко к Родине, чем рядом с тобой. Дьявол побери, мне так даже спится лучше!       Эспрессо осторожно кладёт руки ему на плечи, сжимает их подрагивающими пальцами:       — Мадлен, — говорит, — не стоит так драматизировать. Эта дипломатическая миссия всего на один год. Потом Власти отправят нас обратно.       Тёмно-синие глаза Мадлена, с розовыми от полопавшихся сосудов белками, быстро становятся влажными. Как будто доблестный рыцарь вот-вот расплачется, что командиру элитного отряда рыцарей совсем не пристало.       — Мы же отправимся домой через год. Да?       Мадлен медленно качает головой.       Ну да, конечно. Зачем бы всемогущим Властям сообщать все детали важной миссии послу, выбранному плебисцитом?       — Я теперь живу на корабле. Решено, — тихо и зло шипит Эспрессо.       Мадлен молча снимает с него очки. Целует в губы. Потом, чуть помедлив, бережно надевает очки обратно.