Цао Цао в персиковом саду

      Болело колено. Да так сильно, что Вэнь Кэсин в очередной раз проклял все на свете и задумался, а стоило ли вообще воскресать?       Стоило. Хотя бы потому, что А-Сюй вытащил его за шкирку из серой хмари небытия, прижимал к себе, гладил по голове и говорил:       — И ты решил меня бросить? Как остальные, да?       Вэнь Кэсин пытался прокашляться. Он чувствовал себя так, словно чуть не утонул.       И словно с его смерти минула тысяча лет.       — Я не…       — Лао Вэнь, никогда больше так не делай! Не смей умирать!       — Это моя собственная шея!       — Ну нет, моя!       От возмущения Вэнь Кэсин аж поперхнулся:       — Когда это я успел продать себя в рабство?       — Когда подарил шпильку, — в тон ему ответил Чжоу Цзышу. — Или что, благодетель Вэнь так не хочет замуж?       — Иди ты! Я слишком молод! — Вэнь Кэсин показал ему язык, мысленно очень надеясь, что А-Сюй не слышал его последних слов. — И вообще, может, я собирался уйти в мужской монастырь замаливать преступления и грехи! А в женский нас не пустят!       И они оба рассмеялись. Вэнь Кэсин откинул голову на плечо Чжоу Цзышу.       Пусть они сидели на ледяном полу, но прижиматься к сильному и наконец-то пышущему здоровьем телу было хорошо. Вэнь Кэсин пригрелся, только что не растекся довольной розовой лужей… и получил сильный тычок в бок.       — Лао Вэнь, — Чжоу Цзышу вытащил из рукава мешочек цянькунь, — ты это как объяснишь?       Взмах руки — и из мешка выпали сине-белые одежды. Вэнь Кэсин всеми силами попытался изобразить смущение, но на него посмотрели очень строго.       — Я жду ответа!       — Ну… А-Сюй, обещай не кричать.       — Обещаю. Нас и так завалило лавиной.       — Какой же ты скучный человек! А-Сюй, я… я не рассчитывал выжить.       — Это я уже понял.       — И не мог допустить, чтобы я выглядел в гробу плохо и носил то, что мне не идёт. На мертвеца, знаешь ли, должно быть приятно посмотреть. А к седым волосам то, что я носил, совсем не подходит. Что, ну вот что я сказал!       Чжоу Цзышу сидел, прикрыв лицо рукавом, и очень громко молчал.       — Ты как всегда. Идти сможешь?       Вэнь Кэсин попытался встать… и понял, что сегодня он лежит лежмя.       Справедливости ради, прежде чем свалиться и начать хватать ртом воздух, он прошел целых три шага. Чжоу Цзышу его подхватил и помог дойти до заваленной шкурами кровати.       — Спи.       — Не хочу. Не уходи!       Схватить А-Сюя за руку показалось самым правильным решением на свете. Тот посмотрел укоризненно.       — Я за справочниками и трактатами. Лао Вэнь, ты сжёг свои меридианы. Я их, конечно, восстановил, но я убийца, а не целитель. Придется терпеть.       — Терпеть что?       — Лечение.       И началось мучительство, потому что Чжоу Цзышу был аккуратен, исполнителен, дотошен и очень, очень терпелив. Вэнь Кэсин представлял, как выли его подчинённые и подследственные, и испытывал к этим людям нечто вроде сочувствия.       Нет, лечение помогало. Но иглы в позвоночнике и пояснице! Но банки! Но пиявки, отсасывающие дурную ци!       Кто-то точно не доиграл в больного и лекаря в детстве, и теперь наверстывал упущенное, а страдал, как всегда, бедный, несчастный благодетель Вэнь!       Зато через две недели он смог вставать и гулять по подземному дворцу. Спальня А-Сюя была всего в трёх комнатах от его, и на кровати, кроме плаща, шкур и недочитанных книг, лежала тёмно-синяя акула с на редкость страдальческой мордой.       — Где ты ее откопал?       — В поместье, — ответил Чжоу Цзышу и очаровательно порозовел скулами, — ты не помнишь? Твоя мать вручила ее мне, когда узнала, что я отдал тебе Иго.       Память Вэнь Кэсина подкинула полувыцветшую картину: вот он кормит Иго кашей с мясом, а матушка сидит над выкройкой из дорогого шёлка.       — Матушка, а это что?       — Это для твоего друга. Янь-эр, неприлично не подарить ничего взамен.       — Но шисюн ничего не просит!       — Потому что он добрый и хорошо воспитанный мальчик! Ты знал, что он сирота?       — Н-нет.       — А что собака — последний дар его родителей?       — Тоже нет. Матушка, но мы же не можем подарить ему собаку! У нас нет денег, и это глупо!       — Поговори мне тут ещё! Подарить набивную акулу — вполне прилично. Для спокойного сна и правильной осанки. Это будет очень полезная игрушка.       — А мне такое можно?       — А кто месяц обещал посуду мыть?       — Так я мою. Только языком Иго! Матушка, ухо! Я хороший!       За два с лишним десятка лет (вот что значит хорошая ткань) акула ничуть не потускнела, а ее глаза по-прежнему отливали алым и только что не светились. Матушкина акула грозила пережить их всех, и была она ростом со взрослого и чрезвычайно смущенного Чжоу Цзышу.       — Я с ней спал до самого отъезда.       — А после?       Вэнь Кэсина так и глодало любопытство. У Чжоу Цзышу краснели даже уши.       — Кхм. Главе тайной службы и взрослому мужчине не положено спать с акулой. Я же не ребенок.       На свою беду Вэнь Кэсин представил акулу в облачении Тяньчуан, со взрослой прической на голове, с кисточкой в плавниках, за столом Чжоу Цзышу, да ещё со все тем же страдальческим выражением тупой морды и неприлично всхрюкнул.       — Лао Вэнь, что с тобой?       Пришлось рассказывать. Вэнь Кэсин думал, что Чжоу Цзышу обидится, но тот улыбнулся так печально и светло, что дрогнуло бы даже самое каменное сердце:       — Старина Цао Цао точно справился бы лучше.       — Не грызи себя, не то покусаю!       — Зачем, это бесполезно. Да и я взрослый человек, чтобы…       — Чтобы что?       — Чтобы спать хоть с акулой, хоть с кем захочу.       Это явно было если не приглашение, то намек, но Вэнь Кэсин предпочел сделать вид, что оглох и ослеп.       Он чувствовал себя развалиной, у которой в жизни уже все было. И кроме того… очень, очень не хотел разочаровать А-Сюя и тем более себя. Ведь так часто бывает: если хочешь чего-то слишком сильно, то потом неизбежно разочаровываешься. Как говорили в Долине Призраков: любить издалека, добиться взаимности и любить самым… прикладным способом из возможных — это уже не две, а три большие разницы.       Так что Вэнь Кэсин пожелал А-Сюю с Цао Цао самых сладких снов и отступил в свою комнату.       Сердце стучало то в пятках, то где-то в горле, уши — горели, хотя смущаться Вэнь Кэсин прекратил лет в пятнадцать.       Он отчаянно трусил и боялся все испортить.       Случайные связи тем и хороши, что если ночью все пройдет ужасно (в жизни Вэнь Кэсина бывало всякое, особенно в юности, когда он читал сплошную весеннюю чепуху), то утром ты принесешь извинения красавчику, с которым кувыркался накануне, сделаешь выводы, забудешь произошедшее, как страшный сон, и постараешься больше так не поступать. Хорошо, не вести себя как самовлюблённая и бессердечная свинья.       Но А-Сюй — это не куртизанка и не хорошенький мальчик на ночь!       Вдобавок… Ну очевидно же, что кое-кто, не будем показывать пальцем, точно до сих пор не ловил южный ветер, и сравнить этому кое-кому, разумеется, не с чем, но…       Дальше мысли принимали оборот откровенно непристойный.       Вэнь Кэсину одновременно и хотелось, и кололось, но он чувствовал себя заложником собственного, тщательно распущенного павлиньего хвоста.       В его несчастную голову невольно начинала лезть препохабная народная песенка о том, как однажды любимую сестру темной повелительницы обидел зарвавшийся господинчик из знатной семьи и как он потом три года об этом горько жалел. Потому что у темной повелительницы оказалась тяжёлая рука и злопамятность, как у самого Вэнь Кэсина. Господинчика превратили в павлина, и пришлось ему несладко, потому что, во-первых, его жаждали трахнуть вообще все, а во-вторых, известно, что под роскошным павлиньим хвостом скрывается тощая, нелепая и совершенно заурядная куриная задница.       Вэнь Кэсин сроду не сомневался в своих постельных талантах, но вдруг после бурной ночи впечатленный А-Сюй задаст вопрос, где это благодетель Вэнь набрался опыта, шаг за шагом вытянет из него правду (этот может, этот умеет), и обидится, узнав, скольких мужчин Вэнь Кэсин уложил на обе лопатки. А кстати, скольких?       Вэнь Кэсин бросился считать, но сбился на третьей странице и не то на восемьдесят третьем, не то на восемьдесят четвертом имени.       — Откуда вас столько вылезло?! — только и смог спросить он в лёгком ужасе. Потом вспомнил, как того скромника уболтал на спор и чтобы сравнить ощущения, этот — сам на него вешался, а пятьдесят пятый играл на флейте столь упоительно, что пройти мимо мог только полный дурак.       Вэнь Кэсин наконец понял, почему Лю Цяньцао приговаривала, что у женщины каждый ее любовник второй, ну самое большее третий.       Думать об этом было до крайности неловко. Вэнь Кэсин спалил свой несчастный список и сосредоточился на выздоровлении.       Через две недели он смог выдерживать небольшие прогулки на свежем воздухе.       Еще через месяц его хватило на дружеский поединок. А-Сюй относился к нему с бесконечным терпением и предупредительностью. Впору было радоваться, но некая часть тела Вэнь Кэсина решила, что жаждет простых и понятных радостей. Таких непристойных и ярких снов Вэнь Кэсин не видел с юности.       Чтобы успокоиться, Вэнь Кэсин принялся играть на флейте — и мало того, что чуть не вызвал лавину с камнепадом, так вдобавок оказалось, что дыхание, которым он прежде гордился, испарилось, как вода в пустыне.       — Не переживай, — пробовал утешить его А-Сюй и смотрел прекрасными тёмными глазами, — со временем все восстановится.       — Со временем — это когда?       — Когда время придет. Лао Вэнь, не требуй от себя невозможного.       Вэнь Кэсин чувствовал себя развалиной и мечтал оторвать щупальца старому чудовищу Е Байи. Собственный разум изводил его снами, где юный, прекрасный, трогательно беззащитный и нежный А-Сюй обнимался в постели с акулой, и вот это оказалось слишком. Пришлось вспоминать о том, как делать стойку на руках.       Но А-Сюй. Акула. Акула и А-Сюй. А-Сюй, нежно обнимающий акулу. Ночь, луна, поместье Четырех Сезонов, стучащие в окно ветви сливы, покрытые крупными алыми цветами, и губы, которые ещё не успели приобрести выражение непоколебимого упрямства и воли. Боги милосердные, как до утра-то дожить и не натереть на руках мозоли?       Медитация и созерцание не помогали. Холодная вода, снег на завтрак, обед и ужин — тоже.       К счастью, выносливость возвращалась. К концу осени Вэнь Кэсин мог выдержать продолжительный поединок и даже уложить Чжоу Цзышу на лопатки. Тот смеялся и только что не язык показывал, Вэнь Кэсин уже начал думать о том, как бы притащить на гору хорошее вино, слово за слово развязать пояс и сделать все, что хотелось, как вдруг…       Вдруг, совершенно внезапно, так некстати, подло и коварно началась зима. Снега перед дворцом навалило столько, что им с А-Сюем пришлось брать лопаты и прокапываться наружу, как кротам.       Конечно, они не удержались и принялись скакать по горам, но свежий горный снег мало того, что скользкий, будто шёлк, он ещё и коварен.       Вэнь Кэсин не только чуть не сорвался в пропасть, он к тому же пропахал носом и коленом склон горы.       Это было ужасно унизительно. А-Сюй, конечно, выдал обезболивающее и утешил, но ему-то не пришлось так позориться на глазах у своей великой любви!       Вдобавок ударили морозы, и Вэнь Кэсин мёрз так, что стучали зубы. Он пробовал растопить жаровню сильнее, а потом в голову пришла замечательная в своей очевидности мысль: в трёх комнатах от него спит прекрасная, теплая, живая грелка. С акулой, да.       Точнее, в обществе своей акулы.       Вэнь Кэсин вылез из-под одеяла… и тут же об этом пожалел. Здешний сквозняк вел себя как невоспитанная псина, норовя укусить бестолкового человека то за пятки, то за задницу. Хорошо, что Вэнь Кэсин отлично видел в темноте и не встретился ни с одним углом.       В комнате А-Сюя горел неведомо откуда откопанный ночник с журавлями, а сам А-Сюй… Увидев свою зазнобу спящей, Вэнь Кэсин порадовался, что раньше они с Чэнлином втроем ночевали в одной комнате. У спящего Чжоу Цзышу было лицо расслабленного, счастливого, а потому — невероятно красивого человека. То есть Вэнь Кэсин и раньше об этом знал, но одно дело знать, и другое — видеть воочию, и уж совсем иное — касаться высокой скулы или улыбающихся губ.       На соседней подушке лежала вся та же страдающая акула.       — Лао Вэнь, — и говорить так сонно и томно тоже преступление, — ты топаешь, как слон. Ты никудышный шпион.       — Я замёрз!       Возмущённо сказал Вэнь Кэсин и нырнул под одеяло.       Где, благодарение богам, было тепло, а Чжоу Цзышу грел как печка. Вэнь Кэсин тут же обнял его, запустив ладони под рукава нижних одежд и уткнувшись носом в место между шеей и плечом, где было, по его ощущениям, теплее всего. Ногам места под одеялом не хватило.       — Прости, пожалуйста, — сказал Чжоу Цзышу, но в голосе его не слышалось ни капли раскаяния, — я совсем не подумал, что ты можешь мерзнуть сильнее. Найти тебе завтра грелку?       Это точно была какая-то игра, и Вэнь Кэсин ответил так, как и полагалось насмерть замерзшему человеку, чуть приподняв голову:       — Если ты меня не согреешь, я к утру околею.       — Этого допустить нельзя.       Они точно поцеловались бы, но на свою беду… На свою беду Вэнь Кэсин сдернул одеяло и увидел… Матушка назвала бы это полным непотребством.       — А-Сюй, это что?!       От игривого настроения не осталось и следа. Все, что Вэнь Кэсин мог делать, — это хохотать в чужое плечо. Чжоу Цзышу ничуть не возражал и ответил безупречно вежливо, а от этого хотелось смеяться ещё сильнее:       — Акула, как можешь заметить.       Да, но в каком виде! Подарок матери Вэнь Кэсина был перевязан, да что там, оплетен красной шелковой веревкой со множеством хитрых узлов и вместе со страдальческим выражением на акульей морде производил неизгладимое впечатление. Вэнь Кэсин понял, что больше не в силах сдерживать себя, и начал хохотать во весь голос.       — Чжоу Цзышу, ты извращенец!       — А ты разве нет?       — Я?!       — Стихи.       — Это высокая поэзия, гуй тебя побери! Это искусство!       — Плетение узлов — тоже искусство. И учатся ему намного дольше.       — Да чему там учиться?!       — Кхм. Тебе показать? Чтобы пленник не сбежал, не покалечился, не навредил сам себе, дожил до допроса, не нарушил кровоток и движение ци… Это тебе не метафоры сочинять.       Вэнь Кэсин представил, как Чжоу Цзышу объяснял и показывал это на живом человеке, да ещё со своим вечно спокойным выражением лица, и не понял, чего ему хочется больше: смеяться, ревновать или залюбить кого-то до смерти.       — Так-так-так, глава Чжоу, — горячо зашептал он в полыхающее ухо, — а вы сами что предпочитаете: связывать или быть связанным?       Выражение лица Чжоу Цзышу сделалось таким же страдальческим, как у акулы.       — Молодой господин Вэнь, больше всего я люблю вышивать и составлять букеты.       — А?!       Только и смог сказать Вэнь Кэсин. Несколько мгновений Чжоу Цзышу наслаждался его вытянувшимся лицом, а затем пояснил:       — Это всего лишь способ ничего не забыть и не баловать руки. А ты что подумал?       Да, разумеется, Вэнь Кэсин так и поверил!       Не желая чувствовать себя полным дураком, которого вдобавок разыграли, Вэнь Кэсин наконец сделал то, что давно хотел.       Чжоу Цзышу отвечал на поцелуй сдержанно, будто пытался понять, нравится ему или нет, но не прошло и трёх ударов сердца, как распробовал и привлек Вэнь Кэсина к себе ещё сильнее. Вэнь Кэсин ликовал: у них… у них могло получиться, здесь сомнений не оставалось, тем более, что в живот ему упиралось доказательство чужого желания. И, судя по тому, что Вэнь Кэсин чувствовал сквозь слои ткани, немаленькое.       Вэнь Кэсин очень, очень хотел произвести хорошее впечатление, а потому, оторвавшись от таких необходимых теперь губ, двинулся на юг. Любопытно, на чем придётся играть сегодня: сладкозвучной сяо иди дицзы?       Боги и здесь А-Сюя не обидели, и ублажать его вот так было на редкость приятно. Если бы Вэнь Кэсину давали ещё побольше звука, а то, кажется, ему достался редкостный молчун, но это ничего, и не таких скромников и тихонь он расшевеливал, дайте только вре…       Это было так больно, что из глаз брызнули слезы.       Вэнь Кэсин так увлекся игрой, что напрочь забыл про больное колено и перенес на него весь свой вес. Увы, увы, колено не забыло о нем и выдало такой выстрел, что аж перед глазами побелело. Весь его пыл и игривость смыло, а в голове осталась одна, но жутко обидная мысль: если что-то должно пойти не так, то по закону подлости, посыплется вообще все. От стыда и позора хотелось то ли умереть, то ли забиться под эту самую кровать, и вдобавок колено опять принялось высказываться, как старое чудовище на совете героев. Ещё и акула смотрела осуждающе.       Вэнь Кэсин попробовал сбежать.       Вот именно что попробовал. Чжоу Цзышу, пропади пропадом его проницательность, схватил Вэнь Кэсина за плечи, встряхнул и строго спросил:       — Где болит?       Это стало последней каплей. Вэнь Кэсин от души стукнул его по лбу и рявкнул обиженно:       — Знаешь что, ты мне не начальник и не отец!       Вместо того, чтобы промолчать и утешить бедного страдающего влюбленного, Чжоу Цзышу выдал недоуменное:       — Избави боги. Я вроде не слишком похож на покойного Чжао Цзина. У него точно шишки на лбу не было. Лао Вэнь, ты был бы ужасным подчинённым.       — Чего сразу ужасным?!       — Начнём с того, что ты бы не делал дело, а шумел на три соседних царства. Это раз. Меня бы забрасывали негодующими письмами главы других тайных служб, чьих офицеров ты соблазнил и бросил. Сумма ущерба твоих действий равнялась бы содержанию казны на год. И в отставку я бы вышел в гробу, потому что про тебя и твое отношение к государственному имуществу сочинили бы несколько очень плохих романчиков.       — Каких ещё романчиков?       — По которым обыватель представляет себе работу тайной службы, конечно!       На красивом лице Чжоу Цзышу пополам отпечатались тоскливый ужас и угрюмое смирение. «Эта маленькая шустрая дрянь из Долины Призраков».       Промолчать Вэнь Кэсин никак не мог, а терпеть в своей жизни он и вовсе на начинал.       — Зато, по крайней мере, тебе было бы весело и нашлось что вспомнить.       Он тут же понял, что сказал и рухнул на подушки, спихнув акулу на пол.       Это было ужасно. Когда месяцами грезишь о том, что некая холодная красавица наконец одарит тебя благосклонностью и отдастся, меньше всего представляешь, что дело примет такой оборот. И что красавица была вовсе не против, а сейчас, кажется, ужасно в нем разочаровывается. Отступать было некуда. Отсмеявшись, Вэнь Кэсин всё же пожаловался на предательское колено, и вместо того, чтобы выдать колкость и отправить гулять (он сам бы так с собой и сделал), ему сказали великодушное: «Ты не обязан», — и любезно уступили соседнюю подушку.       Вэнь Кэсин почувствовал себя мужем, у которого после многих лет брака ничего не получилось и которого пытается утешить жена. И вот это оказалось непереносимее всего.       — Знаешь-ка что, ляг на левый бок.       — Зачем?       — Затем. Сделай, как я прошу. Пожалуйста.       Увидев Чжоу Цзышу с тыла, Вэнь Кэсин не смог решить, что сделать первым: то ли захлебнуться слюной от предвкушения, то ли похвалить себя за изобретательность и дальновидность. Вид на плечи, лопатки, талию и тыл открывался воистину божественный. Стало даже немножко жаль безнадёжно покойное величество, потому что надо быть закоренелым женолюбом, чтобы выдержать, скажем, картину того, как А-Сюй склонялся над картой и не сойти с ума от вожделения, а уж когда кое-кто сводит лопатки… К слову о лопатках: освобождённые от лишних одежд, они и впрямь походили на крылья бабочки. И самой естественной вещью на свете показались поцелуи от плеча и ниже, к месту прямо между ними.       На спине глаз совершенно точно нет, но человеческая кожа в этом месте может быть очень и очень чувствительна. От следующего стона все восстало бы даже у глиняных солдат Цинь Шихуанди, не то что у скромного благодетеля Вэня.       — А можно погромче и ещё два раза? Я целый год был хорошим мальчиком и никого зря не убил!       Чжоу Цзышу, вредный человек, негодующе обернулся.       — Вэнь Кэсин! Если ты сейчас же меня не трахнешь!!!       — Не грози и не пугай, ты не в казарме! То что…       — То я трахну тебя. Чем-нибудь тяжёлым. По голове.       — Ваше высочество, вы извращенец! И самодур! И душитель свободы!       — Ну да! Именно этим я и занимался большую часть жизни. Делай уже хоть что-нибудь!       Вэнь Кэсину хватило не ляпнуть что-то в духе «нельзя так просто взять и лишить А-Сюя остатков невинности», потому, во-первых, тогда бы на него могли всерьёз обидеться и уже не трахнуть чем-нибудь тяжёлым по голове, а побить, во-вторых, Вэнь Кэсин не желал признаваться в собственных извращениях раньше трёх поклонов, а в-третьих, он по опыту знал, что в таких вещах ни в коем случае не следует спешить.       Страдающая акула подмигнула с пола красным глазом.       — Хорошо. Расслабься. И постарайся не зажимать…       — Вэнь Кэсин, по-твоему, я что, ничего не читал, пока мы здесь застряли? И не понимаю, что происходит?!       Почему-то мысль о том, что А-Сюй прячет за раздражением настороженность, оказалась очень утешительной.       — Книги — это другое. Каждая вторая бессовестно врёт.       — Даже медицинские трактаты? Масло — под подушкой.       Вот же коварный, ужасный, запасливый бурундук! Вэнь Кэсина сграбастали и поцеловали так, что колено разом перестало болеть. И все же он не мог пойти против собственной природы и не сказать гадости:       — Я надеюсь, оно хоть не мятное и не мандариновое?       — А ты попробуй, — ответили ему угрожающе и улыбнулись.       Впрочем, им обоим вскоре стало не до смеха. Вэнь Кэсин уговаривал мышцы, не привыкшие к такому обращению, уступить, Чжоу Цзышу старался дышать ровно, не смешить его и не пытаться командовать. Последнее оказалось для А-Сюя сложнее всего.       Никогда прежде Вэнь Кэсин не трахался с кем-то (и как трахался, очень даже хорошо трахался!) на глазах у игрушечной акулы. Та не только стойко терпела, но и подмигивала красными глазами в самые важные мгновения. Сложнее всего, стыд и позор, для Вэнь Кэсина оказалось не начать смеяться и не кончить раньше времени, даром что хватило его всего на один заход.       Это был провал, но Чжоу Цзышу не выглядел недовольным или разочарованным. Отдышавшись, он достал из своих вещей длинный бинт и принялся возиться с коленом Вэнь Кэсина.       — Сознайся, ты много раз на него падал или выворачивал?       — Честно? После двадцатого я перестал считать. А-Сюй, меньше всех на свете ты имеешь право меня попрекать.       — Я не попрекаю. Я предупреждаю, что все твои ушибы и переломы, пока ты полностью не поправишься, вылезут наружу, как подснежники.       — При чем здесь цветы?       — Не цветы, а трупы весной. Спи.       Все, конечно, закончилось хуже, чем Вэнь Кэсин рассчитывал, но лучше, чем выходило поначалу. Ладно, ладно… Он обнял своего А-Сюя. Очень скоро они все наверстают. Обязательно.       И пусть только это несчастное колено только попробует его подвести!       Утром, ещё до первых лучей солнца, Вэнь Кэсин выскользнул из постели, уложив на свое место продрогшую акулу. Как Чжоу Цзышу ее назвал? Цао Цао? Ну, у А-Сюя хотя бы есть вкус на мужчин.       Вина во дворце не было, колено не болело, и, прокопавшись из дворца, Вэнь Кэсин сбежал в ближайший городок.       Ему срочно требовалось запить собственное позорище, но по дороге он свернул в книжную лавку, увидел несколько романов в дорогущих переплетах, узнал, что посвящены они подвигам кого-то из соседских разведчиков, вспомнил слова Чжоу Цзышу — и купил их все. А на остаток приобрел себе новое ханьфу и хорошего вина.       Обратно он вернулся лишь к обеду, нашел в комнате Чжоу Цзышу всю ту же верную синюю акулу… И принялся читать ей это безобразие с выражением, попивая при этом вино.       — Хозяин Бездны и искры из глаз.       К концу второго часа выражение морды старины Цао Цао сделалось непередаваемым, а сам Вэнь Кэсин путал иероглифы.       На гору книг Чжоу Цзышу смотрел, как на змеиное гнездо.       — А-Сюй, только не говори, что на государственной службе творится такой бардак!       — Лао Вэнь, давай ты не будешь читать при мне эту ересь!       — Ну почему?!       Вэнь Кэсин был совершенно, ужасающе, невероятно, по самые уши пьян. Его наконец отпустило, и он был готов любить весь мир. И особенно А-Сюя, который с непривычки ходил странно-осторожно.       — Потому что именно в этом романе мне приписали гуй ведает что!       — Неуставные отношения с покойным величеством? Пф! Я это переживу, а потом придушу сочинителя!       — Не с величеством, а с его женой и моей родной сестрой.       — У тебя же нет сестры!       — Когда это кому мешало! Вино ещё осталось?       Вместе ответа Вэнь Кэсин полез целоваться и зачитывать избранные места этого непотребства, но в результате сам оказался на полу — на спине, в положении жеребца, которого собрались укротить и объездить.       Синяя акула на их игрища смотрела все так же осуждающе, с привычным уже страданием.