автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
10 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
4528 Нравится Отзывы 295 В сборник Скачать

Poppymilk

Настройки текста
      Когда он замечает в себе изменения в первый раз, то не придает им особенного значения.       Так, лишь удивляется немного, проводит перед зеркалом несколько лишних минут, а потом с попеременной удачей то отмахивается и забывает, то припоминает вновь и пытается пустить в дело, опробовать да поиграться.       В конце концов, он всегда был таким.       И всегда воспринимал почти всё в своей жизни за новую доставшуюся игрушку.       Сначала у него что-то происходит с телом и лицом: тело, как бы хорошо Лань Чжань то ни кормил, с порядочное время вес не набирает, а, наоборот, теряет — это, впрочем, и понятно, если припомнить, по скольку часов его еженощно, а иногда и ежедневно, терзают и мучают. Лицо же, в противовес, отчего-то вдруг обретает некую едва заметную… не то чтобы округлость, но щеки становятся чуть пухлее и всё-таки круглее, на них всё время горит легкий яблоневый румянец, а ямочки в уголках рта приобретают наивный, но опять и опять заигрывающий шарм.       Губы тоже припухают и чуть округляются, становятся приметно мягче, будто замешанное на дорогой муке сладкое тесто, и дело здесь вовсе не в том, насколько губы эти закусаны, зализаны и зацелованы.       Что-то похожее творится и с волосами: за действительно короткий промежуток они вдруг сильно отрастают, делаются длиннее на пару или даже тройку цуней, кончики постоянно щекочут чувствительные чашечки позади коленей, сами стержни словно превращаются в гибкие весенние стебли, теряя остатки мужской жесткости и оборачиваясь в очередную неестественную мягкость.       Вэй Ин, каким бы болваном в таких вещах порой ни был, всё же не может не заметить, что Лань Чжаня это всё в нём внезапно сводит с ума, накрывает страшной сметающей волной, вливается в кровь сильнодействующим отравленным приворотом, и душа Усяня от этого ликует, душа его трепещет, душа его кипит.       Он намеренно перестает повязывать волосы: носит те теперь только распущенными, убирает подальше все ленты и шнурки, чуть-чуть меняет старую привычку ходить. Старается держать спину прямее, едва уловимо прогибаться в лопатках, ступать мягко и точено, оставлять одежду на теле болтаться бесстыднее, развязнее, поворачиваться так, чтобы волосы взметались и укрывали пахнущим розовой мыльной водой горличным крылом.       Результат оказывается эффективнее, чем он того ждет: заглядывается в его сторону уже не только Ханьгуан-цзюнь, но и иные адепты степенно-непорочного Гусу Лань, даже, кажется, Сычжуй, Цзинъи и другие юнцы, чьими именами Вэй Ин и не интересуется — знает, что всё равно не сумеет запомнить.       Затем, после волос, тела и лица, неладное принимается проращивать всходы и изнутри.       Иногда Вэй Ина начинает ни с того ни с сего мутить, тошнить и кружить головой в тот момент, когда для того вовсе нет причин: когда он, например, сидит на древесной ветке, или тискается с привыкшими к нему кроликами, или гуляет босиком по мокрой от дождя траве, или, уютно устроившись на коленях Лань Чжаня, вливает в себя специально принесенное тем вино.       В другое «иногда» настроение приноравливается скакать и меняться так часто, что Усянь пугается себя сам: за один-единственный час он умудряется как-то совершенно не так воспринять обыкновенное Лань Чжанево «мгм», впервые же испытать на то обиду, из обиды переброситься в ошеломившее растерявшегося Ханьгуан-цзюня раздражение. За раздражением он, поджав губы, поднявшись на ноги и на пятках развернувшись, зачем-то бросается из комнаты и сбегает под снова льющийся дождь. Там же, настигнутый и перехваченный по запястьям, вглядываясь снизу вверх во встревоженные родные глаза ничего не понимающего супруга, ударяется в капризы, начинает ныть, жаловаться, щуриться и юлить…       А еще позже, когда Лань Чжань, помрачнев, утаскивает его в комнату, швыряет в постель, почти силой затыкает поцелуем рот и почти силой же берет, потому что Вэй Ин, сам того не желая, капризы продолжает, лягается, брыкается и старается со всем рвением сопротивляться — едва-едва не кидается в слезы.       Лежит, зацелованный и заласканный, у мужа на груди, прижимается так тесно, сворачиваясь беспомощным свертком, чтобы расплавиться в нём и сгореть, утыкается лицом в плечо и, прикусывая губы, душит в себе желание зажмуриться да в голос зарыдать, потому что в голове всё смешивается, грудину распирает от незнакомых чувств, чувств этих слишком много, он не знает названия и половины из них, сердце перепуганно бросается вскачь.       Лань Чжань что-то спрашивает, пытается поймать его взгляд, опять вбивает в простыни, опять целует, привлекает к себе, но Вэй Ин никак не решается рассказать ему, что причины на самом деле нет, что он просто словно сходит с ума, что его переполняют эмоции и ощущения, что он не был к такому готов, что ему хочется одновременно хохотать и реветь…       А еще хочется, чтобы Лань Чжань понял всё это сам и, исцеляя чудесной пилюлей сиюминутного воздействия, всадил, перестав жалеть, беречь и церемониться, ему так, чтобы его попросту убило и разорвало. Чтобы задушило, залило болью и наслаждением, погасило все лампы и позволило бы забыться, раствориться, отключиться да раз и навсегда пропасть.       Потом, спустя еще какое-то время, он сидит на их с Лань Чжанем постели, весь укутанный в белые нижние одеяния ордена Гусу Лань, гладит пальцами одеяния верхние, снятые с плеча Ханьгуан-цзюня и утопившие его едва ли не с головой, рассеянно болтает тонкой босой ногой и вполуха выслушивает размытый вердикт смущенного отчего-то лекаря, редким случаем приглашенного в спальные покои второго облачного нефрита:       — Всё дело в энергии Инь, — тихо-тихо говорит тот, тупя перед хмурящим брови Лань Ванцзи взгляд. — Её в этом молодом господине слишком много. Более того, в нём, как бы я ни пытался нащупать, словно бы совершенно отсутствует энергия Ян, и поэтому… поэтому с ним и происходит…       Поэтому у него и сочится из сосков молоко.       Вэй Ин не знает: пугает его это или всё-таки забавляет.       Не знает он и того, пугает ли оно Лань Чжаня или…       Делает с тем что-то еще.       Не забавляющее, конечно, нет, но…       Лань Ванцзи, кажется, собирается как следует поперхнуться: глаза его становятся темнее и вместе с тем шире, лицо же бледнеет; он стремительно подносит к губам кулак и, пару раз глухо кашлянув, внезапно охрипшим голосом спрашивает, разделяя каждый произнесенный вопрос четко очерченной паузой, за которой, должно быть, старается всё обдумать и ничего не упустить:       — Что это… значит? Как это… произошло? Что делать… теперь? Насколько это… опасно для его здоровья?       Вэй Ин улавливает неловкость лекаря практически кожей: кожа его горит, соски, на которые он исступленно таращится, приподнимая края белого ханьфу, набухли и налились воспаленной краснотой, из мелкой, но сейчас как никогда ясно проглядывающей щелочки немного извращенно сочится липкая белая вода.       Вода эта, собираясь в несколько крупных полупрозрачных капель, медленно катится вниз, исчезая лишь в области живота, где впитывается всё в те же белые одежды, которые после наденет на себя Ханьгуан-цзюнь, и Усянь вновь никак не может определиться с ощущениями: не то чтобы больно, не то чтобы приятно, соски стали больше, жгутся, ноют и злят, постоянно чешутся где-то внутри, куда не достать ногтями, по щекам разливается жидкий и явно нездоровый огонь.       Лекарь тем временем мнется: ему стыдно сказать, стыдно взглянуть на Лань Ванцзи, стыдно объяснить и так для всех очевидное:       «Старейшина Илин не практикует Правильный Путь, продолжая придерживаться своей кривой развращенной дорожки, его переполняет энергия тьмы, энергия Инь, исконная энергия женщин. Никто не может точно сказать, что там с его ядром, старое ядро вертится и сияет под животом совсем другого человека, не имея больше никакого отношения к самому нему, а вы, достопочтимый Ханьгуан-цзюнь, так яростно, так жадно и усердно орошаете Старейшину своим семенем, что семя это и иньская энергия слились, послужили катализатором, и существо его, похоже, забыло свое изначальное естество, решив самое себя перекроить и изменить…»       Вэй Ин слышит это отчетливо, хоть и ни слова не слетает с плотно поджатых губ приглашенного мужчины. Читает по полыхающему смущением лицу, по чуть сгорбившейся спине, по бегающему вдоль пола и ног Лань Чжаня сконфуженному взгляду…       Вслух же, разумеется, лекарь лишь говорит:       — Как вам следует поступить — давайте выйдем и обсудим в другом месте, Ханьгуан-цзюнь. С глазу, так сказать… на глаз.       Лань Чжань, нахмурившись еще больше, резко оборачивается и кидает на Усяня встревоженный, дрожащий из прожилок, но бесконечно теплый и нежный взгляд, в котором трепещет тоненькая свечка вины, только…       Со свечкой этой никто из них, как бы оно ни сложилось дальше, ничего делать не станет; «каждый день — значит каждый день», да, Лань Чжань?       Вэй Ин видит, что муж его никуда не хочет уходить, не хочет его оставлять, да и сам он всего этого не хочет тоже: соски болят, молоко течет по груди, ему нужно как-то избавиться от этого ощущения, снять зуд и невесомо бродящую вверх и вниз боль. В голову приходит невероятно постыдная, бросающая в дрожь и мороз идея, но…       Он, молча чертыхнувшись и запахнув воротник ханьфу, всё-таки посылает Ханьгуан-цзюню рассеянный кивок, которым соглашается ненадолго того отпустить.       Для того лишь, чтобы отделаться от напрасно приглашенного лекаря.       Для того лишь, чтобы успокоить Лань Чжаня, который иначе всего себя изведет и ни за что не поверит самому Усяню, что ничего страшного в случившемся нет, пройдет как-нибудь, покапает и перестанет, да и молоко — это не кровь, в конце-то концов…       Для того, чтобы остаться в одиночестве, сорвать с себя одежду, расчесать эти проклятые соски и, откинувшись на постель, вдоволь насмеяться над самим собой и над тем, каким непревзойденный владыка Тьмы в итоге стал: не девственниц уволакивал в пещеры и не кровь младенцев пил, а стонал последней распутной девкой под соблазненным и соблазнившим идолом вящего чтивого благородства, достонавшись до того, чтобы потечь из надруганных сосков девкиным же молоком.       Лань Чжань всё еще не уверен, недоволен, бесконечное-разное «не»; он желает остаться здесь, желает отослать лекаря прочь, желает приблизиться, сорвать с Вэй Ина и верхние, и нижние одежды, но…       Кое-как пересилив себя, всё же кивает супругу в ответ, одними губами обрисовывая:       — Не двигайся и жди меня здесь. Я скоро вернусь. Только пойму, что теперь делать и как лучше позаботиться о тебе.       Вэй Ин кивает ему снова. После — небрежно взмахивает рукой, точно говоря: «Ага. Иди, иди уже… И возвращайся скорее». Затем, хмыкнув и не желая больше в ту сторону смотреть, потому что там находится лекарь, а лекарь воспринимается беснующимся сознанием за ту преграду и помеху, от присутствия которой хочется сорваться и, поддавшись капризному порыву, едва ли не расхныкаться, просто опрокидывается назад и падает на постель, поджав коленки да прижав руки к ноющей и чешущейся груди.       Коленки и ноги его тонкие, бледные, полностью обнаженные, и выставляет он их на обозрение намеренно: знает, что сработает незамедлительно.       И точно: благоверный супруг, отпив из своей запретной уксусной бутыли крепкий да глубокий глоток, моментально обдает его волной ревностного собственничества, резко разворачивается и, не терпя никаких заминок, уводит поспешно юркнувшего следом лекаря вон…       Вэй Ина, валяющегося на спине и потерянно водящего пальцами по бугоркам словно бы еще сильнее вздувшихся сосков, спустя несколько минут накрывает всепоглощающей и невыносимой жаждой разнузданного предвкушения.       Что бы там ни сказал Ханьгуан-цзюню приглашенный господин целитель, а он уже точно знает, как именно супруг по своему возвращению позаботится о нём.

      — И что он тебе сказал? — хитро улыбаясь уголками глаз, спрашивает Вэй Ин, пытаясь вложить в голос всю ту непорочность и всю ту невинность, что еще могли бы в нём отыскаться, но…       Терпит сокрушительный провал: непорочности и невинности в нём нет давным-давно, голос то падает до глухого сипа, то вдруг срывается почти на настоящий скулящий плач, а попытка улыбнуться быстро разбивается, возвращая лицу изнывающее, наполненное непередаваемым страданием выражение.       Пока что он еще достаточно трезв для того, чтобы хотя бы понять: Лань Чжань на этот вопрос не ответит, да и ответ его вовсе не интересует. Он вообще спрашивает это просто так, чтобы помучить и подразнить — Лань Чжаня, конечно же, но…       Получается отчего-то, что мучает и дразнит он самого себя, потому что тело горит, низ живота сводит настолько, что приходится сжимать и подбирать ноги, пытаясь скрыть вытянувшийся по струне тонкий член.       В глазах всё расплывается — перед ними стоит густой пеленой липкая влажная поволока, но Вэй Ин, извивающийся по постели, всё равно отчетливо видит, куда устремлен взгляд светлых возлюбленных глаз: убийственно-точечным прицелом прямо на его соски.       Соски, молока из которых выделяется всё больше, каплями стекают перестающим прерываться ручейком, боль и жжение поднимаются до подогретой и перегретой отметки, на бледной коже выразительно проступает несколько длинных алых порезов — следы от тщетно пытавшихся добраться и почесать ногтей.       Вэй Ин прекрасно понимает, чего хочется Лань Ванцзи: они вместе уже достаточно долгое время, чтобы остались хоть малейшие сомнения — чем распутнее кажется занятие, тем с бо́льшим рвением достопочтенного Ханьгуан-цзюня к тому притягивает, хоть и работает это, нельзя не признать, лишь строго в том, что касается их с Усянем порочных отношений.       Вэй Ин понимает, чего хочется Лань Чжаню, но вот разобраться в самом себе, как ни старается, не может: хочет то ли того, чтобы Лань Чжань повалил его и хорошенько трахнул. То ли того, чтобы, может, даже и не трахнул, а как следует поработал ртом и языком и избавил его от изводящей чесотки, нытья, жжения и остальных мучений. В другую секунду, когда вспышка внезапной колющей боли, зародившейся в левом соске, пронизывает веточки нервных окончаний и одновременно распространяется вверх и вниз, разжигая еще бо́льший жар и бросая вместе с тем в холодный пот, сознание вдруг снова переключается, помутняется, кидается из желания заплакать в желание приластиться к мужним рукам и выпросить у того совсем уж детскую ласку: всего лишь ладонью по волосам да подушечками пальцев за розовеющими ушами.       Ему, как бы то ни было, больно и странно, его лихорадит; он кое-как поднимается, усаживается, поджимает ноги и чуть разводит те в стороны, вновь тянется пальцами к ханьфу, отодвигает его края и, беспрестанно ерзая, позволяет себе жалобный стон.       Достаточно громкий для того, чтобы Лань Чжань наконец оторвал от его сосков взгляд, повел, словно в бреду, головой и, опять переменившись в вернувшем испуганное выражение лице, вздрогнувшим голосом спросил, приближаясь на два широких шага и упираясь тыльной стороной ног в кровать:       — Тебе больно?!..       Он не уверен в том, что ему следует сделать, он хочет помочь и облегчить, но Вэй Ин отчетливо слышит, отчетливо видит, отчетливо чувствует, что возбуждение разрывает его на куски, член его наверняка давно стоит колом, белки́ расходятся на кровеносную сеть, пальцы смыкаются в кулаки, кулаки эти дрожат…       И Вэй Ин, делая то, что сделать хочется именно сейчас, почти честно, почти искренне кивает:       — Да… да, Лань Чжань, мне больно…       После же этого, не испытывая ни толики вины за отразившийся в светлых глазах страх и переполошенно разомкнувшиеся губы, пытающиеся что-то назвать и сказать, трясущимися руками — трясутся те настолько, что подолгу не могут справиться и попасть — дергает за края ханьфу, тянет те и ведет в стороны и вниз, попутно ощущая вдруг безумное раздражение от прикосновений притирающейся к телу одежды. Тогда, изогнувшись, он юрко, будто новорожденная змейка, выскальзывает руками из рукавов, стаскивает одеяние с плеч и торса, оставляя то болтаться лишь в области бедер — потому что там пояс, а на пояс терпения в нём нет, — и, опустив лицо и взгляд на свои соски, обхватывает те двумя кистями. Чуть нажимает всеми десятью пальцами, чуть оттягивает, надавливает сильнее, и этого хватает, чтобы соски налились развратным багрянцем, увеличились буквально на глазах, а молоко побежало быстрее, заливая всю грудину и весь живот цветом, так сильно похожим на разбавленное с ручейной водой девственное семя.       — Смотри… смотри, Лань Чжань… они никак не прекращают… — тихо стонет он, не отдавая себе отчета, сколько зазывности и сколько скулящих всхлипов вкладывает в предающий голос. — Я уже весь мокрый, я весь протек, твои одеяния тоже все промокли и пропахли моим молоком. Мне так больно, они так жгутся, так горят, что я сейчас сойду с ума, я просто сойду с ума, слышишь, Лань Чжань? Если ты мне не поможешь это стерпеть, я…       Говоря всё это, выстанывая, выхлипывая, он поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как белизна белков стоящего напротив мужчины бесследно и безоглядно пропадает, развеивается, испаряется под заполонившей все сосуды и каналы кровью.       Лицо Лань Чжаня каменеет, белеет, кончики ушей вспыхивают запертым в банку малиновым рассветом, во взгляде пробуждается звериное безумие, зрачок сужается, вдоль линии плеч проходит пробирающая до костей дрожь.       Его словно пошатывает, он словно пьян; Вэй Ина ведет от этого зрелища настолько, что он захлебывается вставшей поперек горла слюной, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Колени начинают дрожать, подогнутые ноги — слабеть и плавиться, ко взмокшей от пота спине липнет разбросанная вокруг темная грива, по груди сочатся тонкие теплые ручейки…       Он хочет протянуть навстречу руку, хочет его попросить, да хоть взмолиться, встать на колени и, прижавшись к его бедрам щекой, шептать бездумный и бессвязный бред, заполоняющий всю душу и весь рассудок, но…       Этого не требуется.       Этого не требуется, потому что Лань Чжань наконец-то сдвигается с места.       Падает коленями на постель, отчего та заметно и ощутимо прогибается. В пару ползков подбирается к нему, снова и снова возвращаясь глазами к сочащейся из сосков белой воде, облизывает пересохшие губы, переманивая взрывающийся сумасшествием одержимый Вэй Инов взгляд…       И с ответным сумасшествием, с ответной одержимостью дорвавшимся хищным тигром наваливается на него, оплетая поперек спины крепкими жилистыми руками так сильно, чтобы едва-едва не сломать.       Вэй Ина не швыряют навзничь — вместо этого, продолжая всё так же удерживать, усаживают к себе на колени: быстро, рвано и неуклюже. Нажимают бедрами на упругую мягкость переполненных до отказа яиц, задевают распахнутые ягодицы и внутреннюю сторону бедер, шарят по спине и пояснице алчными разгоряченными ладонями с четко ощутимыми мозолями на подушечках от изящных гуциневых струн…       И, не оставляя возможности ничего понять, лишь позволяя впиться ногтями в плечи, схватиться за волосы, сжать те в кулаках и с блаженством запрокинуть голову, шепчут так хрипло, так низко, что шепот этот вовсе не шепот, а заполночный тигриный рык:       — Да… я помогу… я позабочусь о тебе… сейчас…       Затем губы, облизанные рыком и звериной ненасытностью, чуть наклоняются, приближаются и поочередно прижимаются к истекающим влагой соскам: сначала к левому, потом к правому. Снова к левому и снова к правому, бесконечное множество раз, кусая, накрывая, засасывая, облизывая, размазывая слюну и молоко, осторожно и аккуратно втягивая в пещеру перекатывающего, посасывающего, без стыда и зазрения блаженствующего рта. Опять и опять, опять и опять, пока, наконец, не останавливаются на левом — пальцы, тут же подтянувшись и нащупав, принимаются ублажать сосок правый, смыкаясь на том с такой силой, что Вэй Ин, не сдерживаясь и взрываясь в зрачках, во всё просаженное горло орет — и, глубже забрав тот целиком в рот, не втягивают тот так, чтобы…       Чтобы, сжав щеки и губы, высосать тугую струю ударившего прямо на язык молока.       Ощущение это оказывается настолько странным, настолько одновременно пугающим, постыдным и с изнанки переиначивающим, что на мгновение застывают они оба: Вэй Ин, задохнувшись, прекращает и шевелиться, и пытаться вдыхать, во все глаза таращась в покачивающийся над запрокинутой головой потолок. Лишь пальцы его на плечах мужа стискиваются крепче, всаживая в плоть острую краюху ногтей, и сердце отдается таким грохотом, чтобы замерший возле него же Лань Чжань непременно всё-всё-всё услышал.       Сам же Лань Чжань сначала будто удивляется, возможно, даже изумляется; с пригоршню секунд он держит высосанное молоко во рту, затем делает легкое покачивание языком, точно пытаясь еще и распробовать то на вкус…       Вэй Ин в потрясении испытывает, как жилы его оковывает так редко приходящий немыслимый стыд: он не знает, как поступить, не знает, что сказать. Не знает даже, как на самом деле себя чувствует. Левый сосок охватывает приятная теплая влага, задевающие зубы облегчают зуд, по коже и в крови растекается томной волной мурашчатое возбуждение…       А затем слуха вдруг касается звук глубокого и такого громкого, что хочется провалиться и умереть, глотка́.       Он не верит ни себе, ни своим ушам, он совсем ничего не соображает, сознание заволакивает какой-то белый расплывающийся вздор, и с губ срывается, запинаясь, лишь:       — Лань… Лань Чжань… что ты… ты что…       Он хочет сказать что-то еще, он привык трепать языком всегда и в любой ситуации, прежде не зная недостатка в словах, но что-то происходит, голосовые связки теряют всякую связь с рассудком, мысли не складываются, тело трясет…       А Лань Чжань, будто в мгновение озверев, прижимается к нему снова, обхватывает губами плотнее и втягивает в себя сосок так истово, что по-настоящему становится больно, но в то же время…       В то же время и…       Невыносимо странно и…       Хо       ро       шо.       Молоко повторно бьет тугой струей Ванцзи в рот, и тот, не сдержав хриплого стона, которых обычно не спешит ни проявлять, ни позволять себе, немедля то заглатывает, проглатывает, прижимаясь зубами и губами еще и еще.       Потом, будто опомнившись, резко отпускает и тянется к соску правому, проделывая то же самое и с ним — втягивает, всасывает, глотками забирает выцеживаемое белое молоко, которое беззастенчиво пьет, — попутно шаря по телу Усяня набирающими нетерпение и злость ладонями, пощипывая, сминая, разминая, чиня боль, тягучесть и извращенное наслаждение, за которым Вэй Ин, в очередной раз обращенный ломкой покорной куклой, понимает лишь то, что ему это действительно…       Нравится.       Ему это действительно…       Помогает.       Тело охватывает сладкая истома, он весь дрожит, он чувствует, как по причудливым внутренним каналам, о которых он прежде и знать не знал, поднимается и возобновляется просачивающаяся наружу белая влага, как Лань Чжань тянет ту на себя и в себя, как выдавливает, высасывает, как от этого становится свободнее, приятнее, легче. Чесотка всё еще с ним, но воспаление слегка отпускает, давящая тяжесть во внешнем районе груди — тоже; он, начиная ерзать и извиваться, обвивает руками шею мужа, путается в его волосах, сдергивает, цепляясь, ленту, самостоятельно наматывая ту себе на запястья. Старается прижаться хотя бы низом, чтобы потереться членом о живот — верхом прильнуть пока не получается из-за пьющих его губ, чьи ласки не хочется терять до еще одного плачущего всхлипа.       Он выгибается, обхватывает руками голову Лань Чжаня, бережно перебирая пряди, лихорадочно в тех возясь, срываясь на стоны, на вскрики, бессознательный шепотливый пожар:       — Лань Чжань… Лань Чжань… мой милый Лань Чжань…       Он не надеется на ответ, он даже не думает, что ему зачем-нибудь нужен ответ, но Лань Чжань внезапно, по-прежнему не отрываясь от него, по-прежнему выкручивая пальцами один сосок и выпивая, лишая молока, второй, тем не менее отвечает:       — Что такое…?       Ничего такого, ничего, он понятия не имеет, что хочет сказать, но говорит, зарываясь губами и лицом в растрепанные волосы на макушке мужа, всё равно:       — Я… я… так… хоро… шо… так хорошо, Лань Чжань… так… приятно… Только не останавливайся, ладно…? Не останавливайся, не останавливайся, выпей… выпей меня всего… глубже… жестче… давай же!.. Не жалей меня… мне… мне совсем не больно, мне…       Хорошо.       Хорошо, хорошо, ему так хорошо, что, когда Лань Чжань, на сей раз ничего не сказав, только прохрипев так, чтобы последним безумцем растянуть в улыбке рот, вновь делает сразу несколько глотков — глубоких, требовательных, высасывающих и выпивающих на время без остатка, — он, к собственному изумлению, без готовности и предупреждения кончает тому на живот и грудь, обильно заливая кожу еще одним белым-белым ручьем.       Тело, погруженное в оргазмирующий припадок, неистово колотит, в висках стучится и температурит, краски и звуки смазываются, обмениваясь между собой местами, грудь поднимается и опускается так быстро, будто вот-вот разорвется на семечки и лепестки…       И когда Лань Чжань грубо и в то же время неимоверно бережно толкает его на спину, вбивая в перекрученную, перемятую постель, а сам наваливается сверху, спускаясь пальцами к ягодицам и по-прежнему не отпуская захваченный в мокрый плен сосок, Вэй Ин, послушно раздвигая в стороны ноги и отчаянно цепляясь тому за плечи, исполосованные следами от ногтей, задыхаясь стонами и радостно принимая проникающие сразу на все фаланги пальцы, шепчет, нисколько не скрывая пронизывающего голос восторга:       — Гэгэ, гэгэ, скорее… войди в меня и заполни своим семенем… скорее!.. Заполни меня собой так, чтобы я… чтобы я снова мог дать тебе своего мо…       Два последних слога тонут, выбитые и передушенные, в обрушившемся поцелуе — глубоком, липком, страстном, животном, оставляющем тот вкус, от которого по коже снова и снова бежит взволнованный испаринный узор.       Лань Чжань целует его, проталкивает в глотку напористый язык, отнимает воздух и жизнь, вливает взамен жизнь новую, более насыщенную и настоящую, помеченную одним лишь собой. Пальцы принимаются дико, безудержно, грубо и болезненно вбиваться в отдающийся зад, ноги Вэй Ина оплетают мужчину за поясницу, чтобы не дай Небо не сорваться и не пропасть. Пальцы другой руки Ванцзи вновь накрывают истерзанный обкусанный сосок, собирая с того последние капли просочившегося молока…       Последнее, что Вэй Ин слышит, понимает, принимает и осознаёт, когда пальцы, наконец, выходят из него на несколько мгновений, тут же сменяясь разрывающей горячей твердостью, это тихое, хриплое, гортанное, выдохнутое в перемазанный в молочной слюне ненасытный поцелуй:       — Да… да… Сейчас… сейчас, Вэй… Ин… чтобы снова испить тебя… Чтобы пить тебя вечно, не зная конца… Вечно, Вэй Ин… вечно…

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Мосян Тунсю "Магистр дьявольского культа" (Основатель тёмного пути)"

Возможность оставлять отзывы отключена автором
© 2009-2022 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты