Madre Tierra

Dance, child, dance, Dance, child, dance, Night-time is waiting, dreamtimes are fraying, So dance, my child.       © Abney Park       — Санчо! — звонко зовёт Антонио, свистя через щербину выпавшего молочного зуба. — Подгони овец, Санчо! Не смахивает ли это на насмешку, думает Педро: Бруно так и не завёл жену и детей, — ни для кого не секрет, что в молодости он обошёл треть девчонок в посёлке, но ни одна не вышла замуж беременной, — а дочери растят только шестерых, и Альма ворчит на Бруно за его распутство: глядишь, внуки за дядей повторят, не нужно никакого прорицания, — если, конечно, не женятся на какой-нибудь вдове. Своих не будет, так будут другие — обычные, солнцем поцелованные. Впрочем, мальчишек в семье только двое: Камило и Антонио. Камило — подросток, внешне похожий чуть-чуть на мать и чуть-чуть на отца, но статью — весь в дядю, а Антонио — право, это имя всё ещё тяжело для маленького Тонито, — на своё бесплодие пока что плевать. По-овечьи курчавый Тонито зевает и сидит под боком племенного барана: баран может насадить пастушка на любой из своих рогов, но Тонито, нахмурясь, хватает его за уши, упирается лбом в лоб и утробно мэкает, и баран тут же перестаёт лягаться.       — Ну-ка, Чичаррон, будь добрым созданием божьим. Не дерись, Чичаррон. С тех пор, как Антонио исполнилось пять, его не жалит ни одна пчела.       «Вашего отрока стоило бы окрестить Элиасом, сеньора Хосефа», — твердит лысый священник, почтительно кланяясь матери: церковь в поселении никогда не пустовала, даром что клан не приходит на воскресные службы, — всякий раз нет то одного, то двоих, то половины. «Геена огненная пожрёт тех, кто грешен ересью!», — обвиняюще показывает перстом другой священник, похожий на того, который когда-то приходил в родные места Педро, но Педро читал библию и знает, что Христос не проклинает тех, кто доит соседскую корову, врубив в пень топор, а в полнолуние пляшет у костра. Всякое дитя нужно любить, даже если оно вот такое.       — Лоло, — громко интересуется Антонио у сестры, с интересом пялясь на живот соседки под платьем и передником: уж кому-кому, если не Антонио, знать, как детёныши делаются, — а у тебя тоже потом будут дети?       — Ну, для этого муж нужен! Тихоня Долорес лукавит, конечно: ей ли не помнить о мамином зелье, которое несколько раз пила Исабелла? — но в лице не меняется, и глаза у неё по-прежнему невинные, скорбно-круглые, как у лягушки.       — Когда у тебя будет дочка, назови Катриной, — тычет Антонио в живот Долорес. — Хочу, чтоб была девочка.       — Девочкам тяжко живётся, пожалей её, — хмурится Долорес.       — И мальчикам тоже, Лоло.       — Тебе старших сестёр мало?       — Хочу маленькую!       — Так это ж не сестра будет, глупый. Антонио искренне удивляется и разевает рот, но его трудно в этом попрекнуть: для Альмы что дочери, что внуки, что зять Феликс с его расписной гитарой, всё одно — дети. Вот только Антонио уже пять, — и он единственный, кто до сих пор не крещён.

***

Долорес — вторая среди младших детей Альмы, и старшая — у Хосефы, Пепы по-домашнему, но и она когда-то была малышкой Лоло: малышка Лоло ходит за дядей Бруно с влюблённо-довольным видом и дарит ему полевые цветочки, а однажды требует «погадать». Бруно грозит ей пятью детьми, сделав страшные глаза, и недоверчивая Лоло, икнув, дует щёки, — ей идёт четвёртое лето, но она уже не верит ни в бога, ни в чёрта.       — И ещё твой муж будет налево гулять, — добавляет Бруно, прижав палец к носу.       — У-у, — возмущается Долорес.       — И обещан будет другой.       — Много мороки! Лучше я с тобой замужусь.       — Лоло, окстись! — рявкает Пепа, взваливая на голову корзину с бельём и щурится, глядя, как над патио собираются тучи. — Не меняй шило на мыло!       — Но дядя хороший, — опять дуется Долорес.       — Сходи и у Консепсьон спроси, какой он верный! Эй, ты с ней сколько гулял, неделю или две? Долорес хлопает своими карими лягушачьими глазами, а потом всё равно хохочет, — редкость несказанная: там, где мать кричит, Долорес кошкой мурлычет.       — Но ты же меня любишь, дядя?       — Очень-очень, моя лягушка. Больше всех на свете, — соглашается Бруно и, сев на корточки, целует её в лоб. — Вырастешь — будешь краше Марии Гваделупской. Хорошо, если Долорес будет смеяться так до седых волос, и как хорошо было бы, чтобы Бруно не разглядел её будущее по-толковому, — то будущее, где красавица Долорес мается, рожая дочь, и её милое личико становится бледнее, чем веснушчатое лицо Пепы, а постаревшая разом на десяток лет Пепа дрожит, вцепившись в косу, и визгливый женский вой, мочаля посевы, бьёт градом по черепичной кладке, — но ни матери, ни сестре Бруно об этом так и не рассказал. Ох, как же хочется, чтобы Бруно хоть иногда ошибался.