separate

Юхён просыпается с жестокой головной болью. У неё ломает и бьёт, стягивает, перекручивает и выворачивает наизнанку всё тело. Она чувствует приближающуюся, крадущуюся к горлу тошноту и не может вздохнуть нормально. Над её головой тёмное, будто обгоревшее дерево пыльного потолка. Паутина в чёрном углу. Юхён моментально сковывает склизкий страх. У неё давит на глаза что-то так сильно, что она хочет просунуть руку в голову и достать это что-то оттуда. Юхён шарит по кровати ладонью, чтобы найти что-то, во что можно опереться, на что можно опереться, чтобы оттолкнуться, и её грудную клетку тут же сковывает колючая мысль о том, что Минджи рядом больше нет. Юхён больше не на что опереться. В глаза лезут противные, вечные слёзы. Она тяжело и гадко вздыхает. Ещё раз. Ещё маленький вдох, затем — чуть побольше. Кладет ладонь на матрас и нащупывает рядом с собой… Чье-то тело. Юхён поворачивает голову в сторону и видит прямо перед своим лицом Бору. Спящую Бору. Спящую Бору, свернувшуюся в маленький, несуразный комочек, и уткнувшуюся острым кончиком носа в подушку. Обгоревшая его половина скрывается за грязной простыней. Юхён лежит напротив неё в нескольких сантиметрах и даже с такого расстояния кожей чувствует, как от Боры идёт один сплошной жар. В голову лезут слова Гахён. Она здесь сгорит. Юхён не хочет, чтобы это произошло. Но Юхён не знает, что сделать, чтобы этого не произошло. Она тянется своей нынче вечно ледяной ладонью к её лбу. Убирает прядь рыжих волос с лица. Собственную кожу обжигает огонь чужой. Юхён тяжело и с потугой сглатывает. У Боры под щеками расползлись белые полосы. Сейчас уже больше — серые, не такие яркие, как накануне вечером. Но Юхён даже от таких изнутри жрёт тихая паника. Юхён знает, что Бора может сгореть. Что Бора может сгореть взаправду. Но Юхён не понимает, почему, отчего это происходит, но догадывается, и эта догадка душит, крутит горло, сдавливает его, заставляя невольно задержать дыхание. Раздаётся скрип. — Проснулись? Юхён вздрагивает крупно и откатывается от Боры так, словно делала что-то неправильно. Паникует. Хотя знает, что ничего неправильного в случае с Борой — не бывает. С Борой правильно всё. Неправильно только — быть с Борой здесь. В Лесу. Который жжёт и сушит Бору изнутри. Юхён глотает вмиг прострелившее сердце сожаление и запоздало отвечает на вопрос: — Бора ещё спит. Шиён чёрным уставшим пятном заходит в комнату. Меняет свечи, кладёт несколько на запыленный шатающийся стол. — Вам пора уходить. Это было последнее, что Юхён хотела слышать. И первое, что должна была услышать сразу, как только пришла сюда и нашла здесь Бору. Но не нашла её. Шиён трёт переносицу и подходит к кровати. — Юхён. — Да? — Уходите. Юхён жмурится. Еле-еле неуклюже садится на кровати. Ставит холодные ступни на пол. Поднимает на Шиён взгляд, пытаясь уложить в него все-все свои «нет, я не хочу, нет». Горло дерёт какое-то мерзкое чувство. — Ты никогда меня не прогоняла. — Я тебя и не прогоняю. Шиён садится перед ней на корточки. У неё спутавшиеся грязные волосы и бесконечный мрак в глазах. Серость улицы никогда не бликует на них. Даже когда светит ярко солнце и поют птицы, у Шиён в глазах всегда только мрак. — Посмотри на неё. Шиён кивает чуть в сторону. Юхён невольно косится на лежащую на кровати Бору. Вся кожа покрывается мурашками отвращения к самой себе. — У неё не спадает жар уже несколько десятков Лун, — продолжает Шиён тихо, уперто. — Немыслимо, что она ещё с нами. У меня скоро весь зверобой закончится. А до лета ещё далеко, Юхён. Вопящая внутри совесть разъедает душу. — Т-ты даёшь ей зверобой? — Да, — прикрывает глаза Шиён. — Это единственное доступное нам сейчас солнце. Я бы ей ещё чабрец дала покурить, чтобы она не была такой дикой, когда просыпается. Здесь спокойствия и так ни у кого нет. Юхён не знает, что сказать. Юхён понимает, что им нужно уйти. Юхён понимает, что это она во всём виновата. Но пока об этом никто не сказал вслух — ей удается не брать это понимание в голову. Шиён моргает несколько раз, при этом несколько продолжительных секунд поглядывая куда-то в стену за Юхён. Юхён смотрит в её чёрные как лесная ночь глаза и невольно думает о том, что точно так же, как тёмное, ведьмовское — вытянуло из Шиён что-то светлое — так и Юхён тащит сейчас из всего вокруг остатки холодных зимних солнечных лучей. Юхён не хочет никому отдавать солнце. Пока кто-нибудь не вернёт солнце ей. — Если ты надумала вставать, — Шиён переводит взгляд своих пустых глаз на Юхён. — Можешь спускаться. Гахён уже ела. Так что и ты отобедаешь спокойно. Юхён хватает только на кивок. Шиён медленно и плавно, будто тень, встаёт и выходит из комнаты. Не бросает на неё взгляд. Ничего не говорит. А должна. Юхён знает, что Шиён должна. Но Шиён никогда не говорит. За это Юхён её любит и не жалует одновременно.

-

Шиён провожает их до поляны. Юхён, укутанная в свои плащи, почти несёт под своим плечом укутанную в те же плащи Бору. Шиён идёт впереди них, словно черное пятно давно обуглившегося и мертвого дерева. Юхён невольно покашливает от морозящего лёгкие холода и наблюдает за тем, какими плавными движениями Шиён раздвигает каждую вставшую на их пути ветку. Бору под боком заметно трясёт. Юхён периодически кидает взгляд вниз, на неё, видит шмыгающий, покрасневший кончик носа и успокаивается выходящим клубам пара. Бора дышит. Зимний Лес вгоняет Юхён в состояние тихого ужаса. Ничего не шевелится. Ничего не шелохнется. Лишь поскрипывают, постанывают какие-то неопределенные, высохшие от мороза стволы деревьев. Тишина давит на уши своей необъятностью. Снег под ногами хрустит, как стекло. Такой же чистый и прозрачный. Так было всегда. Но на этот раз. На этот раз в воздухе Юхён чувствует запах гари, чего-то жженого, дерущего горло и ноздри. Юхён чувствует в воздухе затхлый дым. Вдалеке показывается просвет Горы. И Гора на фоне этого удушливого мрака кажется оплотом спасения. У Юхён в груди селится какое-то кисло-сладкое чувство. Она хочет домой и не хочет возвращаться одновременно. Желание обернуться покалывает кончики пальцев. Десятки вопросов крутятся в голове. Как она вернётся. Что будет с Борой. Что она скажет Юбин. Что сделает Юбин? Что спросит. Что скажет Юхён. Когда она вернётся. Вернётся ли. Минджи. Минджи. Бора своим жаром обжигает кожу сквозь слои ткани. У Юхён под грудью что-то ревёт, мечется, тянется обратно. Вернуться. Вернуться немедленно. Ждать. Там. Ждать её там. Она придёт. Если она придёт. Если она придёт — она придёт туда. Если она придёт — Юхён должна быть там. Юхён должна. Юхён должна вернуться домой. Шиён останавливается за пару десятков шагов до конца лабиринта деревьев. Она оборачивается на Юхён чёрным вороном. На её ресницах блестят крупицы снега. — Я дальше не могу. Юхён не отвечает. Лишь молча, с Борой под боком, которая начала шевелиться, чуть больше походить на живого человека, подходит к Шиён. Они останавливаются. Юхён начинает чувствовать, как Бора порывается сделать ещё шаг, но стоит, прижатая к ней же, к Юхён, чужой рукой. Бора молчит. Юхён знает, что это не очень хорошо. Шиён подходит к ним. Юхён думает, что сейчас она ей что-то скажет, но вместо — Шиён кладёт ладонь свернувшейся Боре на лоб и хмурится. Юхён глядит вниз и видит, как Бора кидает на Шиён свой потускневший взгляд. — Давай ей зверобой, — наставляет Шиён. — Юбин позаботится о ней. Но не прекращай. — Хорошо. — Ты поняла? Шиён убирает руку от лица Боры и смотрит на Юхён своими пропастями вместо глаз. Ледяной ветер внезапно бьёт в спину. — Я поняла. — Не прекращай. Замачивай его в воде на ночь. Пить исключительно горячим. Ей от него будет только хуже. Потому что у вас теплее. Но не прекращай. Он поможет выгнать жар. — Хорошо. Юхён паникует. Осознание происходящего столь внезапно сваливается на голову, что у неё вдруг подкашиваются ноги от ужаса. Юхён придётся заботиться о Боре. Юхён. Юхён придётся заботиться о Боре. Она невольно вспоминает вечно умирающий цитрус. Что бы Юхён ни делала, он всегда вянет. Всегда. Бора вянет тоже. — И ещё. Это едва вырывает Юхён из омута жгучего ужаса. Шиён наклоняется и берёт в свою ладонь снег. Тот даже не тает в её ледяных руках. — Не забывай о том, кто ты есть, Юхён. Юхён жмурится. У неё внутри вдруг поднимается такая буря, что ей хочется заорать. Не будь как Юбин. Не напоминай мне. Я устала. От вас, от всего — устала. Я не хочу. Ничего. Этого. Не хочу. Я. Хочу только… — Я помню, Шиён. Шиён сминает снег в ладони и тот валится из её рук свободными хлопьями. Шиён оборачивается и смотрит на Гору. Юхён невольно следит за её взглядом и сама смотрит. Залитое белым поле. Резкий подъем. Дома. Храм. Скалы позади. Будто стена — дамба впереди. — Бора не единственная, кого ты можешь спасти. — Её н-не смогу. Шиён оборачивается и хмурится. Юхён не хотела этого говорить. Но оно вырвалось из неё само. Бесконтрольно. — Юхён. Шиён говорит это грузно, тяжело, неодобрительно. Словно вбивает окончательный и бесповоротный кол Юхён прямо в сердце. Шиён косится вниз, на Бору. Юхён охватывает ледяная паника. У неё в истерике заходится внутри всё, от кончиков пальцев ног до подмерзающих от зимы ушей. Внутри хаотично раскидывается жгучая, жгучая паника, которая выворачивает всё наизнанку, крутит, вертит как хочет, перемалывает каждый вдох и каждый выдох. На глаза наворачиваются слёзы. И в этом морозе — они такие горячие, такие пылающие, что даже прижимающаяся к груди Бора не кажется чем-то, похожим на огонь. — Я н-не могу, Шиён. — Тише. — Я п-правда. — Юхён. — Она н-не вернётся, Шиён. Она н-не… Слёзы вываливаются из глаз. Нос заложило. Перед глазами всё кружится. Юхён тяжело набрать в лёгкие ледяной воздух. — Я не могу сказать тебе, — только и говорит Шиён, но уже не так тяжело, как раньше. — Но ты должна помнить. — Я б-больше не м-могу. — Ты можешь. — Я л-люблю её. Снег проваливается под ногами. Или то проваливается сердце — Юхён не знает. Она вдруг чувствует, как начинает падать. Как ещё секунда — и она упадёт в него. В этот лёд. Вместе с Борой. Утащит Бору за собой в эту пропасть. Сердце стреляет отчаянием и совестью. Но Юхён ничего не может с собой поделать. Минджи была единственной, ради кого Юхён была готова светить. И сейчас светить больше некому. Незачем. Не для кого. Шиён кладёт ладонь Юхён на запястье и чуть сжимает. Юхён смотрит в её глаза, и у неё ощущение, будто на чёрный зрачок бликом налип серый снег. — Я знаю. Юхён от этого знания ни легче, ни тяжелее. Она всё думала, что если скажет это вслух — даже если не ей, даже если не Минджи; хотя бы тихо, в комнате, подальше от всех, самой себе — ей станет легче. Но легче не стало. Хуже не стало тоже. Юхён уже не знает, от чего ей будет вообще хоть как-нибудь. — Поэтому я и поведала тебе, — повторяет Шиён. — Не забывай о том, кто ты есть. Бора услышала. Бора услышала это точно. У Юхён от этой мысли сердце сковывает всего на мгновение страх. — Я знаю. Я гой. Никогда это слово не приносило Юхён столько страданий. Раньше, когда-то давно, может быть, всю жизнь — ей казалось, виделось, что быть гоем — это хорошо. Быть гоем — это иметь возможность любить всех разом и защищать. Дарить людям радость, ничего не делая, одним фактом своего существования. Но сейчас Юхён глядит на серое-серое небо, на холод, мороз, лёд и мрак вокруг; на Бору, которая дрожит и жжется у неё под плечом; на Шиён, которая стоит перед, словно мертвая статуя, чёрная, мрачная, совсем не такая, как раньше; на пустоту вокруг, на Лес, в котором будто не осталось ничего, только удушливый, тяжелый и ледяной воздух, на Лес, в котором больше нет и капли тепла, запаха мёда, солнца на щеках и в чужих глазах. В такой серости даже фиолетовый показался бы лишь очередным оттенком безрадостного чёрного. Юхён глядит на всё это и не знает, зачем она здесь. Юхён не знает, в какой момент жить в любви к Минджи превратилось в жить ради любви к Минджи. Они сухо прощаются и Юхён взбирается на Гору с Борой под боком. Её тут же окутывает противная тоска и сожаление по всем поводам сразу. Она бросает последний взгляд на Лес. Лес отвечает ей ничем. Ни опасностью скрывающихся в его мраке огромных, звериных жёлтых глаз. Ни теплотой глаз фиолетовых. Ничем. Только огромным парным облаком серого-серого дыма, покрывающим всю его необъятную долину. За своей спиной Юхён слышит потрескивание вездесущего пламени.

-

Свечи горят. Юхён крадётся по Храму, будто вор. Охра вокруг кажется ей выцветшей, пыльной. Тишина стоит, как в гробу. Юхён слышит лишь потрескивание свечей и больше ничего; раз в пару минут — завывание ветра у крыши. Юхён стоит посреди Храма и смотрит в его вышину. Потолок кажется ей густым коричневым небом-землей. В этом огромном пустом зале Юхён чувствует себя такой же одинокой, как и за его пределами. Юбин нигде не видно. Боры тоже. Юхён ждёт, когда они выйдут, потому что Бора не может не почувствовать её присутствие. Юхён надеется, что Боре уже можно домой. Их дом в ситуации полного одиночества кажется Юхён удушливой клеткой. — Посмотри, что происходит. Слова разносятся по Храму громким шепотом. Юхён вздрагивает, как только слышит эту фразу, и первые секунды даже не понимает, кто это говорит; словно это никто и не говорит вовсе, а она слышит в своей голове тихий голосок Хандон, которая, Юхён знает, тоже где-то здесь, в Храме. Хандон всегда в Храме. Юхён невольно задумывается, а чувствует ли она себя так же, как она — в клетке. — Что она делает. Юбин. Этот голос — точно Юбин. Юхён от него вся ёжится и ей моментально хочется броситься прочь. Но она не успевает сделать и шага, как они выходят в зал. Бора выглядит чуть лучше, чем в день, когда они вернулись. Когда Юхён только и сделала, что дотащила Бору до Храма, в надежде тайком избежать… Она не знает, чего именно она хотела избежать от Юбин, но чего-то — точно. Юхён чувствует себя отвратительно от мысли о том, что только и делает, что использует Бору, чтобы удовлетворить все свои прихоти. Но она не знает, что ей делать ещё. И когда Бора подходит к ней, Юхён смотрит ей в глаза и видит там, вместо привычного участия и внимания — лишь холодную голубую стену. Смотреть на Юбин у Юхён нет никаких сил. Она почти испытывает угрызения совести за её разодранные Лесом ноги. Но чем дольше она находится здесь, в Храме, тем больше на неё давит осознание того, что Юбин права, а сама Юхён — не права во всём, от начала и до самого конца. И чем сильнее это чувство, тем меньше ей хочется стыдиться и извиняться за что-либо на свете. — Благостно, что ты здесь, Юхён, — говорит ей Юбин ровно, спокойно. Юхён косится на её оцарапанные лодыжки. — Нам следует побеседовать. Мурашки бегут по телу. У Юхён едва хватает смелости и сил промямлить: — М-может, позже? Она кидает полный мольбы взгляд на Бору. Но Бора — молчит. Бора молчит, склонив голову, и Юхён видит, как из-под её рыжих волос тонкими струйкам идут белые полосы. На Юхён в одно мгновение обваливаются все горечи мира разом. Храм начинает давить, бесконечные руны на стенах режут глаза и сыплются на неё проклятиями — нельзя, нельзя, не положено, ты должна, ты не должна, отпусти, отдай, забери, верни — все слова разом влетают прямо в голову, и та на мгновение кружится. Деревянный пол под ногами скрипит от тяжести обрушившихся на неё чувств. — Тебе нельзя ходить в Лес, Юхён. Юхён зажмуривается. Почему. Этот вопрос впервые прилетает ей на язык, до того внезапно и остро кольнув самый его кончик, что она почти выпускает его из своего рта. Почему. Почему ей нельзя ходить в Лес. Почему ей нельзя любить Минджи. Почему Минджи не вернулась. За тонкими окнами Храма начинает выть ветер. Краем глаза Юхён видит, как Бора в суматохе оборачивается на звук. Юхён замечает даже то, как едва колыхнулись подвязанные тонкими косичками волосы Юбин. Но Юхён не слушает, зажмуривается. Юхён слушает только вой, раздающийся где-то глубоко-глубоко в сердце, и ей хочется открыть рот, выпустить его из себя, снести этим криком всё на своём пути. — Что за лихо тебя туда тянет? Глупенькая, глупенькая Юхён. И что же тебя, интересно, за лихо сюда тянет. Ты. В нос ударяет запах скошенной травы, цветов и мёда. Юхён почти говорит: Минджи. Как слышит оглушительное: — Я. Она распахивает глаза. И на секунду ей кажется, что этот голос — мягкий, свежий, пробирающий мурашками всю кожу. Она почти оборачивается, чтобы судорожно найти. Но. — Я, — повторяет Бора, глядя на Юбин. — Она пришла за мной. Юбин не удостаивает это вниманием. На её лице скопилось всё равновесие и — равнодушие, Юхён теперь знает, что это именно оно — мира. Об это спокойствие можно порезаться. И Юхён почти режется, до крови, до вскрика. — В этот раз — да, — ровно продолжает Юбин. — Но этот раз не единственный. Юхён не смеет ей перечить. Юхён хочет, но она не смеет. Она прямо чувствует, как весь её язык покроется язвами и ранами, если она скажет хоть слово. В голове и так будто бутонами разрослось что-то болезненное и колючее, потому что негоже в Храме думать так. Думать так, как Юхён думает все последние Луны. — Лес никого из нас не пускает, — продолжает Бора. — Только её. Не все травы растут на Горе. Я разрешаю ей ходить туда, потому что многое нам недоступно. — Многие поколения жили без Леса. — Многое изменилось, — с потугой продолжает Бора. Юхён видит, как — чем больше Бора говорит, тем ярче и опаснее становятся белые полосы у неё на коже. Они проскальзывают даже чуть вправо, под глаз, на обожженную солнцем скулу. — Лес не горел. — Не для меня. На Горе всё всегда в равновесии. «На Горе ничего никогда не изменится», — слышит вместо Юхён. Юбин прикрывает на мгновение глаза. Она отходит в сторону, к стене, подбирает с пола свечу. Дрогнувшее пламя колышется на её бледном лице единственным движением. С этой свечой в руках — Юхён видит, как у неё на воске вышиты рубцами символы, прочесть которые она не в силах — Юбин подходит, берёт её за руку. Юхён вздрагивает от её нестерпимо горячих ладоней. Юбин наклоняет свечу и воск острыми каплями падает Юхён на голую кожу, мгновенно застывая. — Передай его Боре. Юхён в растерянных чувствах тянет белесые крупицы в её сторону. Бора протягивает ладонь, сплошь и рядом покрытую в разы более белыми полосами. Юхён чувствует, что эта идея до добра не доведёт. Но противиться воле Юбин, когда они здесь — в Храме, в месте, где нельзя противиться абсолютно ничему — до добра не доведёт вдвойне. Юхён вываливает застывший воск Боре на ладонь. Бора в то же мгновение вскрикивает, прорезая болью всё пространство Храма, и за мгновение до того, как она скидывает воск на укрытый пылью деревянный пол — Юхён видит, как на её коже красными полосками расползаются круглые ожоги. Юхён чувствует, как у неё в груди поднимается что-то тёмное, влекущее, зазывное, неконтролируемое чувство, и боится дать ему название. Она смотрит на Юбин и жалеет, что ничего не может с этим сделать. — Вам следует подумать об этом, — говорит Юбин совершенно безмятежно, будто Бора не обожглась в очередной раз. — В ближайшие несколько Лун я не потревожу вас. Юхён почти выдыхает. Она берёт Бору за необожженную ладонь и тянет к себе. Почти делает два спасительных, лёгких шага к выходу из Храма, как слышит в спину, будто удар: — Ты ведь не хочешь, чтобы проклятие повторилось, Юхён.

-

Юхён не хочет. Но Юхён знает, что нужно делать. Сначала взять. Аккуратно, приговаривая, обломать ветки у тонкого стебля, не разрушив ни единого листика. Каждый листик сложить в правом углу стола. Сломанные, если такие получаются, к досаде, не к добру — немедленно сжечь. С голого стебля столь же аккуратно снять цветы. Пожухшие, уже не желтые, невероятно ломкие — ни сломав, ни треснув. Стебель отложить в левую сторону стола. Цветы, каждый отдельно, положить правой рукой в левую, раскрытую чашкой ладонь. Не думать о плохом. Можно думать о чём угодно — каким был урожай в этом ушедшем году, как красив зверобой летом, как хрупки его цветы зимой, высушенные для благого дела. Как Юхён благодарна им за то, что они помогают ей, дают силы, надежду, веру в лучшие дни. Ни мысли о Минджи. Но она проскальзывает в голову даже в моменты, когда Юхён подхватывает пальцами самый хорошо сохранившийся бутон. Юхён думает о том, что даже иссохшийся, неаккуратный зверобой превосходно смотрелся бы у неё в волосах в любую погоду. Что в волосах Минджи превосходно смотрелось бы всё, особенно — руки Юхён. Ей всегда казалось, что если пропустить ладонь в её чёрные, чернее глаз Шиён волосы — она там пропадёт, исчезнет, как в самом темном погребе из всех. Юхён всегда думала об этом, но никогда не пробовала. От этой мысли хочется выть. Она мотает головой и складывает цветки в горшок. Достаёт толкушку. И аккуратными, но сильными — насколько ей вообще хватает сил — движениями размалывает каждый бутон в серо-желтую крошку. Всё это кажется ей бессмысленным. Она кидает поверх этого непонятного месива оставшиеся листья. Дрогнувшей ладонью берёт нетронутый стебель. Поджигает самый его кончик. Ждёт, пока сгорит половина. Пока дымок от его жжения чуть заполонит воздух вокруг стола. Затем — разводит этим же стеблем огонь под чайником. Кипятит воду и ждёт. Ждёт, пока чайник закипит, вода засвистит и польется громыхающими звуками в дом. Громыхающим сейчас кажется даже треск камина. Бора лежит на скамье в самом дальнем и тёмном углу из всех. Юхён старается не думать о том, что во тьме белыми полосами блестит всё её не укрытое белой простынёй лицо. Чайник закипает. Юхён берёт в руки банку со вчерашним настоем и разбавляет его горячей водой, ту же воду заливая в горшок с изломанными листьями. С кружкой дымящегося отвара она подходит к Боре и садится на корточках рядом, прямо на пол. Бора лежит и смотрит куда-то в пустоту, практически не моргая. Юхён кажется, что от неё печёт сильнее, чем от разведенного в камине огня. — Я принесла зверобой. Бора не удостаивает её взглядом. Юхён прокашливается, пальцы обжигаются об горячую кружку. Но Юхён даже не смеет подумать о том, чтобы пожаловаться на ожоги. — Бора. — Сколько ещё всё это продлится? Юхён от её вопроса почти разливает кипяток на ноги. Бора смотрит на неё, но Юхён практически не видит её зрачок. Все глаза заполонила будто белая дымка, и потому глаза Боры кажутся ей пустыми. От таких рассуждений кровь стынет в жилах. — Я не знаю, — говорит Юхён. — Шиён сказала, что зверобой выгонит жар… — Я не об этом. Бора с потугой садится на скамью. Она кажется Юхён такой маленькой, что у неё даже ноги свисают, не доходя до пола. Бора заматывается в белую простыню ещё плотнее, чем раньше, и её кожа с той почти сливается. Юхён отчетливо видит только то, как выделяется на фоне этого белесого безобразия растянутый по лицу, справа, ожог. Бора берёт кружку в руки и начинает пить. Юхён видит, как болью перекручивается всё её лицо, как она обжигается руками, губами, кожей — всем, с каждым новым глотком. В какой-то момент Бора с коротким вскриком отстраняется от кружки и откидывается назад, больно ударяясь головой об стену. Юхён подпрыгивает и порывается прийти ей не помощь, но правда, ужасная правда в том, что Юхён не знает — чем может ей помочь. Бора сильно-сильно зажмуривается и сидит так несколько секунд. А затем — снова подтягивает кружку к губам, и снова начинает пить. — Я не об этом, — повторяет Бора. — Я о… Боги, даже слова не находятся. Что с тобой происходит, Юхён? — Я не знаю… — Я слышала. Юхён вздрагивает и плюхается на пол, не усидев на ногах. — Я слышала, что ты сказала Шиён. — Бора… — И когда Юбин, — Бора делает очередной глоток. И стонет от боли. Юхён хочется тоже. — Начала говорить, я… — П-почему ты не сказала ей? Бора бросает на неё изумленный взгляд, и Юхён чувствует его давящее убеждение даже сквозь белую дымку, покрывшую зрачок. — Как я могу? — почти восклицает Бора. Юхён морщится. — Я твой Хранитель, Юхён. Я должна хранить и твои тайны тоже. Бора отпивает из кружки и у неё на секунду проясняется взгляд. — И я плохой Хранитель, Юхён. Юхён распахивает глаза: — Н-нет. — Да. Ты знаешь, почему тебе нельзя ходить в Лес? — П-потому что там опасно. — А знаешь, почему стоит дамба? — Ч-чтобы было озеро, ч-чтобы вода… — Была в деревне. Нет, Юхён. Дамба — это барьер. Из Юхён вырывается лишь глухое: — Что? — То, — вторит Бора. Она откладывает кружку в сторону. — Юхён. Бора тянется к ней руками, и Юхён практически бессознательно укладывает свои ладони в её. У неё в груди давит какое-то чувство, которое она всё никак не может определить — то ли оно хорошее, то ли плохое. У Юхён ощущение, что Бора сейчас скажет что-то, что перевернет вверх тормашками всё мироустройство, и Юхён не знает, в какую сторону. — Один из твоих предков, — начинает Бора тихо. Юхён же её голос кажется просто оглушительным. — Построил дамбу, чтобы оградить тебя, Юхён, от Леса. Что? — М-меня? — Не тебя, — Бора морщится. — Мне… Тяжело. Извини. Но я договорю. — Бора… — Подожди. Сейчас. Просто… Юхён чувствует, как хватка её ладоней ослабевает. Она едва успевает хоть что-то понять, как Бора валится на неё со скамьи мертвым грузом. — Бора! У Юхён всю шею жжёт. Она выпрямляется, пытается подняться, чтобы, таким образом — усадить свалившуюся на плечо Бору обратно. У Боры голова болтается в разные стороны, как гнется под порывами ветра тонкий ствол молодого дерева. Бора едва прислоняется головой к стене позади. У Юхён сердце застывает в ужасе. У неё вся кожа — белая и светится, как лампада. И обжигает, как огонь, когда Юхён кладёт ладонь ей на лицо. — Не надо… Бора говорит это настолько тихо, что Юхён едва слышит. Но жар, каким вываливается воздух из её рта при этом, говорит о многом достаточно громко. Юхён ничего не отвечает. И вместо слов начинает думать о том, как её холодная кожа прикасается к раскаленной коже Боры; как Бора дышит, как она сидит, какая она маленькая; какой коркой покрыта сторона её лица, как этот ожог — Юхён знает — уходит дальше, вниз, на спину, задевая часть руки, до локтя; как у Боры жаром пылает всё тело, каждая его клеточка, сердце, лёгкие — всё-всё; как белые полосы расползаются по венам морщинами, как они подтекают, подползают, будто змеи, к её лицу, заливаясь в глаза; как они же, эти белые волосы, снаружи горячие — внутри мертвенно-ледяные — заходят Юхён прямо в руку сквозь прикосновение. Как они проникают струями через каждый палец. Как кожа вокруг начинает светиться. Как у Юхён жжёт и ломает всю ладонь. Как сводит судорогами тело. Как Бора с каждой секундой начинает дышать всё чаще и легче. Юхён отрывает руку. Жара не остается на коже. Зато внутри остаётся чувство, будто её сейчас разорвет на кусочки. — Юхён. — Всё хорошо. — Зачем ты это сделала. Бора не выглядит довольной, но её просветлевшие — вернее, потемневшие вновь — глаза плещутся такой благодарностью, что у Юхён впервые за долгие дни в груди поселяется светлое-светлое чувство. Она улыбается. — Со мной ничего не будет. — Будет, и ты это знаешь, — недовольно — наконец-то, хоть как-то — бурчит Бора. Вздыхает. — Спасибо. Юхён улыбается вновь. Но как только её взгляд цепляется за то, как Бора, с большой неохотой, подтягивает к себе кружку и делает новый глоток — улыбка гаснет на глазах. — Зачем ограждать меня от Леса? Бора отпивает и смотрит на неё. И Юхён секунду пугается того, что теперь в её ясных глазах видно то, насколько сильно Бора не хочет ей ничего этого говорить. — Потому что Лес опасен. — Лес не опасен… — Опасен, — настаивает Бора. — Лес не любит Гору. Потому что Гора — это камни, где он не может пускать свои корни. Это место, ему не доступное, охраняемое другими. И ты хранишь его так же, как многие. — Но меня он пускает… — Я знаю. Бора ставит кружку на колени и глядит в чёрное окно. Юхён знает, что она пытается высмотреть Лес — его черные, как стена, верхушки елей и сосен. Но за окном ничего не видно, лишь черная, мельтешащая дымка падающего снега. Уже несколько Лун идёт нескончаемая буря. — И это то, чего я не понимаю, — продолжает Бора, нахмурившись. — Отец всегда говорил мне две вещи: Дони заберут Боги, Лес заберёт Юхён, если она туда сунется. И ты сунулась, Юхён. — Я з-знаю. — Ещё когда он был с нами. Ты сунулась. И ты вернулась с этой бабочкой в своих руках, на которую ты смотрела так, словно она — центр и сосредоточие мироздания. Я ещё тогда подумала, что внутри тебя что-то переменилось. Что ты что-то встретила там. В этом месте. Я помню. Юхён помнит, как гналась за бабочкой, как веселье и радость жизни, с которыми та порхала прямо перед её лицом — захватили Юхён настолько сильно, что она не заметила, как камни под ногами сменились травой и затем — пожухлыми иглами. Юхён до сих пор помнит, как разбилась вся её уверенность о гнетущее молчание Леса. И как в груди поселилось и вспыхнуло неведомое ей доселе чувство, когда она вместо страшных чудищ увидела среди деревьев два детских, любопытных фиолетовых глаза. — Только недавно ко мне пришло осознание, что ты встретила там не что-то, а кого-то. То, много веков назад, был удушливый засухой и голодом год. И построенная дамба спасла наш урожай, нас — от сущностей, что полезли на Гору в поисках воды и энергии. — П-почему ты не сказала мне раньше? — Потому что ты гой, а я твой Хранитель. Ты должна жить и давать жизнь этому месту, а я должна сделать всё для того, чтобы ты не волновалась и не думала ни о чем другом. Но ты… Всё равно думаешь. И… Юхён. — Да? — Что мне делать? С Юхён спадает оцепенение. — Что тебе делать? — Да, — подтверждает Бора и смотрит на неё. — Что мне делать? Юхён окончательно запуталась. Это был последний и самый неожиданный вопрос из всех, что она готова и не готова была услышать сейчас. Если Бора задается вопросом, что делать ей, то что тогда делать самой Юхён. — Ч-что? Я не понимаю. — Я должна сделать всё для того, чтобы ты больше никогда там не оказалась. Но сила, которая тянет тебя туда, намного сильнее меня. Намного сильнее даже тебя. — Какая сила? — Любовь, Юхён.

-

Любовь. Юхён почти забыла, что это за чувство. Однако оно внутри неё было таким сильным, что довольно быстро Юхён поняла и вспомнила — ей не положено любить гоя Леса. Юхён не положено многое из того, что она уже сделала и ещё только намерена сделать. Слова Боры утешали и убивали одновременно. Юхён стояла на дамбе и невесомо рассуждала о том, что было бы, если бы её не было вовсе. Озера, вероятно, не было бы тоже, и его темно-фиолетовой глубины в том числе. Юхён гадала, было бы дно настолько сине-розовым, даже если бы озеро осталось просто рекой? Она не знала, но отчего-то сейчас, когда она стояла на промозглой и покрывшейся толстым слоем каменного льда дамбе — ей хотелось думать только об этом. И о том, что будет, если она пойдёт в Лес прямо сейчас. Кончики многовековых елей и сосен не рассекали больше небо над головой — они тонули в дымке, которая окутала Лес с ног до головы, будто покрывало. Юхён знала, что дымка эта — это дым от огня. Но до неё, на Гору, не доходил ни запах, ни призрачный этого дыма вихрь. Юхён невольно задалась вопросом, а дошла бы до неё Минджи? И как только Юхён думает о том, что Бора права — её тянет в Лес не лихо; Юхён тянет в Лес — любовь, и любовь до того сильная, что она не в состоянии ни избавиться от нее, ни выпустить её из себя в мир; что было бы, если бы Юхён ушла сейчас в Лес, вот так, посреди ночи — нашла бы она её хоть какой-то след? Привёл бы он её к ней? Прилетела бы она на него, как бабочка на свет? Как только Юхён думает об этом, в чёрном пепле лесного снега появляется он. Чей-то силуэт. И спустя секунду в мертвой тишине реальности — чей-то едва уловимый свист. У Юхён внутри всё холодеет. Этот свист. Это Минджи. И она стоит у самой кромки Леса. Юхён вмиг забывает всё. Все свои «а что, если». Все свои «а вдруг, если». Всё. Она срывается с места и почти валится с дамбы. Тонет в сугробе. Забывает ущипнуть себя за запястье, чтобы убедиться — ей не снится. Юхён однажды уже снилось. Юхён снилось однажды много всего. Но сейчас сон, будто настоящий, покрывает всё вокруг от и до; и Юхён задыхается, захлебывается, и сердце стучит, как бешеное, и деревья впереди кажутся стеной кольев, которые каким-то образом дали трещину, из которой просочился крошечный луч. Когда Юхён подбегает к Минджи. Подбегает? К Минджи? А к Минджи ли? Минджи уже нет. У Юхён в испуге застывает сердце. Пока она не бросает судорожно взгляд вниз. И не видит. Юхён больше ничего вокруг не видит. Только Минджи. Лежащую. Тонущую в снегу. Тонущую в чёрном, растущем огромным мутным пятном снегу. Покрытую ссадинами. И белыми ожогами. С ног до головы.