автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
11 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
4769 Нравится Отзывы 350 В сборник Скачать

Потаскуха

Настройки текста
      Вэй Ин знает, что у Цзян Чэна тяжелый характер. Паршивый, если уж бить в яблочко, характер; половину из того, что несет его язык, обильно смазывая язвой и ядом, воспринимать ни всерьез, ни на свой счет не следует, но когда тот однажды вдруг бросает ему:       — Потаскуха!       …Вэй Ина невольно перекашивает.       Вэй Ин удивлен: стоит посреди широкой светлой улицы, по которой они только что прогуливались, неловко притворяясь старыми добрыми друзьями, рассеянно приоткрывает и вновь прикрывает рот и никак не может понять — послышалось ему или не послышалось, а если всё-таки не послышалось, то услышал ли он именно так.       Лицо Цзян Чэна между тем горит — темное, мрачное, заостренное в подбородке, скулах, общих чертах.       Взгляд его тоже темный, недоброжелательный, острый, и кажется, будто взгляд этот принадлежит не человеку, а гадюке, вытянувшей шею со дна накрытого ночной простыней колодца — потянешься по незнанию за водой, а вытащишь на свое горе…       Вэй Ин снова задумывается, услышал ли он правильно.       Пытается второпях припомнить, что может быть не так и к чему это могло быть вообще: вроде бы не сделал же ничего, они и правда просто гуляли. Потом Вэй Ин, столкнувшись с кем-то в толпе, выронил из рук вертушку, которую прикупил на Лань Чжаневы деньги — потому что своих у него так и не появилось и потому что Лань Чжань пусть и не любит его от себя отпускать, но без денег никогда не оставляет.       На всякий, как объясняет, случай.       Затем, пока он поднимался за оброненным, расстроенно стряхивая с того прилепившуюся после дождя грязь, с левого плеча сполз кое-как подвязанный верхний халат.       Под небом вот уже с месяц палит и полыхает безумное по температуре лето, жар и духота во второй половине дня накрывают такие, что плывет и мутится в голове, поэтому, как бы Лань Чжань ни поджимал губ и ни сверлил его взглядом, Вэй Ин ходит наполовину раздетым. Оставляет лишь влажное от пота верхнее одеяние на голом теле и, если можно стерпеть, закатанные выше колена штаны.       Если же стерпеть нельзя — одно верхнее одеяние и беззаботно обнаженные ноги.       Но что в этом особенного — он не соображает. Женских грудей у него нет, низ живота прилично прикрыт струящимися к земле длинными полами, а Цзян Чэн — да и не только, если на то пошло, Цзян Чэн, а еще и многие проходящие мимо незнакомцы — таращится так, будто он вышел на сегодняшний променад совершенно нагим.       Растерянный Вэй Ин, сжимая в пальцах палочку от ветряной вертушки, пытается этот взгляд перехватить и, ведомый им, скашивает глаза в сторону. Где обнаруживает обнажившееся плечо, обнажившееся предплечье, краешек груди…       И всё это — бледное, почти молочно-белое, резонирующее с чуть загоревшим и чуть обгоревшим лицом — обильно покрыто контрастными сине-черно-алыми следами: от укусов, кровоподтеков, засосов, слишком сильно сдавливающих пальцев, просто случайных синяков, полученных, когда Лань Чжань, не рассчитав расстояния и силы, зверствовал и куда-нибудь его швырял, во что-нибудь вколачивал, к чему-нибудь прижимал…       Мгновением позже взор, разжегшийся бумажным фонариком внезапного просветления, смещается к ногам: и ноги, сегодня не нагие — потому что он ведь без Лань Чжаня, — но с высоко закатанными штанинами, тоже тонут в подобных следах, в синяках, в отпечатках перевязывающих и перематывающих лент. На правой, кажется, даже слегка припухла лодыжка, которую на днях тискал, трогал, мял, лизал и кусал сходящий с ума Лань Чжань…       И правда: взгляд кривящегося, дышащего отвращением, будто вулкан — серой, Цзян Чэна моментально устремляется вниз, на тонкие и худые Усяневы ноги, затем — опять поднимается наверх. Бегло вспарывает губы, точно так же сплошь покрытые отпечатками поцелуев и укусов, без позволения прощупывает запястья, въевшиеся полоски от лобной ленты на которых давно уже стали новой неотъемлемой Вэй Иновой частью. Потемнев еще больше, зачем-то резко и глубоко втягивает дрогнувшими ноздрями воздух, точно может что-то разобрать в царящей кругом какофонии из выпечки, сладостей, рынка, пыли, солнца, лета, посторонних потных людей, тухнущей где-то рыбы, сгнивающих овощных помоев…       И, наконец-то прекратив, сняв с прицела, врачующего лезвия и крючка, отвернувшись и раздраженно стиснув пальцы в кулаки, во второй раз повторяет — не так громко, зато с выразительнее напирающим нажимом:       — Ты жалкая потаскуха, Вэй Усянь. Никогда бы не подумал, что ты… ты опустишься до того, чтобы стать однажды… таким.       Он отчетливо налегает голосом и интонацией на второе «ты» и на последнее в обличающей тираде слово, он наверняка жаждет задеть и вновь, как привык поступать, затоптать, задушить в собственной злости, обиде, негодовании. В том, что всё пошло не так, как ему когда-то хотелось и представлялось. В том, что он продолжает, как и в детстве, считать, что другие — а в особенности Вэй Ин — всегда во всём виноваты, всегда несут за дорогу его судьбы самую прямую ответственность, всегда должны поступать лишь так, как заблагорассудится ему. Но…       Вэй Ина его речи не ранят.       Не трогают.       Почти не задевают.       Он лишь стоит, глядит заместо бывшего брата на свои ноги, на полы халата, на выглядывающие из-под рукавов голые руки, на вертящуюся на слабом перегретом ветерке цветастую вертушку и, будто находясь в тумане, думает, что слово на самом деле не то.       Неправильное.       Не потому что обидное, а потому что не имеет ни к нему, ни к реальности ни малейшего отношения: потаскуха — она на то и потаскуха, а он, несмотря на вящую безалаберность и кажущийся несносным характер, в вопросах верности и преданности дотошен настолько, что сравниться и переплюнуть мог бы только Лань Чжань. Да и то лишь потому, что, в отличие от него, ни разу за свою жизнь не разменялся ни на одно неподобающее слово, предназначенное посторонним ушам.       И он бы никогда, никогда не позволил прикоснуться к себе никому, кроме Лань Чжаня.       Цзян Чэн же словно чего-то ждет — неужели оправданий…? — а, не дождавшись, становится еще язвительнее, ядовитее, ярее.       В измотанном жарой, усталостью, тоской по Лань Чжаню и всей этой ситуацией разуме Вин Ина лениво проскальзывает единственная трезвая мысль, что Лань Чжань опять был прав, что не следовало соглашаться на эту встречу, что впредь действительно пора прекращать проситься отойти от желанной хозяйской ноги…       После чего вновь доносится голос:       — Непревзойденный гений, несправедливо затоптанный талант, самый выдающийся человек своего поколения… — елейно растягивая тон и ужимки, хмыкает Цзян Чэн, пока в глазах его наращивает иглы извивающаяся злобная тварь. Повторно осматривает его с ног до головы, без слюны сплевывает на землю… И, всеми доступными способами стараясь унизить и принизить, отвесить звонкую словесную пощечину, заканчивает, конечно же, уже совсем другим: — Тебе хоть что-нибудь интересно, кроме того, чем ты теперь днями и ночами, как я погляжу, занимаешься?       Вопрос, хоть в нём ничего такого, вопреки убеждениям Цзян Чэна, и нет, отчего-то всё равно загоняет в тупик и, излившись из небесного решета долгими дождливыми струями, проращивает из изначальной растерянности полный кавардак.       Ответа от него одновременно ждут и не ждут; Вэй Ин догадывается, что брякни он сейчас что-нибудь — и станет только хуже. Пока он молчит, Цзян Чэн искренне верует, что умудряется его пристыдить, устыдить, быть может, даже болезненно поддеть, но… С другой же стороны, и об этом Вэй Ин догадывается тоже, молчание того бесит, потому что тыкать палкой бездвижного от смерти кролика не так забавно, не так интересно, как измываться над кроликом живым, способным лягнуться, куснуть или попробовать дать стрекоча. Практически всякому быстро наскучит слепой, глухой и немой неподвижный труп, и практически всякий, отмахнувшись, от того в скором времени отстанет…       И Вэй Ин, горько наученный к этому моменту жестокой Госпожой Жизнью, вынесший на сменившейся шкуре несколько особенно безжалостных уроков, решает, с трудом обуздав рвущееся из груди непокорное сердце, на сей раз прикинуться кроликом самым что ни на есть мертвым.       Он молчит, отводит от лица Цзян Чэна взгляд, тупо и размыто таращится в раскинувшийся под ногами стоптанный песок. Чувствует, как по нагретым волосам, коптящимся ощутимым жаром и так нелепо, так смешно выгоревшим до темно-орехового оттенка на челке и макушке, мажет ладонями вездесущий солнечный дух, и снова растерянно думает, что слова не те.       Неверные.       Неправильные.       Конечно. Конечно ему интересен не только секс. Вернее, сам по себе секс ему не интересен и вовсе, и дело ведь совсем не в нём. Не в сексе. А в том, с кем он сексом занимается. Дело опять и опять в Лань Чжане — и Вэй Ину невдомек, как этого можно не понимать, как это можно путать.       У него много интересов.       Больше, намного больше, чем было когда-то до: Лань Чжань, его руки, его нежные или грубые целующие губы, нежные или грубые прикосновения — всегда уверенные, всегда напористые, властные, подчиняющие, решительные. Его голос — глубокий, низкий, охрипший или пусть даже далекий, холодный, словно прозябающий в вечной озимой летаргии снег. Взгляд — тоже снежный, светлый, а потом вдруг раз — и оттаявший, прорезанный глубокой трещиной вдоль бело-хрустального льда, отогретый бесконечно влюбленной, бесконечно любящей улыбкой льнущего всем телом и всей душой Вэй Ина.       Еще — их совместные ночи, совместные дни, совместные вечера. И не имеет значения — наполненные ли страстью, бесстыдством, головокружительными ощущениями, когда от любви Лань Чжаня подгибаются ноги, дрожат колени и руки, голос падает на дно, в глазах плывет, сердце колотится так оглушительно, так сильно, что от каждого толчка немножечко страшно, немножечко не по себе: ну вдруг оно выскочит, вдруг остановится, вдруг сломается и унесет в небытие, вырвет, выкрадет из кокона крепко-больно сжимающих рук. Или же ночи-дни-вечера эти тихие, спокойные, уютные и такие нежно-ломкие, будто косточки в птичьих лапках: когда Лань Чжань что-то пишет по своей бумаге, что-то читает, что-то правит, проверяет или, задумавшись, прозрачно и пространно смотрит вдаль, а Вэй Ин подбирается к нему, притискивается, укладывается головой на коленях или садится рядом и прижимается щекой к плечу, цепляется за рукава и полы одежд, шепчет что-то в шею, любуется и раз за разом наново узнаёт, что полноценно дышать давным-давно может тоже только и единственно им.       Лань Чжанем.       Еще они иногда о чём-то вспоминают, о чём-то говорят, потешно, будто совсем малые дети, дурачатся: так странно видеть Лань Чжаня, забирающегося за ним на дерево, или стоящего за спиной и усердно, непередаваемо бережно, со всей ответственностью раскачивающего веревку и качельную перекладину с сидящим на той хохочущим Вэй Ином. Или вырезающего из яблок фигурки маленьких опрятных зверьков, которыми они потом ни с того ни с сего начинают дурашливо играться. Или сосредоточенно намыливающего мочалкой перепачкавшегося Яблочка, пока Вэй Ин держит того за веревку и, смеясь как полоумный, уворачивается от постоянных плевков да занесенных для удара копыт. Или кормящего с рук кроликов. Или засыпающего в нагретой зеленой траве головой у Вэй Ина на вытянутых ногах, а потом просыпающегося и немигающе глядящего на десятки маленьких, ушастых, меховых комочков, успевших облепить его во сне, будто первый в году снег — бутоны не успевших доцвести пионов.       Еще бывают пахнущие мандариновым маслом теплые свечи, притащенные Вэй Ином в бочку для омовения лепестки, лепестки в постели, принесенные, правда, туда уже смущенно отводящим взгляд Лань Чжанем. Вящее сумасшествие с угнанной у незнакомых крестьян белой-белой лошадью: они тогда просто бродили по свету, остановились на каком-то постоялом дворе близ маленькой ухоженной деревушки, Вэй Ин, чувствуя себя особенно игриво, подбил Лань Чжаня на безобидную чашу вина и, дождавшись его пробуждения, сам потащил за руку в залитые закатным маревом поля…       И почему-то всё это закончилось кражей оставленной там же на выпас лошади: потому, наверное, что восхищенный Вэй Ин заявил, что лошадь эта очень красивая, что достойна самого Ханьгуан-цзюня, что он так давно не катался верхом на настоящем лихом скакуне, а Лань Чжань…       Лань Чжань просто подошел к этой лошади, отвязал от той веревку, взял на руки Вэй Ина, с легкостью закинул того на конскую спину, забрался следом сам и, соорудив из веревки поводья, без седла и стремян погнал подчинившееся животное галопом через дикотравья и ручейки, подступающие опушки и поросшие сорняком обезлюженные тропинки.       Что было дальше — Вэй Ин помнит отчего-то смутно, плохо, будто пьяным был именно он сам, а вовсе не Лань Чжань, но…       В стеклянной вазе памяти до сих пор мелькают меленькие пестрые цветочки, полет и падение со взмыленной конской спины, подхватившие Лань Чжаневы руки. Кувыркания в мокрой от росы траве, запах терпкого лошадиного пота, смазанные поцелуи, долгие и глубокие толчки, разморенная влажная нега, когда он кричал, запрокинув голову, до самого неба, и совсем некому было подслушать, подглядеть и помешать. Выхваченная краем глаза белая грива мирно пасущейся рядом лошади, белые концы белой налобной ленты, добрые, трогательные, утопающие в любви и обожании светлые глаза, покатившиеся от переизбытка эмоций по щекам слезы, падающий за окоем гвоздично-гнедой солнечный венец…       …и как после всего этого можно говорить, можно утверждать, можно верить, будто все его увлечения, все его интересы, вся его огромно-необъятная, неизвестно чем заслуженная жизнь — это всего-навсего секс…?       Вэй Ину от этого грустно и смешно, с правой стороны ребер что-то надрывается и щекочет, с левой — ноет и скребет, в центре зарождается крошечный и слабый, противоречащий самому себе ураган. Чем дальше, тем больше хочется всё-таки ответить, посмотреть бывшему брату в глаза, облечь в слова всё то, что вертится в сердце и в голове: упрекнуть в слепоте, повторить уже вслух подтвердившуюся догадку, что встречаться им взаправду ни к чему. Заявить, что он замучился, устал, что всё это — фарс и балаган, бред наносных приличий, разрозненные дорожки, невзрачный душистый клевер и не имеющая запаха высокомерная калла в выхоленном саду, но…       Но-но-но…       Он упрямо повторяет себе, что всё еще — кролик.       Бездвижный и бездушный от смерти кролик, к которому рано или поздно пропадет последний интерес…       И кролик этот, едва уловимым жестом прикусывая припухшие губы, тупит в исхоженную землю взгляд, незаметно возвращает на плечо съехавшее верхнее одеяние, вертит в пальцах ветряную вертушку да, толкаясь в кости слишком неправильно живым красным сердцем, молчит.

༻♡༺

      — Что случилось…? — тем же вечером спрашивает у него Лань Чжань, и Вэй Ин, вовсе не ожидая этого вопроса, удивленно вздрагивает, выдавая себя с поличным.       Иногда он даже не забывает, а… просто на время перестает помнить, что Лань Чжань только с виду кажется отстраненным, безразличным, что лицо его способно словно бы совсем ничего не выражать, в то время как в душе будет кипеть огонь, кипеть страсть, тревога, волнение, все те ошеломляющие эмоции, которые, возможно, неподвластны и самому Вэй Ину.       Час стоит поздний, по древесным и бамбуковым верхушкам ползет, задевая хвостом и брюхом, тяжелая ящерица-темнота. На сосновых ветках и ветках разросшейся неподалеку памятной магнолии шелестят набирающими чистоту голосами скрытные ночные птахи, трещат в траве и кустарниках цикады, выступает на стеблях, словно пот во время любовных утех, тучная вечерняя роса, а жара всё равно не отступает.       Исторгается самой землей, самим впитавшим и вобравшим за день камнем, стенами, небом и пустотой; глотки воздуха хмельные, душные, тоже тяжелые, больше давят и помутняют рассудок, чем приносят целебную свежесть, поэтому в Цзинши наполовину распахнута дверь, распахнуты все окна, а сами они сидят на пороге.       Вернее, сидит Лань Чжань, с которого Вэй Ин, едва возвратившись, тут же стянул верхние одеяния, перепугавшись, как бы тот не получил перегрева, и увлек за собой. Сам же Усянь, раздвинув Ханьгуан-цзюню колени, абсолютно нагим лежит перед ним на животе, болтает в воздухе ногами, ласкается к одному жадному до внимания местечку, уже успевшему как следует пробудиться и подняться, и кутается разве что в собственную гриву, волнами сходящую со спины на бедра Лань Чжаня и дочиста вымытый дощатый пол.       Он не боится, что кто-нибудь заметит их, подглядит, потревожит, придет: слух у Лань Чжаня острый, он успеет и остановить, и чем-нибудь Усяня накрыть, а если вдруг нет — то все ведь и без того знают, чем они здесь денно и нощно развлекаются…       Потому, должно быть, и обходят эту комнату самой дальней из возможных сторон и обстоятельно предпочитают лишний раз без строгой надобности не приближаться.       — Вэй Ин…?       Вопрос, которого никак не получается проигнорировать, несколько тушит и давит настрой.       Вэй Ин обожает Лань Чжаня, Вэй Ин не верит, а знает, что лучшего человека, мужчины, мужа, любовника, спутника для души и жизни в этом мире не просто не найти — никого лучше Лань Чжаня в мире этом нет, но иногда он бы предпочел, чтобы тот научился вести себя поэгоистичнее.       Самую-самую капельку.       Чуть-чуть.       Например, чтобы самозабвенно насладился предоставленным моментом, схватил его с грубостью за волосы, надел ртом на давно ведь истекающий нетерпением и болью член и заставил как следует над тем потрудиться. Чтобы, продолжая пользовать, как не знающую гордости и высокой расценки доступную шлюху, развернул к себе задом, растянул, вбился, насадил на член так, чтобы до агонии и распирающей тесноты, и имел бы всю ночь напролет, перекрывая развязными криками щебет прячущихся в соснах птиц.       Вэй Ин не стал бы возражать.       Вэй Ин, более того, сам этого всем своим порочным существом желает и пытается, соблазнительно приподнимая округлые половинки белоснежных ягодиц, добиться.       Вэй Ин не хочет, чтобы Лань Чжань что-то не то замечал, Вэй Ин хочет просто лечь под него, оседлать его, ублажить ртом, задом, без разницы чем: выпущенное внутрь семя Лань Чжаня, он знает, смоет всю скверну и всю грязь, унесет все лишние мысли и чувства, очистит, исцелит и оставит за собой лишь мысли о том, кому оно принадлежит. Он хочет только этого, хочет быть оттраханным и попользованным, хочет всхлипывать, плакать и стонать, в бреду и лихорадке круг за кругом повторяя заменяющее Небо и душу имя…       И, может, Цзян Чэн по-своему и прав на его счет, хоть и произнесенные им слова всё еще не те, всё еще неверные, неправильные, абсолютно не о том.       Вэй Ин вздыхает — тяжко, грузно, с нотками проступающего расстройства, разочарования и вины.       Вскинув наверх взгляд, задумчиво рассматривает нависающее над ним лицо: безупречно красивое, безупречно идеальное, безупречно одухотворенное, хоть и приметно тронутое брызгами разливающегося лужей беспокойства, которое он, к собственному неудовольствию, тоже может прекрасно понять — еще бы, он ведь сегодня отправлялся на встречу с тем, кто даже спустя огромное количество утекшего времени не упускал возможности уколоть побольнее, а вернулся…       Вернулся, оказывается, странным и самого себя выдавшим, хоть и так отчаянно, так исступленно старался всё это скрыть.       Хоть и услышанные слова, видят все Девять Небес, не вызвали в замкнувшейся душе ничего.       — Что? — наконец спрашивает он.       Только это.       Единственный краткий звук.       Бессмысленным вопросом на вопрос.       Спрашивает и, опять опустив и лицо, и взгляд, придвигается к Лань Чжаню поближе: касается пальцами горящего жарче солнца члена, опутывает тот легкой паутинкой, бережно перебирает и перебегает кое-как хранящими прохладу пальцами. После — подползает на брюхе ластящимся зверьком, слышит над головой тот стон, которого Ханьгуан-цзюнь не успевает вовремя спрятать, и, довольный хотя бы этим, почти-почти прижимается к члену губами и лицом: обдает дыханием, поднимается вверх и скользит вниз, принюхивается, обводит и дразнит выпростанным кончиком влажного языка.       Трется, едва не мурлыча от удовольствия и нежности, щекой — одной, второй. Целует самый кончик. Потом спускается к набухшим тугим яйцам, принимаясь гулять бархатистой лопаточкой языка уже по ним: по сморщенным складкам, морщинкам, вздувшимся просиним прожилкам, намеренно издеваясь, надеясь, что Лань Чжань забудется, отмахнется от всякой ерунды, всё-таки схватит за челку, грубо на себя наденет и…       Лань Чжань же, будь оно всё неладно, действительно опускает руку, касается пальцами его волос, на миг сцепляется хваткой спикировавшего горного орлана…       А уже в следующий миг мягко отпускает, берет себя под узду, хочет, страшно ведь хочет, но справляется, терпит, отгоняет наваждение прочь, потому что Вэй Ин и его душа ему важнее, потому что ради него он сотрет себя в пыль, вынесет что угодно, и голос его приобретает дождливо-солнечную хрупкость, дождливо-солнечную ломкость, когда он, очерчивая подушечками пальцев полыхающее Усянево ухо, спрашивает в третий раз:       — Ваньинь… он… опять тебе что-нибудь сказал? Он тебя обидел?       К хрупкости и мягкости практически моментально — раньше, чем он успевает закончить первую часть вопроса — примешивается злость. За злостью вспыхивает еще бо́льшая тревога. За тревогой — какой-то вящий обескураживающий хаос, которому Вэй Ин совсем не знает названия: так, будто падающая звезда чиркнула собой по небу и подняла страшный небесный пожар.       Вэй Ин же, слишком сегодня неправильно тихий, слишком заигравшийся в несчастного мертвого кролика, застежку от чьей шкурки умудрился сломать и потерять, сперва кивает, а потом размыто качает из стороны в сторону головой.       Понимая, что ответ получается дурацким и вовсе ни на что не отвечающим, что выглядит всё так, будто он случайно показал свое искреннее, правдивое и настоящее, а потом опять шмыгнул в норку и сердящей Лань Чжаня привычкой заюлил, в конце концов, беспрерывно ластясь к обглаживаемому члену, к яйцам, к внутренней стороне распахнутых белых бедер, настолько честно, насколько может, говорит:       — Нет. Нет, он не… Ладно. Он попытался кое-что сболтнуть, в этом ты прав, но оно… ничем меня не обидело. Правда. — Голос почему-то чуть прерывается и дрожит, голос звучит грустно, шепотливо, потерянно, и Лань Чжань наверху, отчетливо всё это в нём угадывающий, напрягается. Лань Чжань тянется обеими руками к его лицу, пытается забрать то в ладони и приподнять, заставить либо посмотреть на себя, либо и вовсе его отсюда оттащить да нормально усадить к себе на колени, чтобы убаючить и прижать к груди, но Вэй Ин не дается. Поочередно тычется в каждую из ладоней беглыми поцелуями, просовывает под левой ногой Ханьгуан-цзюня руку, оплетается, удерживается, снова мотает головой и снова говорит — торопливо, бестолково, непоследовательно, сбивчиво: — Я… я потом тебе расскажу. Клянусь, что расскажу. Только не сейчас. Не хочу сейчас. Другого сейчас… хочу. И я… не буду больше ни с кем встречаться. Без тебя точно не буду. Обещаю. Только с тобой. В следующий раз пойду с тобой. Или не пойду вовсе. И меня невозможно обидеть, Лань Чжань. Меня уже невозможно. За столько лет я слышал столько слов в свой адрес, что это даже смешно. Не тревожься об этом, ладно? Единственный, кто смог бы мне сделать по-настоящему больно любым злым словом, это ты. Потому что ты мне дорог. Потому что я люблю тебя. Потому что только тот, кто важен, имеет доступ к твоей душе. Но я знаю, что ты не станешь меня обижать. И не станешь говорить злых слов. Я знаю, Лань Чжань. Я это знаю. А на других мне плевать. Мне уже на всех наплевать, кроме тебя…       Он выпаливает всё это быстро; чем дальше, тем тише становится голос, тем больше заглатывается и откусывается хвостиков слов, но иначе не выходит — внезапно он ловит острое желание, острую необходимость всё это вылить, выпустить, рассказать.       Быть может, чтобы отвлечь внимание, чтобы Лань Чжань не спрашивал сейчас ничего лишнего, чтобы не задумываться ни о чём лишнем самому.       Быть может, и без всякой на то причины: просто так. Потому что сказанное — правда, и потому что он всегда обладал дурной тягой вываливать свою правду на ничего не подозревающих, до этого спокойно проживающих свои жизни людей.       …с запозданием после сказанного становится немного неловко.       Немного боязно.       Вэй Ин мнется, мечется взглядом под опущенными ресницами по налитому желанием потемневшему члену перед своим лицом, по идеально гладкой коже бедер, по спадающим на пол белым одеждам, по прядкам черных, с солнечным подпалом, волос — и своих, и Лань Чжаневых, хотя Лань Чжаневы — они, конечно, без подпала, они не выгорели на солнце, Лань Чжань ни солнца, ни дождя не любит и закрывается от них легким белым зонтом.       Настроение упущено и утеряно; он уже не может нагородить всего того, что изначально нагородить собирался — очередную пошло-развратную белиберду про размер Ханьгуан-цзюня, про то, что Ханьгуан-цзюнь ведь так и не познал его прошлого тела, он не знает даже, каким размером тогда Усянь обладал…       Хотя, поразмыслив, Вэй Ин не может не признать, что и хорошо, что так всё повернулось и что он не успел ничего из этого натрепать: размер у него был невнушительным, разве что едва бо́льшим, чем теперь, а он бы наверняка сейчас начал заливать, что тот был таким же впечатляющим и огромным, как и у Ханьгуан-цзюня; и кто знает, вдруг Лань Чжань, по сей день бывающий изумительно доверчивым, принял бы эту чепуху за явь?       Так проходит несколько пригоршней секунд, сердце в груди то разгоняется, поднимая ветер и гвалт, то вновь затихает, почти-почти не колотится, успокаивается до усопшего упокоения, отказывается перекачивать воздух, кровь, застывающую в жилах жизнь…       Когда же терпеть становится мученически невыносимо и он, едва приподнявшись, решается вскинуть голову и поглядеть наверх, чтобы проверить, понять, уместно ли сейчас продолжать так лежать, стоит ли всё-таки подняться или лучше вернуться к тому, что он без слов и обещаний обещал, распаляя невесомыми ласками и дыханием восставшую твердую плоть — Лань Чжань ему внезапно этого сделать не дает.       Лань Чжань первым перемещает руку, надавливает ему на макушку ладонью, с цитринкой горчащей грубости отталкивает обратно вниз, словно бы ни на что не намекая, но яснее ясного направляя…       И Вэй Ин, резко позабывший про всё, что только-только вертелось в сознании и голове, тут же ощущает, как лопается в кровеносных каналах затор, как рушится дамба, как сердце оживает, взмывая на крепкое пернатое крыло.       Улыбка застывает в самых уголочках губ, ресницы легко и послушно опадают тенью на щеки, ладонь сильнее надавливает на макушку, наконец-то выполняя желаемое и желанное, смыкаясь пальцами, забирая в плен густой лоснящийся клок.       После — толкает еще ниже, обнажая каждое «хочу» и каждый удар пульса, и Вэй Ин, тонущий в странной, наверняка отталкивающей и дикой для других благодарности, в щемящей нежности, в накрывающем самым драгоценным одеялом счастье, охотно и покорно опускает голову, оплетает пальцами широкое основание, раскрывает пошире рот и, как следует смочив те языком и слюной, смыкает губы, обхватывая выпрашивающее внимания угощение.       Заглатывает на головку, затем — еще на столько же, еще, пока не чувствует, как член упирается ему в заднюю стенку глотки, как от этого саднит и окатывает судорожным холодком горло, как тело еле-еле подавляет позыв немедленно сжаться и сглотнуть, пытаясь вытолкнуть массивную чужеродную плоть вон: он пока не приучился делать это идеально или даже просто хорошо. Лань Чжань довольно редко разрешает ему, Лань Чжань отчего-то считает, что он так поступать не должен, что это ему вредит, с ним так обращаться нельзя, он психует и переживает за каждую трещинку, оставленную после на губах, хотя никогда не стесняется рвать ему этим же членом задницу, оставлять на теле укусы и кровоточащие следы, едва ли не душить, в оргазме и эйфории смыкая на горле невероятно сильные белые пальцы.       Движения — рваные и беспорядочные, вовсе не равномерные, никак не получается приноровиться и скользить вверх и вниз гладко, красиво, методично, как отлаженный маятник; Вэй Ин хлюпает обильно выделяющейся смазкой и слюной, хрипит и кошмарно-постыдно булькает забитым горлом, стонет, хотя стоны больше похожи на плач, но всё равно старается, сжимается пальцами и руками, прилежно сосет, глотает, накрепко жмуря глаза. Над головой его тихо-тихо постанывает Лань Чжань, чем дальше, тем железнее сжимающий в пальцах его волосы, направляющий всё решительнее, увереннее, беспрекословнее, зная, что Вэй Ин подчинится, что сделает всё так, как он ему повелит, покажет, скажет без слов. Вэй Ин примет без возражений всё-всё-всё, отдаст тоже всё-всё-всё, что в нём случилось, осталось и сохранилось…       И всё это — не просто секс.       Не просто удовольствие ради удовольствия.       Не просто прихоть, разнузданность, потакание плотским утехам, распущенность, похоть, разврат…       Всё это — тот единственный мир, самоотверженно и самозабвенно выстроенный их четырьмя переплетшимися руками, в котором они только и могут жить, без которого погибнут, без которого не будет ничего и никогда: потому что для них нет места в мире ином, потому что им никто, кроме друг друга, не нужен, потому что они друг без друга умрут.       Потому что Лань Чжань, крепко сжимая в пальцах его волосы, его руки, его тело, ведет, направляя, освещая каждый шаг, каждый выдох, Вэй Ина сквозь иначе давно бы пожравшую, заглотившую, изничтожившую того тьму, а сам Вэй Ин, даже не догадываясь, каждым своим стоном, каждым прикосновением, каждым покорным «да» и нежным «люблю» отгоняет, выгоняет, вытравливает темноту из обуянного льдом белого сердца, боящегося, так боящегося однажды очнуться и узнать, что всё случившееся было всего-навсего долгим хмельным сном, ничего из случившегося не случилось, смерть не разжала лап, украв на повечно-черное всегда лучину единственно важной, единственно родной и незаменимой души…       И если это и значит быть «потаскухой», если так это видит Цзян Чэн, так это видят остальные, так и не научившиеся раскрывать глаз и смотреть, то и черт бы с ним.       То и так тому и быть.       То и он навсегда, с гордостью принимая к сердцу, на сердце, под сердце это звание, не могущее достаться больше никому, кроме грязного, распутного и порочного Старейшины Илина, останется для Лань Чжаня ею.       Бесконечно любящей, бесконечно верной и бесконечно преданной потаскухой.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Мосян Тунсю "Магистр дьявольского культа" (Основатель тёмного пути)"

Возможность оставлять отзывы отключена автором
© 2009-2022 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты