Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      По возвращении с прогулки Мария Владимировна была в смешанных чувствах. Откровенный разговор с Татьяной Алексеевной будто бы вырвал почву у неё из-под ног. Она дотошно пыталась припомнить все немногочисленные моменты близости с мужем и свои ощущения в те минуты. Перебирала одно за другим, словно в песке пыталась отыскать крупинки золота, однако в любой взятой горстке видела один песок. Она была пристрастна. Невыносимо хотелось, чтобы смогла указать хотя бы на одну из ночей и быть уверенной, что тогда, вот в ту самую минуту ей было приятно, что она испытывала неподдельное наслаждение, и пусть даже не физически («Боже, милостивый! О чём я рассуждаю!»), но от слияния их душ... и тел.              Однако всё было смазано.              Она помнила лишь, как притворялась, очень много притворялась. Что ей не стыдно или что её вовсе не пугает мужнино обнажённое тело, что не брезгает дотрагиваться и не неловко открывает для исследований своё («А ведь я даже ни разу не сняла сорочки!»). Что сопровождающие процесс звуки — во всём их многообразии — совсем не казались мерзкими, а выделяемые жидкости не вызывали тошнотворных порывов.              Мария Владимировна вспомнила, что в каждом шаге была покладистой и доверялась безраздельно. Никогда не смела отказаться. И всякий раз с мукой ждала, чтобы кончилось скорее.              «Но ведь мы делали всё правильно. Сначала родился Олежка, а потом — Настасьюшка».              Ей нелегко было поверить в заверения подруги, что может быть иначе. Не наспех. Не гадко. Не терпимо, а совсем, совсем иначе.              «Разве? Неужели может быть приятно?»              «Но к чему ей обманывать?»              Словно отпечаток, в мыслях возникло напряжённое, с сомкнутыми веками и распахнутым в исступлении ртом лицо Есении, — и Марии Владимировне стало до чёртиков обидно. То, что чувствовала девушка и что с такой силой проявилось в её чертах лица, с ней, взрослой женщиной и дважды матерью, никогда не случалось. И теперь это — что бы то ни было — ушло безвозвратно, и она знала, что будет мечтать испытать, но никогда в действительности не поймёт.              «Но всё-таки... Какого это?»              Отчего-то на заданный самой себе вопрос шаловливый разум подбросил образ губернаторши. Маша тут же осеклась. Абстрактные рассуждения, по её мнению, были позволительны, но как только в них вплетались настоящие знакомые лица, помыслы враз становились на скользкую дорожку. Это дурно, некрасиво. Вмешивать в сумасшедшие фантазии управительницу их губернии она себе строго запретила.              «И почему мне просто не подумать о каком-нибудь мужчине?»              Вот правда.              Чем плох генерал Йозефавичус?              Богат, в расцвете сил.              Смешон.              Подходяще одинок.              Всю свою жизнь Мария Владимировна была благоразумной и порядочной. Никто не смог бы уличить её в постыдных помыслах, даже если бы перечитал все, с самого рождения, в виде длинного списка. Однако сейчас благовоспитанность без видимой причины отходила на второй план, вперёд выступало животное любопытство.              «А она это чувствовала?»              «Знает — какого?»              Третьякова в мгновение застыдилась, даже проступил румянец. Прочно себе сказала:               «Нет, нужно прекращать».       

❰ ... ❱

      — Как погода? Сносная? — обратилась к компании г-жа Лукина, когда все снимали с себя шубы, разматывали шали, охали и вздыхали в передней. Вместо моциона губернаторша решила остаться в тепле заниматься корреспонденцией, а когда разобралась с письмами, встретила возвратившихся походников, чтобы осведомиться у них о впечатлениях.              — Скажешь тоже! — отмахнулась Полякова. Она ужасно запыхалась из-за преодолённых сугробов и порывов ветра, с которыми пришлось ей, неподготовленной и изнеженной, сражаться. Она осела в кресло, тяжело дыша, когда как Есения, оттолкнув служанку, пыталась развязать ей сапог — бантик распался, но образовался туго затянутый узел. Полякова нервно дёргала ногой, уже не в силах терпеть.              — Говорите за себя, Татьяна Алексеевна. Вот нам, к примеру, с мадмуазель Буше прогулка пошла на пользу. Теперь прямо чувствуется, что способны свернуть горы!              M-lle Буше засмеялась и, как истинная кокетка, шлёпнула генерала по рукаву. Тот в ответ тоже расплылся в довольстве.              Компания отшучивалась и взрывалась смешками. Все дружно обхохотали раскрасневшиеся, будто две сливы, щёки генерала и взлохмаченную причёску, а у графини Розенберг комично заалел кончик носа.              Никто даже и не заподозрил, какие мысли роились в светловолосой головке у благовоспитанной и богобоязненной Третьяковой. Прошедшая строгую школу воспитания, она никак не подавала виду о действительном предмете своих размышлений и даже сумела реагировать на меняющиеся в бессвязном порядке темы беседы. Когда прошли в гостиную чаёвничать, губернаторша к ней вполголоса обратилась:              — Мария Владимировна, что вас вчера напугало так сильно, что бежали с лестницы и чуть не зашибли?              Маска Третьяковой треснула. Она с испугом посмотрела в лицо собеседницы: «Знает или нет? Солгать?» — но выражение лица Лауры Альбертовны выражало лишь озабоченность её самочувствием. Это успокоило. Маша расслабилась и, конечно, выбрала солгать.              — Ах, это такая глупость! Просто вчера в моей постели пряталась мышь, — хихикнула она беззаботно, сама себе удивляясь. — Но вы не беспокойтесь, её уже прогнали.              Губернаторша не могла разделить её веселья, серьёзно спросила хозяйку поместья:              — Таня, у тебя что, мыши опять развелись?              — Какие мыши? О чём ты?              — Вот Мария Владимировна говорит, что вчера в её постель забралась мышь.              — Pouah! Quelles créatures viles ils sont! — воскликнула и брезгливо замотала руками m-lle Буше, будто смахивала воображаемых со своих одежд.              — Нет у меня мышей, потравили недавно, — начала было уверять Полякова, но натолкнулась на умоляющий взгляд Марии Владимировны, и быстро сменила оборону: — Ну, может, пробралась одна. Уже словили, волноваться не о чем.              Графиня Розенберг тут же стала распространяться о средствах, которые использует в своём поместье против грызунов, и даже обещалась выслать ей одно ядрёное, чтобы точно ни одна тварь не проскочила. Завязался спор, какие методы борьбы лучше. Пуще всего выступал генерал — он был сведущ в этом вопросе, и девицы Розенберг схватились за животы со смеху. Хотя прочно держали в своих головушках мысль, что хлопнулись бы в обморок, если бы встретили в своих постелях мышат. Сегодня же заведут привычку проверять постель дважды!              Мария Владимировна улыбалась премило, но не слушала, о чём говорят. Она обдумывала, как бы ей извиниться за вчерашнее своё поведение: не следовало выплёскивать своё раздражение на собеседницу. Та этого не заслуживала. Лаура Альбертовна словно подспудно поняла, что сейчас Третьякова мучается из-за неё, и повернула лицо, готовая слушать.              — Простите меня, я не имела права высказывать вам своё негодование столь резко, — проговорила Мария Владимировна еле слышно, так, чтобы её слова долетали лишь до адресата, но не до прочих ушей. — И я не обижена нисколько, что вы отдали постановку мадмуазель Буше. Считаю искренне, что она справится лучше.              — Мария Владимировна, если вы хотите собственноручно заниматься данным предприятием, то пожалуйста. Я не отбираю, — тоже тихо отозвалась Лукина. — Так вы хотите?              — Хочу.              Губернаторша кивнула и подозвала лакея, что-то ему приказала. А через несколько минут лакей возвратилась с книгой, плотно обхваченной обёрточной бумагой, передал г-же Лукиной, а та, в свою очередь, протянула Марии Владимировне.              — Её прислала моя дочь в ответ на письмо, где я упомянула про постановку пьесы в школе. Посмотрите. Может быть, именно эта окажется тем изумрудом, что вы ищите.              Разорвав бумагу, Мария Владимировна вчиталась в название: Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь». Название было интригующим и не чопорным, и не слащавым. Она пробежалась глазами по действующим лицам и наскоро перешла к первой сцене; ей нисколько не мешали баталии, устроенные графиней с генералом, устроенный ими шум попросту до неё не долетал. Сначала она сомневалась, но затем сделалась увлечённой. Жадно хватала страницу за страницей, перелистывала, воображала и всё дальше уносилась вместе в героями в сказочный мир. Незаметно прошёл час и мог бы ещё один. Однако Мария Владимировна рассеяно подняла голову на губернаторшу, когда заметила, что её рука поглаживает ей коленку и просит внимания.              — Как? — спросила Лаура Альбертовна вердикта, указывая на книгу.              Мария Владимировна расплылась в улыбке, широкой, какой обычно улыбаются дети, когда получают наконец то, чего так страстно желали.              — Это она, — сказала Третьякова одними губами, тихо, чтобы собеседница узнала первой. Но тут же обернулась ко всей компании и выразилась громче: — Это она!              Все гости и хозяйка поместья в непонимании уставились на женщину. Разговор оборвался. Для них было очевидным, что Мария Владимировна отчего-то вдруг стала непривычно счастливой, поскольку это выразилось во всём её существе, но причины этого нежданного счастья они не могли вразумить. Графиня Розенберг с племянницами улыбались, но то были остаточные и уже угасающие гримасы; генерал вообще не сразу понял, почему все примолкли и завертел головой в поисках причины раздора. Полякова дипломатично уточнила:              — Кто она, моя дорогая?              — Пьеса. Эта — та самая, — она подняла книгу в зелёном переплёте, рядом с собой, чтобы сумели разглядеть и проще её понять. — Наконец, нашлась.              Полякова поднялась со своего места, взяла протянутый ей текст, нацепила пенсне, зашелестела страницами, а после — подняла встревоженный взгляд.              — Не дурна, но тяжеловата. Не находишь?              — Мы чуть переработаем, чтобы воспринималась проще. Я уверена, публика оценит, — принялась уверять Мария Владимировна.              Она уже всё про себя решила и была готова отвечать на критические замечания и любые сомнения. Конечно, они последовали. И конечно, от единственного заинтересованного в неуспехе Марии Владимировне лица. M-lle Мари Буше перехватила книгу следующей и, даже как следует не вчитавшись, стала доказывать, что такой текст — не для помещиков российской глубинки, его попросту никто не поймёт. Нужен классический, с простой трагедией и обязательно счастливым концом.              — А здесь, ma chère, сплошная путаница и метафоры! — заявляла она.              Тут в дело ввязалась графиня Розенберг, уязвлённая нелестным отзывом о соотечественниках. Снова завязался спор и продолжался до момента, пока Лаура Альбертовна не высказала своё полное доверие Марии Владимировне и её выбору, сообщила, что публика увидит произведение «Сон в летнюю ночь» и никакое другое.              На этом обсуждение было кончено.              Третьякова чувствовала себя на седьмом небе.       

❰ ... ❱

      С того дня Мария Владимировна полностью отдала себя постановке спектакля. Она договорилась, что с ученицами они постараются успеть за два месяца, если возьмутся за дело немедля. И полная событий, оказий, проблем и трудностей жизнь захватила её целиком. Тяжёлые воспоминания об утратах потихоньку вытеснялись незначительными в общем масштабе заботами, и дышать становилось легче, проходило уныние, пережитое горе ослабило цепи вокруг сердца. Мария Владимировна по-прежнему жила в поместье Поляковой, но ездила в школу сначала два раза в неделю, а потом — много чаще. Отчасти было неразумным гонять туда-обратно длинную дорогу по размякшим колеям, когда как её родное Игнашкино было ближе, а губернаторский дом, где ей тоже могли выделить место, совсем под боком. Всё-таки осталась у Татьяны Алексеевны. Они легко сошлись, ни разу не рассорившись.              В постановке первая трудность состояла в том, чтобы упростить оригинальный текст настолько, чтобы публика не осталась сконфуженной пируэтами повествования, а была довольной закрученностью сюжета. Очень тонкая грань. В итоге после совместных обсуждений выбросили куски, проверяя доходчивость изложения, как химики — на лакмусовой бумажке, на графине Розенберг. Если сомневались, что почтенная дама соображает хорошо, — резали, делали проще.              Следующей трагедией стала процедура распределения ролей. О, это в самом деле было ужасно! Девочки между собой страшно переругались, чуть ли не подрались. Мария Владимировна с Есенией растерялись и не знали, как с ними сладить, чтобы угодить их детской капризности и всем хотелкам. Ученицы быстро выяснили, что Мария Владимировна — это не губернаторша, с которой не забалуешь. С ней можно позволять вольности и легко манипулировать при помощи слёз и гневного топанья ножкой. Чем активно пользовались себе в угоду. Мария Владимировна терялась, расстраивалась, иногда сильно сердилась, но никогда не позволяла себе с ними быть иной, нежели безусловно доброй. Первоначальное их непринятие наскоро сменилось детской нежностью, угловатый и сухой внешний вид женщины их не смущал более, траурное платье не отталкивало. Ученицы, от мала до велика, принимали её объятия, и ласковые слова, и поцелуи в лобик, и наставления, как правильно, а как — дурно, словно жеребята — материнское молоко. Своими искалеченными, но зажившими детскими душами они её полюбили и постепенно переставали быть непослушными и капризными. Им нравилось, когда их хвалят, — и за эту похвалу вели себя ниже травы, тише воды. Учили вовремя, готовились, старались. Дело спорилось.              Во владения неминуемо вступала весна. Снег сходил медленно, часто случались ветры, а солнце вело себя непредсказуемо: только-только выглянет, всё подтает, но затем спрячется вновь на несколько дней за облаками — вот уже образуется ужасная гололедица. Одежду меняли ежедневно и никогда не угадывали: наденешь шубу — жарко, а в лёгком пальто поддувает, к вечеру начинаешь подкашливать. К концу марта температура потихоньку становилась выше и выше, хотя ночью по-прежнему опускалась до пяти градусов. В городе дороги здорово развезло: первый слой — сплошная грязь, отчего лошади с трудом тянули, а повозки частенько вязли. Пешеходы утопали по щиколотку. Эта грязь была вездесуща; как ни вычищайся при выходе, сапог, хотя бы один, хотя бы с краю, непременно замарается. Ждали, когда же наконец всё подсохнет, но как назло в некоторые дни по утрам стал накрапывать дождь. Реки разлились, частично подтопили дорогу в лесу; и Марии Владимировне до поместья Поляковой приходилось ездить в объезд, что добавляло к общему времени в пути ещё полчаса. Однако она не восприняла это за неудобство, ей нравилось глядеть на меняющийся на глазах пейзаж: как сходит снег, образуются проталины, в почве ручьи вырезают борозды, из-под талой земли вылезают иголки травы и мать-и-мачеха, а на ветках, если присмотреться, вздуваются почки. Птицы возились в небесах и кричали пронзительно — всё-таки зверьё более остро чувствовало смену сезонов.              Вместе с весною менялась и Мария Владимировна. Часто её можно было заметить улыбающейся или даже смеющейся над всякой безделицей, горести её не брали. Она стала нежнее, чем была прежде, и возилась с детьми, играла в их игры, и вступала в беседы в компании, и мягко перечила, когда была несогласной. Более не чуралась, не пряталась и не отмалчивалась. Все это заметили, всем было любо взглянуть. Она располнела, ушла угловатость фигуры и лица, а на щеках заместо желтизны играл персиковый румянец. Вновь становилась обворожительной, и приковывала взгляды, но не той прошлой своей красотой молодой свежести и неискушённостью, а чем-то иным. Быть может, приятной тишиной душевного и телесного здоровья. Как знать? Такое трудно вычленить. В отношениях с окружающими она стала спокойна и покладиста; её часто звали в гости, она ездила. Во всей натуре Марии Владимировны чувствовалась ласковость и заботливость, и в ответ ни у кого никогда не возникало мысли отплатить другой валютой. Она не искала к разным людям своего подхода, со всеми была одинакова — проста и умиротворённа, оттого многим нравилась.              С губернаторшей они, не сговариваясь, заключили соглашение — не преступать ту черту, после которой их поступки станут предосудительными. Чаще они встречались на публике и никогда не давали повода ни друг другу, ни свидетелям усомниться, что внутренне их связывает большее, чем просто взаимная учтивость. Наедине опасность была выше, потому разговоров tête-à-tête избегали, общались письмами, но тоже — исключительно любезно. Так было правильно и в полной мере соответствовало представлениям общества и христианства о чести женщине, но, увы, это было совсем не тем, чего им обеим желалось.              Запертое на замок влечение друг другу прятали даже от самих себя.              Г-жа Лукина была уверена, что свои душевные порывы, будто сорняк, в себе задавила и продолжала заниматься делами, не подозревая, что чем дольше те находились в лучах весеннего солнца, тем скорее набирали силу.              Мария Владимировна, со своей стороны, тоже отреклась. Она себя лёгкой рукою обманывала, убеждала, вовремя останавливала и не допускала, чтобы хоть жест её, хоть взгляд казались двусмысленным; она смирилась со своею тихой любовью, жила ею и не мучилась.              Во взаимных уступках они пробыли месяц, пока несерьёзный случай, настоящий пустяк не покачнули их барьер благовоспитанной отчуждённости.       

❰ ... ❱

      — Точно вычистили уши как следует? — делано строго вопросила Третьякова, провожая учениц взглядом из их спален до музыкальной комнаты. — Я ведь могу проверить.              — Да, Мария Владимировна, хорошо вычистили, — хихикнула одна из девочек. — Вы не будете краснеть. Ну, если только чуть-чуть!              — Не переживайте, пожалуйста, нам Есения уже проверила, — доложила другая и защекотала подружку, изображая осмотр. Та мигом согнулась в смехе и спрятала ухо в плечо.              — А эскизы костюмов взять не забыли? — напомнила им Третьякова.              — Ой! — послышалось с разных сторон, и ученицы разбежались кто куда, выискивая, где оставили свои листки с набросками костюмов.              Мария Владимировна покачала головой: вот учишь-учишь их организованности, но вечно что-нибудь позабудут, растеряют, порвут и подпортят.              Сегодня к ним обещались приехать модистка с помощницами, чтобы снять мерки и начать пошив костюмов. Сначала думали всё сделать собственными силами, но ученицы и без того загружены изучением дисциплин и подготовкой к спектаклю; шитьё стало бы совсем изнурительным. Потому решили сделать им подарок — костюмы будут изготовлены на заказ в соответствии с их собственными желаниями, каждая подготовила свой эскиз. А оплатит сие удовольствие генерал Йозефавичус, сдавшийся благотворительствовать после уговоров Татьяны Алексеевны (и не без пособничества Марии Владимировны). Конечно, он не особенно расстроился из-за того, что поддался на уговоры, и был даже доволен собой, но ровно до того момента, пока управляющий не показал ему суммы расходов.              Когда Мария Владимировна зашла в музыкальную комнату — помещение подготовили, чтобы снимать мерки, — учредительница заведения с модисткой и двумя помощницами были уже на месте. Они друг друга поприветствовали, Лаура Альбертовна представила работниц Марии Владимировне. Завязалась лёгкая непринуждённая беседа, которая возникает всегда между малознакомыми, но расположенными друг к другу людьми. К ним присоединилась m-lle Буше и тут же в своей манере перетянула всё внимание на себя.              Третьякова улыбалась — нежно и миролюбиво, но внутренне кипела. С француженкой (та была единственной из всего её круга) она не ладила отнюдь. Её ужимки, кокетство, актёрство и — главное! — дурное влияние, которое она оказывала на учениц своей распущенностью, не давали повода к их взаимной приязни и установлению даже поверхностных дружеских отношений. Марию Владимировну раздражали смелые попытки Буше подольститься к губернаторше при всяком удобном случае и выглядеть перед ней во всей своей прелести; музыкантша легко вторгалась в личное пространство г-жи Лукиной, шутила, хихикала, манерничала, жалась и допускала всякие вольности, какие Третьяковой были под запретом.              Ребячливо, но женщина терзалась простой несправедливостью, что Буше можно, а ей — нельзя.              Мария Владимировна решила отвлечься: ещё немного и она станет выглядеть очевидно злой.              Помощницы модистки взялись за дело: на листах записывали сначала имя ученицы, затем все её параметры. Третьякова управляла очередью, чтобы девочки не ссорились и не путались. Вокруг творился хаос: смешки, упрёки, перекрикивания, беготня, разбросанные платья, туфельки, ленты, нотные листы и листы с эскизами во многочисленных вариациях. Впрочем, всё привычное.              — Мария Владимировна! Мария Владимировна! — позвали её с другого конца комнаты девочки, предупреждая попытку драки.              Женщина мигом к ним подлетела с готовностью выслушать и рассудить. Те не поделили чулок. Одетые в одинаковые сорочки и каждая в одном чулке, они разбросали вещи как попало, а теперь запутались, где — чьё. Обе схватились за предмет раздора.              — Это мой!              — Нет, мой! — вопила ученица. — Твой валяется вон там, под столом! А это — мой!              — Пусти! Ты врёшь!              — Сама пусти!              Мария Владимировна перехватила растянутый чулок ровно посередине. Ещё немного, и тот бы треснул — настолько сильно его тянули.              — В чём дело? — она перевела взгляд с одной ученицы на другую. — Я вам говорила вести себя прилично при гостях. А вы что? — Девочки скукожились под её взглядом. — Устроили перепалку у всех на глазах, стыдно. Может быть, мне позвать Лауру Альбертовну, раз меня вы не слушаетесь?              При упоминании имени владетельницы заведения девочки замотали головами, как болванчики: «Не надо! Не надо! Простите нас!» Губернаторша была с ними строга и легко, одним лишь взглядом приводила дисциплину в норму. Нужно только заикнуться, что разбираться будет Лаура Альбертовна, девочки тотчас становились мягкими и пушистыми и забывали, что минутой назад были готовы выцарапать друг другу глаза.              — То-то же, — грозно произнесла Третьякова. — Идите в спальню и наденьте чистые чулки. Обе. А эти застирайте; когда освобожусь — проверю. И научитесь наконец не разбрасывать вещи, относиться бережно. Поняли?              — Угу, — поддакнули ученицы.              — Всё, брысь отсюда. И чулок из-под стола выньте!              Мария Владимировна оглянулась на творившуюся кругом неразбериху: девочки, чьи мерки были сняты, талдычили в сотый раз слова своей роли, танцевали и пели; а те, которые ещё стояли в очереди, уже были в нетерпенье.              В комнате Лауры Альбертовны с m-lle Буше не было; они куда-то удалились, пока женщина раздавала указания по чулочному делу. Третьякова ощутила укол подозрений и ревности, но сделала вид, что их взаимодействие — щебетания — её нисколько не задевают. Когда очнулась из мыслей, заметила, что нахмурена, и быстро приняла вновь миролюбивый вид.              Её подозвала модистка.              Та изучала рисунки, выслушивала путаные пожелания и с трудом могла разобраться, как именно видит свой костюм та или иная юная актриса. Помощь Марии Владимировны пришлась ей очень кстати.              Когда малышня унеслась по своим делам и пришёл черёд старших девочек, Лукина с преподавательницей музыки вернулись в комнату. Они что-то друг с другом обсуждали вполголоса и лица имели, Марии Владимировне показалось, заговорщиц. Она окинула их суровым взглядом и снова обернулась к модистке.              Хотя старшие девочки не делили чулок, их баталии были не менее сдержанными и решались трудней. Благо, сейчас хотя бы не ссорились. О чём-то разговаривали, заливисто смеялись и, как и младшие, разбрасывали вещи как попало. Мария Владимировна краем уха следила за их обсуждением, что было проблематично, ведь она также помогала модистке и время от времени бросала косые взгляды на губернаторшу с m-lle Буше.              — Мария Владимировна, тут запишите, пожалуйста: зелёный сатин, двадцать два рулона, — диктовала ей работница, когда как Третьякова увлеклась и даже выронила перьевую ручку. На листе осталась клякса. Но даже этого она не заметила. Она во все глаза пялилась, как отойдя в сторону, губернаторша расстёгивала платье m-lle Буше — пуговицу за пуговицей, что располагались прямо по позвоночнику. Француженка придерживала длинные завитые в кудри волосы и бросала остроумные фразы через плечо. Женщины сдержанно улыбались, переговариваясь.              Мария Владимировна совсем не поняла, за каким занятием их застала.              — Вы пишите? Пожалуйста, ниже: ленты, цветов жёлтого, белого и чёрного. Двенадцать мотков в сумме, — продолжала модистка.              Когда с пуговицами было покончено, платье легко спало на пол; затем губернаторша помогла расшнуровать корсет, и мадмуазель Буше осталась в одном нижнем платье, через которое — Мария Владимировна в душе ужаснулась — всё просвечивало. Однако ни саму бесстыдницу, ни г-жу Лукину это нисколько не смущало.              — После этого пишите: перья петушиные, двенадцать штук, — не унималась модистка. Но когда посмотрела в лист, поспевает ли Третьякова за речью, удивилась, что та уже давно ничего не записывает.              Бретелька нижнего платья, что лежала несколько свободно на обнажённом женском плече, спала. И, казалось, не из-за неловкости, а специально и в той же кокетливой манере, в которой жила её обладательница. Губернаторша подняла руку и возвратила бретельку обратно на плечо.              — Мария Владимировна? Куда вы?              Видит бог, Третьякова мало разумела смысла этой сцены, но бретелька стала последней каплей. В ярости она преодолела расстояние и влепила пощёчину мадмуазель Буше за распутство, которое та себе позволяет при чужих людях и ученицах.              Бедная ничего не ожидала и схватилась за обожжённую щеку в испуге и непонимании. Из-за нанесённого ей оскорбления и боли даже тихонько заскулила.              В комнате враз стало тихо.              Всегда миролюбивая и покладистая Мария Владимировна, которая и мухи не обидит, сейчас вздёрнула подбородок и обратилась к ученицам:              — Довольно вам прохлаждаться. Кто закончил — живо возвращайтесь в классы на занятия.              Ученицы, чьи замеры уже сделаны и пожелания высказаны, поднялись со своих мест и, не одеваясь, побрели прочь. Никто и слова против не высказал — испугались.              Вслед из музыкальной комнаты вышла и Мария Владимировна.       

❰ ... ❱

      — И как это понимать? — с порога кабинета вопросила г-жа Лукина, куда последовала сразу после того, как Мария Владимировна их покинула.              — О чём речь?              Третьякова подняла на женщину небесный взгляд, будто это вовсе не она сейчас проявила жестокость на пустом месте к невинной женщине. Во всякой её черте — мягкость. Она спокойно сидела за бумагами и подсчитывала, сверяла суммы их расходов как ни в чём ни бывало.              — Пойдите и сейчас же извинитесь перед Мари. С чего вдруг вы на неё взъелись?              — Ох, Мари... — зло передразнила губернаторшу Мария Владимировна. — И не подумаю извиняться. Давно нужно было это сделать. У вас всё, Лаура Альбертовна? Или ещё что-то? Я пытаюсь разобраться с расходами, здесь что-то не сходится.              Лукина уставилась на собеседницу.              «Какого чёрта она себе позволяет?»              Конечно, если бы Лаура Альбертовна развернулась и вышла из кабинета, она не была бы собой. Ей нужно было докопаться до сути, до истинных причин, зачем всегда уступчивая и сговорчивая святоша вдруг проявила свои худшие качества во всей красе, да ещё и публично. Губернаторша закрыла за собой дверь, повернула ключ в скважине и бросила его в карман.              Мария Владимировна услышала скрип замка и вскинула рассеянный взгляд. Очевидно, такого поступка она от собеседницы не ожидала. Предчувствовала, что попала в капкан.              — Вы заперли дверь.              — Заперла, — медленно подтвердила г-жа Лукина, но вместо того, чтобы двинуться к рабочему столу, за которым сидела Третьякова, она взяла курс правее, к книжному шкафу, где стоял графин с неизвестной жидкостью ярко-малинового цвета.              — К чему? — засуетилась Мария Владимировна. Она поднялась и направилась к губернаторше: — Сейчас же откройте, это не смешно.              — Напомню, что из нас двоих не я избиваю невинных, потому вам точно не стоит бояться физической расправы, — сказала Лукина. Она разлила в бокалы мутную жидкость, протянула один Марии Владимировне: — Будете?              Та взяла, поднесла к губам, поразмыслила мгновение и стала жадно пить, будто только-только с пустыни. Горло её обжёг напиток, она поперхнулась и замотала руками, чтобы унять ужасающее жжение. Из глаз непроизвольно выступили слёзы.              — Боже милостивый! Что это? — завопила она, когда вновь обрела способность к речи. — Вы решили меня отравить? Ещё и в школе храните! А если девочки достанут...              Губернаторша не ожидала подобного эффекта. Она поднесла бокал к носу в попытке определить по запаху, что это такое, но не смогла. Вроде бы запах обычный: настойка малинового варенья, смородины и мяты. Лукина не на шутку встревожилась, а когда подняла глаза на Марию Владимировну, поняла, что та просто разыграла её.              В гневе схватив за запястье, мало думая о последствиях, Лукина прижала женщину к книжным полкам и снова растерялась...              По самодовольному лицу Третьяковой можно было рассудить, что губернаторша действует точно так, как задумана её роль в их маленькой игре.              — Вы... — прошипела Лукина. Она не могла потерять контроль и в устрашении наклонилась так близко, что горячее дыхание поцеловало собеседнице губы. Она надеялась, что та испугается, начнёт ёрзать и выкручиваться. В конце концов, сбежит.              Вкусно пахло настойкой, что Мария Владимировна глотнула.              — Да?.. — ответила женщина тоном, каким обычно переспрашивают о пустяке в светской беседе. Она провоцировала и ждала, когда губернаторша окончательно выйдет из себя, чтобы переступить ту грань в их негласном договоре неприкосновенности.              К их разочарованию, никто не мог взять на себя такую ответственность.              Секунды текли, вопрос не решался.              Лаура Альбертовна знала, что эту партию выиграла Маша, — и ей стоило сейчас отступить и закончить. Наверное, впервые за свою жизнь ретироваться. И она даже сделала движение, ослабив хватку, но Мария Владимировна не могла ей позволить сейчас уйти. Испугавшись и запаниковав, что их редкая близость кончится раньше срока, Третьякова первой преодолела то ничтожное расстояние, что их разделяло.              Притяжение стало почти невыносимым.              Мелькнула мысль: и к чему они так долго друг от друга прятались?              Запястье Третьяковой всё-таки выпустили, но лишь для того, чтобы она положила руку женщине на затылок и не позволила той отступить, если вдруг удумает.              Их поцелуй был нетерпеливым, но целомудренным.              Лукина слишком хорошо помнила реакцию Марии Владимировны на нахальство Крещенской, когда та пустила в ход язык; и повторения подобного испуга она не желала. Потому поддавалась её целомудренной настойчивости, ничего не требовала, но ждала, когда Маша сама зайдёт чуть дальше. Если зайдёт? Она водила руками ей по спине, сжимала складки платья и снова отпускала — ей-богу, как кошечка, пробующая перину. Пока скромных касаний им обеим было достаточно.              Хотя ненадолго.              Дерзнув, Третьякова провела прямо за верхними зубами кончиком языка, коснувшись нёба, отчего губернаторша невольно застонала.              Маша наугад распознала одно из слабых мест и с азартом пустилась в исследования дальше. Ей до ужаса, до ребячливой дрожи захотелось услышать её стон вновь, как заядлому игроку в карты — отыграться. Стала смелее и напористее. Захотела оттолкнуться и поменяться местами, чтобы Лукина была прижатой к шкафу, но ей не дали — губернаторша и так приняла на себя роль пленницы, которую сейчас обыскивают в поисках слабых мест. Большей уступки она не могла позволить.              Однако Мария Владимировна умело обходила её броню. Она опустила руку с затылка и нежно провела по шее, затем ниже — по спине, ещё ниже... Она изучала, пытаясь понять, как снимается этот изумительно дорогой кусок ткани, что плотно обхватывал женщине грудь и талию, но опускался прочным занавесом к полу и волочился сзади. Одежда стала дьявольски лишней в их споре.              Мария Владимировна алчно желала её, ранее недосягаемую, но сейчас разгорячённую и одурманенную их дерзкими поступками. И самозабвенно хотела, чтобы Лаура Альбертовна чувствовала к ней то же самое.              Всё, что она пропустила, Третьякова вознамерилась испробовать прямо сейчас.                     Сомнений о том, что они делают что-то постыдное, у неё не возникало. Их близость была бесшабашной, но закономерной. Как забродившее домашнее варенье, их взаимные чувства настоялись и стали равносильными по крепости ядрёному португальскому портвейну. А сейчас кипели, выплёскивались через порывистые поцелуи и грубые касания.              Перед соблазном обладания ни одна не могла устоять.              Напрасно они друг от друга бегали — бессмысленно было бороться с притяжением.              Однако каждая знала, что не осмелится двигаться дальше без прочной уверенности в их союзничестве.              Кровь стала лавою, что растекалась по телу и жгла изнутри; пульс с шумом отдавал в ушах. Ещё немного и последствия будут необратимы. С каждым неуверенным шагом друг к другу они двигались в пучину, с которой никому не спастись.              Всё-таки рассудком Лукина понимала, что прямо сейчас им требуется остановиться и — проклятье! — не следовало даже начинать! Ведь они находятся в школе! В школе, где обучаются дети, а эти дамы учат их нравственности!              Потому Лукина поддалась здравомыслию, разорвала поцелуй и тихо, с хрипотцой произнесла:              — Знаете, Мария Владимировна, мне осточертело ваше траурное платье.              Третьякова за секунды промедления пыталась надышаться. Она плохо сообразила, что ей сейчас сказали, и прежде чем вновь восстановить их связь, наугад, но с озорством ответила:              — Какая проблема? Снимите его.              И снова, отчаянно, жадно потянулась за поцелуем, но губернаторша отстранилась.              — Обязательно, но как-нибудь в другой раз. Сейчас я хочу сказать, что модистка ожидает вас, чтобы пошить новое. Я уже с ней договорилась.              Нахмурившись, Третьякова непонимающе взглянула на собеседницу. С угасающей надеждой она ждала, что вот-вот они вернутся в точку, когда обеим было хорошо. Нужно лишь сделать усилие...              Но Лаура Альбертовна уже говорила голосом рассудка. А Третьякову враз обуял гнев.              «В самом деле?»              «Сейчас вы думали о какой-то модистке и договорённости с ней?»              — Не можешь ведь ты в день спектакля заявиться в трауре. Следует соответствовать этикету, — постаралась аргументировать свою позицию Лукина. — Почему так смотришь? Маша?              Та разглядывала отстранённо и сердито, будто в женщине, которую сейчас целовала, неожиданно разглядела монстра. Мария Владимировна отняла от неё руки. Поняла, что ошиблась: они вовсе не поняли друг друга.              — Что ты?.. — повторила Лаура Альбертовна, испугавшись реакции, этого молчаливого оцепенения с внутренней бушующей яростью.              Всё-таки было нечестным: губернаторша первой её завела, а теперь сбегает.              — Платье ужасно, я учла, — будто автоматон, проговорила женщина и сделала пару шагов по направлению к двери, а затем резко обернулась. — Позвольте выйти.              Г-жа Лукина достала из кармана ключ и передала собеседнице. У той руки дрожали, она никак не могла попасть в скважину, но как только губернаторша шагнула помочь, замок поддался. Третьякова распахнула дверь и навстречу ей влетела запыхавшаяся m-lle Буше.              — Plus rapide! Боже! Там такое случилось!       

❰ ... ❱

      Мадмуазель Буше напрасно паниковала. Между девочками случилась обыкновенная драка, которую они затеяли по пустяковому случаю и которую быстро разняла Есения, что прибыла на место раньше их. Учениц отсчитали и лишили сладкого до конца недели. После чего m-lle Буше продолжила вести урок французского, Есения возвратилась к своим обязанностям по устройству хозяйства, а Мария Владимировна размашистым шагом направилась к модистке.              Ей пошьют новое платье, раз старое неприглядно.              Ворвавшись в комнату, она напугала бедную женщину, что в тишине перебирала записи по костюмам.              — Вот вы где, а я вас уже заждалась, — улыбнулась она той искусственной вежливостью, что всегда отличает продавщиц в лавках и модисток от людей прочих профессий и достатка.              — Я знаю, что с вами договорились только о платье для вечера спектакля, но я хотела бы заказать и другие, повседневные. Чёрный мне осточертел, — повторила Мария Владимировне брань вслед за губернаторшей.              — Конечно, конечно! — залепетала модистка. Столь большой заказ был ей выгоден во всех отношениях. — Какие платья вы хотите?              Этот вопрос немного ввёл Третьякову в ступор. Она представления не имела, что сейчас считалось модным, а что страшно устарело. Замешательством Марии Владимировны легко воспользовались, быстро её уверив, что ничего страшного в том нет, что не может определиться сразу. Ей пришлют альбом с эскизами, выберет понравившиеся.              — Можно даже комбинировать. Любая ткань, любой цвет, фасон. Что пожелаете — лишь бы вы остались довольны. Таков мой закон. — Модистка встала и взяла длинную ленту со стола. — Ну что, будем снимать мерки? А, вы тоже здесь, Лаура Альбертовна? — она обратилась к губернаторше, что невозмутимо зашла в музыкальную комнату. Г-жа Лукина посмотрела на Марию Владимировну холодным взглядом, получила такой же в ответ. Никто бы не подумал, что минутами ранее эти женщины томились в объятиях друг друга, срывая с губ стоны, как лепестки с цветков. — Можете быть покойны, ученицы высказали свои пожелания подробно. К срокам успеем, даю вам слово.              — Уверена, на вас можно положиться, — сказала Лукина. — Вам Мария Владимировна сообщила, что ей тоже нужно платье?              — Только что, — поддакнула модистка и обернулась к насупившейся женщине. — Будем снимать мерки?              Третьякова метнула грозный взгляд на губернаторшу: та удобно расположилась на стуле и никуда не спешила.              — Вы не уйдёте?              — А я мешаюсь? — вывернула она. Отчего женщина из принципа махнула головой:              «Нет, что вы! Понаблюдайте!»              На Марии Владимировне было привычное ей траурное платье с длинными рукавами, вырезом под горло, без рюш и украшений. Чтобы его снять, требовалось развязать пояс, расстегнуть пару пуговичек на спине и манжетах, а затем стянуть через верх. Чтобы не мучиться самой, она отдалась в умелые руки модистки, но упрямо сохраняла зрительный контакт с губернаторшей.              «Зачем вы это затеяли? Поиздеваться?»              Марии Владимировне было неловко за свои одежды: сама Лукина носила строгие, но роскошные наряды и каждый день разные; m-lle Буше обожала прихорашиваться и находила в своих платьях способ самовыражения, и корпела над своим туалетом часами, придираясь к каждой мелочи. А у Марии Владимировны в данном отношении не было никаких притязаний. Как схоронила мужа, дочь и отправила сына учиться за триста вёрст, ей не перед кем стало красоваться. Оттого её платье, ничем не отличное от прочих, было без излишеств, почти что монашеским; запросто можно было бы спутать с одеждой крепостной.              Модистка уже расправилась и с пуговицами, и с поясом. Стала разбирать юбки, чтобы случайно вместе с верхним платьем не стянуть и всё остальное. Мария Владимировна подняла руки, чтобы вынырнуть из безыскусной материи. А когда платье было снято, она осталась в скромном комплекте нижнего белья: в панталонах, к которым на подвязках крепились чулки, сорочке и лифе. Она чувствовала себя страшно уязвимо под изучающим взглядом губернаторши, но всеми силами хотела показать, что не стыдиться ни своих простецких одежд, ни своей фигуры.              А Лукина намеренно не сводила с неё глаз, как хищник перед прыжком на добычу. С модисткой поддерживала незамысловатую беседу, чтобы та не заподозрила истинной причины, зачем явилась в музыкальную комнату. Она знала, что своими вольными разглядываниями приносит дискомфорт, а также видела, что Маша неуспешно храбрится и старается не показывать невыгодного своего положения.              Лишь одна из форм истязаний, которая одной приносило удовольствие, а другой — неудобство и неловкие ужимки.              Но ничего, Мария Владимировна тоже может быть злопамятна и тоже умеет мстить.              Её нижнее бельё нельзя было сравнить с тем, в чём сегодня щеголяла мадмуазель Буше. Застиранный старомодный комплект, которые предпочитают почтенные матроны по достижении определённого возраста, нисколько не приносил Марии Владимировне привлекательности, но, с счастью, скрывал всё, что по своей функции должен был скрывать. Хотя бы за это она была ему благодарной.              Модистка повернулась к петелькам, чтобы снять лиф. Мария Владимировна схватилась за её пальцы:              — Зачем это? Измерьте так.              — Много лучше, если снять. По опыту вам скажу: если делать мерки совсем на голое тело, то проще избежать просчётов и ничего не будет теснить.              Третьякова сомневалась: резон в словах мастерицы был очевидным, но ей трудно было раздеться совсем. Губернаторша смотрела на неё, будто на полотно в картинной галерее, и чем дольше рассматривала, тем больше любопытных деталей видела.              Марии Владимировне захотелось захныкать от беспомощности, но она поддалась, и лиф стянули тоже.              Полная, познавшая прелести и — что скрывать? — горести материнства, грудь вздымалась при глубоком дыхании — её более ничего не поддерживало; затвердевшие от холода соски вырисовывались из-под тонкой ткани сорочки.              Третьякова заметно нервничала, что даже модистка, принявшаяся наконец делать замеры, попыталась её успокоить:              — Пóлно вам скукоживаться. Посмотрите на себя, какая вы красавица.              «Скукоживаться? — ужаснулась Третьякова. — Я ведь даже не горблюсь!»              — Здесь нет зеркала, мне на себя никак не взглянуть, — заметила она спокойно, хотя один лишь чёрт знает, как далось ей это спокойствие.              — А, pardon! Позабыла, что мы не в салоне, — с добродушной улыбкой отозвалась модистка. Отвернулась, записала что-то карандашом в листок. — Тогда доверьтесь слову Лауры Альбертовны: она со мною согласна, что от вас глаз не оторвать.              Прежде чем ответить, губернаторша импульсивно облизнула губы, поёрзала на стуле и переменила положение рук. Произнесла: «Да, Мария Владимировна, от вас не оторвать глаз».              Третьякова в ярости сжала кулачки.              «Насмехаетесь?»              «Ну, поберегитесь. Я вам устрою!»              Разумеется, она не поверила, что в своих скромных одеждах могла быть соблазнительной, тем более что в памяти отпечаталось сегодняшнее дефилирование m-lle Буше в её пикантном нижнем белье. Это даже умалчивая формы, которые за бельём скрывались. У Марии Владимировны ничего подобного не было — она себя не обманывала. Оттого без труда догадалась о причине, почему Лаура Альбертовна разорвала их касания в кабинете и оттолкнула без сожаленья.              Её простота не привлекательна.              Тело дважды рожавшей женщины не привлекательно.              А теперь над ней просто издеваются.              Мария Владимировна закусила губу: обида за собственные несовершенства уничижала. Зачем так жестока к ней? Своими откровенными разглядываниями тыкает носом, как нашкодившую кошку, в её недостатки. Она силилась не заплакать от стыда.              Эта пытка продолжалась чуть ли не полчаса. Проклятущая вечность. Мария Владимировна вся извелась и под конец уже стала поторапливать дотошную мастерицу, чтобы та не перепроверяла замеры по нескольку раз. Под пытливым взором Лукиной она ощущала себя товаром на полке, за которым долго следит покупатель, но всё не решается взять; и косит глаз к соседнему, так как вроде бы тот и привлекательней и подешевле.              Наконец, замеры были окончены.              — Вы ведь спешите? Мне уже совестно вас задерживать, давайте я помогу собрать бумаги, — засуетилась губернаторша, подорвавшись со стула. — А о Марии Владимировне не волнуйтесь, я помогу ей одеться. Да-да, благодарю вас! Долго же вы с нами провозились, но я уверена, что наряды будут в лучшем виде. Девочки вели себя прилично? Славно, я рада. До свидания!              Модистка с вихрем была вытолкана за дверь.              Женщины наконец остались одни.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Есть Одиночество в высотах        И посреди морских пустынь,        Есть Одиночество в могиле —        Но как сравнить мне эту стынь        С безмолвием ледовой Бездны,        Объявшим Душу, чей удел —        Безмерное уединенье —        Хотя ему и есть предел.