автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
45 страниц, 5 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
5613 Нравится Отзывы 413 В сборник Скачать

5. Поцелуй на пороге Неба

Настройки текста
      — Лань Чжань, а, Лань Чжань… Лань Чжань!       Это был третий, тринадцатый, двадцать третий раз, когда он к нему обращался, но не говорил по итогу ни слова. Ровно до следующей попытки, пока снова не начинал звать по имени, не привлекал внимание, а затем тут же забывался и отвлекался на что-нибудь иное, чтобы через минуту, две или десять повторить всё с начала.       Предыдущие пять… десять… возможно, даже пятнадцать раз Лань Чжань больше не оборачивался к нему: сосредоточенно следил за дорогой, движение на которой становилось всё плотнее и опаснее, обещая вот-вот сложиться в запруду и долго рассасывающуюся пробку, и отвечал лишь неизменным, но таким же сосредоточенным «что?». Всё равно, как он успел с лихвой убедиться, Вэй Ин дозывался его, да, но стоило обернуться — как тут же словно выбрасывал из головы и терял всякий интерес, устремляясь взглядом за одно окно, за другое, принимаясь рыться в наспех собранном рюкзаке, наматывать на пальцы волосы, завлекать хитрой игривой улыбкой…       От вида которой в легких и в районе сердца перемыкало, дыхание сбивалось, в висках лопалось и горело, пальцы сами собой сжимались на руле так сильно, что пару раз умудрились вывернуть тот не туда, из-за чего они чудом не угодили в аварию и не слетели в проползающий на тот момент рядом овраг.       После этого Лань Чжань благоразумно решил в сторону мальчишки лишний раз не заглядываться.       Тем не менее, не желая ничем того обидеть или обделить, круг за кругом спрашивал, с тоскливой горчинкой отпустив надежду на согревающую реакцию:       — Что такое?       Как ни странно, именно в этот раз Вэй Ин соизволил откликнуться.       Краем глаза Лань Чжань заметил, как тот вытянулся на своем сиденье тонкой гибкой стрункой, чуть приподнялся на коленках, которые до этого под себя подбирал, уперся рукой о спинку водительского кресла и, подтянувшись повыше, восхищенно глазея за водительское же окно, с непритворным очарованием воскликнул:       — Красиво… Так красиво, Лань Чжань! Я никогда здесь, оказывается, не был и совсем не знал, что дорога тут настолько удивительная, настолько зеленая…       Лань Чжань, быстро сообразив, что он имеет в виду, внутри улыбнулся, внешне же оставаясь выражать вящее ничего омертвевшим давным-давно лицом. Бегло скосил взгляд за стекло: там действительно было красиво, длинной лентой тянулись невысокие горы, пышно одетые в насыщенный зелено-хвойный наряд, а из-за вершин проглядывало кувыркающееся на небе солнце, отбрасывая на дорогу позолочено-праздничную роспись. Они пока еще находились в движении, хоть и с каждой сотней пройденных метров замедлялись всё сильнее, и проплывающие мимо трещины на асфальте да выбивающиеся над трассой ветви деревьев принимали форму рун Господина Трав, Господина приближающегося Апреля.       Лань Чжань сокрушенно покачал головой, жалея, что не может пересадить залюбовавшегося Вэй Ина на эту сторону — со стороны мальчика тянулись разве что пестрые стены промышленных и прогулочных улиц, — а затем, поразмыслив немного, предложил:       — Если хочешь — можешь перебраться на заднее сиденье и посмотреть оттуда. Только будь осторожнее. Не двигайся слишком быстро.       Конечно, ему не хотелось, чтобы Вэй Ин от него уходил. Даже на такое смехотворное расстояние. Хотелось, чтобы тот оставался рядом. Всегда оставался рядом. Но он понимал, что тому, должно быть, было скучно здесь с ним сидеть: они уже давно находились в дороге, едва успели выбраться из пробки предыдущей, как практически тут же угодили в пробку следующую. Вэй Ин заметно нервничал, волновался, беспокоился; сперва долго хранил несвойственное ему молчание, украдкой бросая на Лань Чжаня задумчивые взгляды, которые тут же отводил, стоило лишь мужчине те перехватить. Потом, словно обернувшись маленьким новорожденным котенком или щенком, покинувшим дом и успокаивающимся при виде чего-то знакомого да привычного, порылся в своем рюкзаке, в который положил документы, несколько тетрадок, блокнотов, ручек и карандашей, ленточек, резинок, игрушечных фигурок, собранный из бумаги бутон лотоса, гладкую черную флейту с красной кисточкой — заявил с улыбкой, что умеет на той играть и что сыграет ему что-нибудь, если Лань Чжань захочет.       Лань Чжань хотел. Очень. И надеялся, что мальчик свое обещание исполнит.       Еще Вэй Ин попытался собрать и утрамбовать всю свою небогатую одежку, но Лань Чжань его внезапно одернул и, покачав головой, запретил. Сказал, что будет достаточно того, что есть на нём сейчас, а всё остальное он сам ему купит. Хочет купить. Хочет, чтобы тот ходил в одежде, купленной на его деньги, ел еду, купленную на его деньги, жил, дышал и радовался тому, что тоже куплено, получено, обменено на его деньги.       Вэй Ин от его заявления широко распахнул глаза, поперхнулся и облик в целом принял такой, что в груди у Лань Чжаня разлилось приятное, приносящее глубокое удовлетворение сладостное чувство…       Сделавшееся еще глубже, еще всеобъятнее, когда Вэй Ин, не возразив ни словом, ни жестом, послушно кивнул, огляделся напоследок вокруг, с растерянностью и полупрозрачной зимней меланхолией походил туда и сюда. Вынул, спохватившись, из ящика стола одну-единственную фотографию, с оборота которой улыбались лица его мертвого дядюшки, мертвой тетушки, мертвой сестры, оставшегося в живых брата…       И совсем не было, нигде не было его самого.       После этого, оставив рюкзак в покое, словно бы слегка успокоившись и обратно воспряв, мальчишка принялся бесперебойно ерзать, прижиматься к своему окну и заглядывать, вытягивая шею, в окно Лань Чжаня, попеременно называя его имя, умышленно или не умышленно заигрывая, заинтересовываясь, оживая, расцветая буквально на глазах…       — Нет.       Это прозвучало так неожиданно, но твердо, что Лань Чжань, витающий в облачных глубинах, блуждающий ослепшим путником по безбрежному морю впервые открывшихся ощущений, не встречаемых прежде ни в сон, ни в явь, не сразу понял, о чём тот говорит, и заторможенно переспросил:       — «Нет»…?       — Нет, — упрямо покачав головой, повторил Вэй Ин, для пущей надежности и подтверждения серьезности своих намерений складывая возле груди худые руки. — Не пойду я на заднее сиденье.       — Почему…?       — Потому что. Сам угадай. — После же, даже не оставив времени на это «сам угадай» — точно и не сомневался, что до подобного мужчина рядом собственными потугами ни в жизнь не дойдет, — с тихим смешком, быстро переросшим в подснежник неловкой улыбки, пояснил: — Не хочу никуда от тебя отходить. Даже на заднее сиденье. Хочу быть с тобой, Лань Чжань.       Лань Чжань не запоминал себя пьяным. Не запоминал, что творил и что думал, когда в голову ударял хмель. Лишь приблизительно помнил общие ощущения, чувство, когда ломались все выстроенные преграды и изгороди, рвались все цепи и веревки, позволяя с толчка броситься на оглушающую свободу — такую дикую и такую сокрушительную, что охватывала невесомость, и, чтобы не сорваться и не натворить непоправимого, он принимался изо всех сил цепляться за размазанные отголоски того, что залитый в тело алкоголь и спровоцировало…       Сейчас же, круг по кругу повторяя в голове сказанные Вэй Ином слова, круг по кругу пробуя их на вкус, вертя на онемевшем языке и не веря, веря, снова не веря, что услышал их, что ему сказали их, что они звучали именно так, он повернул к нему голову, скользнул затуманившимся взглядом по приоткрытым розовым губам, тут же, будто нарочно, игриво облизанным таким же розовым влажным языком…       По сладкому сливовому рассвету переливающихся озорством глаз, по точеным скулам, лицу, словно вылепленному умелыми руками искусных рождественских эльфов, у которых самое страшное, самое древнее на свете ругательство — это пресловутое «невозможно»…       Почувствовал, как его начинает штормить, как рванула по волокнам, хотя он ведь совсем не пил, опоясывающая душу нить, как сердце в груди закрошилось, будто окунутый в подсахаренный чай имбирно-медовый пряник…       А затем Вэй Ин, резко в своем кукольном лице переменившись, резко обратив нежный сливовый рассвет — бушующей черничной пургой, вытянув подбородок и исступленно, перепуганно, истерично замахав руками, заорал:       — Дорога! Смотри на дорогу, Лань Чжань!       Лань Чжань, находясь не то в трансе, не то в бреду, сморгнул, наново обдал долгим измученным взглядом приоткрывшиеся розовые половинки, неохотно, но стараясь утихомирить сошедший с ума пульс, одержимо долбящийся в виски поделенным пополам четким ритмичным именем: стук-Вэй-Ин-стук, стук-Вэй-Ин-стук.       Заторможенно, подспудно начиная испытывать непрошеное и неуместное раздражение, потому что желалось лишь одного — долго-долго смотреть на Вэй Ина и долго-долго о Вэй Ине думать, — перевел взгляд на оставленную без присмотра дорожную полосу…       Чтобы в ту же секунду, перекривившись и перекосившись в сдвинувшемся наконец-то с мертвой точки выражении, со всей дурью, силой и взрывом захлестнувшей паники ударить ногой по тормозам…       Только волшебством, волшебством, ниспосланным васильковым волшебством сжалившихся небесных эльфов успев сделать это до того, как передний бампер его машины врезался бы смертельным поцелуем в задник машины другой, остановившейся не более чем в метре от них и застрявшей в поглотившей прожорливой пробке.       Раздался визг саданувшей по асфальту резины, визг и вой колес, вспыхнувшие яростной какофонией предупредительные гудки из того автомобиля, на который он едва-едва не напоролся. После — чей-то крик, ругань, рык и вопль просыпающихся там и здесь клаксонов, завертевшийся всеобщий коллапс, прерывистый и хриплый Вэй Инов вздох…       Сердце стучалось так, что, казалось, вот-вот заработает себе на инсульт и умрет.       Человек из зажатого впереди автомобиля — не пострадавший, но так просто спускать с рук случившееся не пожелавший, — приотворил дверцу, высунул наружу голову — лохматую, взъерошенную, непропорционально огромную и выглядевшую частично так, будто в предках его однажды повстречались волк и дикая свинья, влюбились друг в друга да и порешили зачать свой славный свиноволчий род… Правда, обдав чуть заплывшим, чуть раскосым взглядом дорогую тачку позади, стоящую больше, чем вся его зарплата за десять, проведенных впроголодь, лет, и просвечивающее сквозь лобовое стекло суровое, строгое, холодное и кажущееся бесконечно надменным и высокомерным лицо, отчего-то, скрипнув напоследок зубами, принял решение всосаться в салон обратно, с грохотом захлопнув за собой покачнувшуюся от неподобающего обращения дверь.       Лишь когда это произошло — Лань Чжань, будто ударенный, порывисто, прерывисто обернулся к Вэй Ину, с ног до головы ощупав того — тяжело дышащего, растрепанного и настолько ошалевшего, что тело снова обдало не тем желанием и не той волной — испуганным и бесконечно провинившимся взглядом. Разлепил губы, собираясь попросить прощения, спросить о его состоянии, выдавить из артачащихся голосовых связок хоть что-нибудь осмысленное…       Как вдруг оказался бесцеремонно перебит.       Вэй Ин, бегло осмотревшись и убедившись, что застряли они начисто и с места сдвинутся отнюдь не скоро, от осознания этого явственно, пусть и причины подобного Лань Чжань не понял, воспрял, воссиял, расплылся в предвкушающей улыбке и разве что не потер одна о другую ладони.       После же, еще разочек окинув застывшего рядом мужчину, выглядящего так, будто вот-вот сползет перед ним на колени, уткнется ему в ноги лицом и так и останется сидеть, оценивающим и приценивающимся взглядом, тихонько кашлянув да побесстыднее распластавшись по сиденью, откидывая назад голову, выставляя обнаженную шею и раздвигая в стороны тощие коленки, тем самым оголяя такой же тощий и впалый живот, позвал:       — Лань Чжань, а, Лань Чжань…       Лань Чжань всё еще полнился испугом. Виной. Самопроклинанием и самоненавистью. Лань Чжань прикладывал все усилия, чтобы не позволять себе думать, что только-только забрал Вэй Ина, получил Вэй Ина, не успел того даже довезти до дома, а уже едва не угробил и по собственной тупости, невнимательности, одержимости и неосторожности не потерял.       Издать хоть один осмысленный звук в таком состоянии ему было не под силу, а потому он лишь тряхнул головой и промычал что-то смутно похожее на «м-м-м» или, возможно, «мгм», но Вэй Ин, довольный уже и этим, кивнул, помолчал еще немного, подумал…       А затем с самым ясным, самым сияющим, самым таким, будто совсем ничего и не приключилось, видом выдал:       — А заведешь мне домашнюю зверушку?       Смысл фразы до Лань Чжаня смутно, но дошел.       Причина, по которой Вэй Ин решил спросить об этом прямо здесь, прямо сейчас, прямо в такой ситуации — нет.       Он искренне попытался вникнуть, попытался осознать, придать больше значения, чем пока придавалось, но…       Не преуспел.       Покосился на умостившегося рядом мальчишку, чьи брови, дрогнув, опустились, а затем снова поднялись, разойдясь от переносицы, как две разлюбившие друг друга гусенички…       И, продолжая жадно того оглядывать, осматривать, изучать, желая с тысячу раз убедиться, что с тем всё в порядке и он нигде, ни в чём и никак не пострадал, в захлестывающем белом бреду согласился, кивнул, прошептал:       — Заведу…       Вэй Ин, таким ответом донельзя осчастливленный, но удивленным отнюдь не выглядящий, среагировал ярко и буйно: подскочил непоседливой заводной пружинкой, засверкал поцелованными Синим Небесным Конем глазами и, весело рассмеявшись, протянул руку да хлопнул ладонью издрогнувшего всем телом Лань Чжаня по плечу, восклицая переполненное, фонтанирующее, радостное:       — Ого! А я совсем и не думал, будто ты так легко согласишься, Лань Чжань! Я всегда мечтал иметь домашнюю зверушку, знаешь, но думал, что уже и не сбудется никогда: сперва я сам жил как зверушка, а когда меня забрал к себе дядюшка, то оказалось, что его жена очень не рада моему присутствию, и будь её воля — держала бы меня, как Гарри в чулане под лестницей… Хотя, если хорошенько задуматься, что-то от Гарри и его чулана в нашей жизни даже и было, так что какие уж там зверушки… Ты не подумай, я помню, помню, что у тебя теперь есть кролик, Лань Чжань! Кролик — это, конечно, хорошо, это очень хорошо, но хотелось бы завести кого-то посильнее, посвирепее и пострашнее, чтобы он мог, если что, нас с тобой защищать…       Лань Чжань всё еще пребывал в бреду и ничего по-настоящему, по-нормальному не воспринимал, ощущая себя старым сморщенным гномом, живущим где-нибудь под изъеденной молью старой же шляпой…       И в этом бреду, пуская всё на самотек, не желая больше ни о чём размышлять, кроме всё того же Вэй Ина, его голоса, смеха и привораживающих розовых губ, тихо, пространно, но со всей искренностью и серьезностью сказал:       — Я могу тебя защищать.       Вэй Ин, реакцией его неприкрыто польщенный, воодушевленно закивал. После чего приложил указательный палец к подбородку, немного тот потер, словно изображая задумчивость, которой на самом деле и не пахло, и со всё тем же воодушевлением — немного лихорадочным, температурящим и безумным — затараторил:       — Да, я знаю, Лань Чжань. Я это понял. И я очень этому счастлив. Ты и не представляешь, насколько… Но всё-таки, если вдруг случится что-нибудь очень и очень плохое — кто же будет защищать тебя? Я, конечно, клянусь приложить все силы и всего себя, но ты только посмотри на меня повнимательнее, посмотри, не стесняйся: видишь? Видишь, какой я слабый, хрупкий и безнадежный юноша? Защитник из меня, увы, так себе… Так что нужно завести что-то жуткое, зубастое, косматое. Сразу предупреждаю: я жуть как боюсь собак. У Цзян Чэна они одно время были, так я даже домой от страха вернуться не мог. Забегал внутрь только тогда, когда он уходил с ними гулять, запирался у себя в комнате и глаз не мог от ужаса сомкнуть, всё слушал, как они цокают когтями у меня под дверью… Волков я боюсь тоже — слишком уж они похожи на собак. Тогда… тогда можно было бы завести медведя… Они, конечно, много едят, и занимают много места, и я не знаю, как у тебя обстоят дела с финансами и сколько ты можешь на нашу зверушку тратить… О! Придумал! Лань Чжань! Панду! Давай заведем с тобой панду!       Лань Чжань твердо-натвердо решил больше ни о чём не думать.       И не думал.       Внимательно посмотрел на образовавшийся впереди затор, испытав к тому редкую благодушную благодарность. Потом — на Вэй Ина, со всей душой и всем сердцем утонув в захлестнувшей приливом нежности, в щебете, смехе, переливающихся фиалковым букетом солнечных глазах…       Лишь чуть помедлив, заметил — осторожно, ненавязчиво, ни на чём не настаивая:       — Панды вовсе не страшные.       Вэй Ин, забыв, очевидно, обо всём, о чём только что рассуждал и к чему клонил, спорить не стал. Более того — с полным единодушием закивал. Согласился.       — Верно. Не страшные, конечно же. Они такие милашки! Очаровательные мохнатые милашки! Как большие пушистые кролики! Только… больше и симпатичнее! И без длиннющих ушей. Мне нравятся панды, Лань Чжань! А тебе что, не нравятся?       — Неправда. Мне они тоже нравятся, — поспешил заверить Лань Чжань, не испытывающий к тем ни симпатии, ни неприязни, но… если они нравились Вэй Ину — он готов был учиться наращивать эту симпатию прямо сейчас. — Просто ты же хотел завести охранника. Какой из панды охранник…?       — А… о… и то правда… Ха-ха… И то правда, Лань Чжань…       Только что ничего вроде бы не происходило: Вэй Ин смеялся, хохотал во весь голос так, что в уголках его глаз почти проступили прозрачные, будто горный дождь, слезы. Дергал и болтал ногами, стягивал с уставших стоп кеды и носки, расшвыривая те как попало, оголял щиколотки и пальцы, нёс всякую ерунду, которую Лань Чжань за ерунду вовсе не воспринимал…       А потом вдруг что-то случилось.       Вэй Ин посмотрел на него — долго, странно, растерянно. Улыбка спала с его лица, в глазах пробудилось что-то такое — дикое и опять безумное, — отчего по спине и животу Лань Чжаня пронеслись мурашки, в горле застряли все слова и все выдохи. Сердце, взбрыкнув, припало к костям и к внутренней створке груди, тараня рвущимся с цепи на свободу замученным волком…       Кругом гудели клаксоны, кричали люди, слышались мат, ругань, споры, брань. Солнце постепенно падало с преодоленной наивысшей точки, ветви деревьев сбрасывали прошитую золотом зачарованную тень, на зеленых горных хребтах поблескивали выкрашенные в изумруд и серебро облачные блики…       Вэй Ин же, словно нарочно подтянувшись еще ближе, еще теснее, всем телом, всем существом перевалился к сиденью Лань Чжаня. Забрался на свое сиденье боком, повернулся к мужчине корпусом, откинул на спинку шею и голову. Зазывчиво приоткрыл потерявший улыбку рот, медленно-медленно обласканный нежно танцующим языком, томно приопустил длинные-длинные веточки-ресницы…       Лань Чжань вновь ощутил, как в его груди, в его сердце, в его крови распустилась бутоном та самая радость, что пришла тогда в самом начале весны. За несколько дней до заветной встречи. До того дня, как он свернул не туда — туда, туда, единственно верно туда… — заехал в тупик и увидел безумно красивого и безумно… безумного мальчишку, усевшегося на заброшенной старой скамейке в ожидании того автобуса, который никогда бы за ним не приехал.       Или…       Или, быть может, приехал.       Быть может, безумный мальчик был вовсе не безумным и ждал совсем не автобус, а кое-что… кое-кого другого, и этот другой…       Этот другой тоже, получается, всё это время, все эти годы его одного…       Ждал.       Мальчик смотрел на него, очертания солнечных ресниц опадали на щеки обшитыми хрусталем нитями, волосы его полыхали глубоким костром глубокой вороньей ночи, прелолистного и черноречного осеннего таинства, колдунского торжества. Коленки его выступали трогательными острыми шишечками, взгорками, холмиками — коленки эти, опьянело думал Лань Чжань, получилось бы так просто, так легко перехватить и сжать в ладони. Дыхание срывалось с губ частое, поверхностное, язык продолжал скользить по каемке рта — то ли постоянно пересыхающей, то ли, возможно…       — Вэй Ин… — когда он позвал его, еле-еле продрав сузившееся, словно заросшее кореньями и мрачными дебровыми сучьями горло, то испугался своего голоса сам.       Голос оказался низким, рычащим, темным и лесным, хрипящим и таким, как если бы он с двадцать весен да зим курил, хотя ведь ни разу не попробовал за все тридцать с хвостом лет ни одной сигареты. Еще чуть-чуть — о чём-то умоляющим, почти плачущим, несчастным и бесконечно, безнадежно счастливым одновременно…       И от голоса его мальчик вздрогнул: прошибся током, быстрой перебежкой невесомых птичьих лапок, вскинул изумительные фиалки глаз.       Подался было вперед, попытался прильнуть, прижаться, притиснуться, но отчего-то передумал, не позволил себе, остался сидеть, где сидел, лишь таким же внезапно сорвавшимся, севшим, упавшим, почти плачущим, несчастным и счастливым голосом отозвавшись, прохныкав, проскулив:       — Лань Чжань…?       — Можно мне… можно мне тебя… поцеловать?       Сказано это было глухо, рвано, на последнем сдерживающемся придыхе.       Лань Чжань видел, как набухли из ядра влажные мальчишеские зрачки, заполнив поблескивающей спелой луной всю лунку, как губы его несдержанно приоткрылись, как скребнули по обивке, вцепившись ногтями, пальцы…       Как он снова попытался было потянуться к нему навстречу — возможно, затем, чтобы ответить не словами, а касанием, лаской, самим названным поцелуем…       И снова же отпрянул, усидел на месте, не пошел.       Будто понял, что Лань Чжаню хотелось иначе.       Хотелось притронуться первым, попробовать первым, сорвать, достать, поцеловать самому…       Губы его вдруг приподнялись в уголках, сложились в руну и заклятие убивающего и воскрешающего солнца, еле-еле удержали попытавшийся пролиться головокру́жащим журчанием весенний смех. По щекам же, вовсе с тем не сходясь, разлилось журчание иное: румяное, цветочное, персиково-лилейное, бахромное журчание смущения, неловкости, нетерпения и стыда.       Он вновь отвел взгляд, вновь посмотрел на едва удерживающего себя в узде Лань Чжаня из-под смольных ресниц, вновь перестал дурачиться и таиться…       А затем, ни с того ни с сего выпрямившись, расслабившись, откинувшись лопатками в пустоту, приподняв руки и широко, будто крылья, распахнув те в стороны, позвал:       — Да. Да, Лань Чжань. Тебе можно меня поцеловать. Я же говорил. Всё, что тебе захочется — тебе можно. Совсем всё. Понимаешь? Даже то, что ты думаешь, будто почему-то нельзя. Потому что я теперь весь твой. Весь-весь твой. Целиком. Только твой, Лань Чжань. Только твой.       Наверное, он собирался сказать что-то еще.       Наверное, он мог говорить так долго-долго, и Лань Чжань чувствовал, как от слов его внутри разгорается пожар, как охватывает кости, кровь, плоть, толкает безумием в спину и в жилы. Лань Чжань хотел, правда хотел его слушать…       Только потом.       После.       Когда угодно, но не сейчас…       Потому что сейчас, ответив одержимым, опасным, шальным приручившимся рыком, он подался вперед и вбок, рванулся к Вэй Ину, прильнул, прижался лбом к его теплому-теплому лбу. Заглянул в венки и букеты сливово-фиалковых глаз, встречи с которыми ждал всю свою долгую-долгую жизнь. Крепко обхватил тонкое, тощее, худое тело стиснувшими, оплетшимися вдоль и поперек руками и…       Прошептав прямо в губы самые заветные, самые честные, самые преданные на свете слова — те, что не называл никому и никогда, — от вкуса и звучания которых Вэй Ин, всхлипнувший и простонавший в его объятиях, кажется, едва не расплакался…       Поцеловал, да.       Наконец-то, все-все боги и все-все Небеса, поцеловал.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Мосян Тунсю "Магистр дьявольского культа" (Основатель тёмного пути)"

Возможность оставлять отзывы отключена автором