Я влюблён в сирену

POV Гарри: Я застал своего случайного любовника на обрыве, на том самом, куда я собирался забраться в ночь нашего знакомства. Как я заметил позже, подобраться к нему можно было только с сухопутной границы - под ногами с каждым шагом откалывался кусочек песчаной земли, скатывался вниз и с характерным бульком плюхался в прозрачную воду. Луи опасно сидел почти на самом краешке. В его руках была удочка с длинной леской, а неподалёку - небольшой блок из шести жестяных банок пива, половина из которых уже были опустошены. Судя по его окровавленным рукам и струйкам крови, стекающим по подбородку, он снова кормился. Удивительно, как в него столько влезает. Но еще больше меня удивляло то, как он умудряется поддерживать форму - меня бы давно разнесло за берега. Вопреки вашим ожиданиям, я не пошёл к нему сразу, хоть на то у меня и были веские причины, а медлил, пока солнце не спустилось к горизонту. Я испугался. Но испугался не Луи и его маниакальной любви к ножам или его весьма подозрительных замыслов, а себя. Мне было страшно осознавать происходящее, но то что я сделал уже случилось, и время не повернуть назад. Я испугался себя. Когда-то близкого друга я раздирал с таким энтузиазмом, с которым не отдавался ни одному делу в своей жизни. Сначала мы оба получали удовольствие; посредством мысли, я заставил его выполнять свои прихоти, но в какой-то момент, моё сознание помутилось, ноги стали ватными и я на время почти потерял в них чувствительность. Меня снесло на кровать и я слабо ощущал, как ткань шорт Луи рвётся по швам, между ног; кожа на внутренней стороне бёдер срастается, и из неё неприятно вырастают чешуйки. Мои стопы стали плоскими, пальцы вытянулись, образуя широкий плавник. У меня вырос хвост. Да, да. Почти такой же, как у Луи, только более светлый, свежий, без рубцов, и чешуйки его были мягче. Но была у меня и ещё одна немаловажная особенность: мой член не был спрятан. Не буду скрывать, но даже он изменился - значительно увеличился в размерах; на самом деле, таким агрегатом несложно и разорвать партнёра, но почему-то меня не заботил комфорт Лиама. Скорее, наоборот - мне хотелось его порвать. Когда Лиам перестал двигаться, а его дыхание остановилось, меня на секунду одолела паника, но в следующее мгновение я понял, что мне.. Мне абсолютно плевать. Да, он был моим другом. Да, мы вместе переживали самые волнительные моменты моей юности. Однако теперь он для меня не представлял особой ценности, ровно как кусок мяса на прилавке в магазине. Сейчас я снова сидел напротив Луи. Он продолжал пялиться на меня с нескрываемым любопытством и недоверием - ему было сложно представить, что подобные изменения могут произойти с человеком, хоть и он, Луи, был тому живым доказательством. Парень, притом, был абсолютно спокоен и уравновешен. Скорее всего потому, что счёл мою историю ложью. Мне не оставалось другого выбора, как задрать штанину брюк, которых я опять же позаимствовал у уже мёртвого Лиама (шорты Луи были порваны, да и не скрывали чешую так укромно) и продемонстрировать своему партнёру аномалию на моей ноге. Его глаза округлились, и Луи пришлось поверить. Он протянул руку и с сомнением потрогал мою кожу, отдирая от нее чешуйку. Это было похоже на выпадение молочного зуба - немного неприятно, но терпимо. И у меня была твёрдая уверенность в том, что на месте сброшенной чешуи вырастет новая. - У меня для тебя, наверное, однополая семья, я прав? - вдруг спросил Луи. - Н-нет, - я неуверенно замотал головой, - У меня есть мама и отчим. Это имеет отношение к хвосту? - Имеет. - сказал он, - прямое отношение. - Я всё равно не понимаю.. - У меня для тебя плохие новости, Гарри, - он взял из блока новую баночку пива и прокусил её цилиндр зубами, опустошая до дна - специальным язычком для открывания он не пользовался, - Ты - приёмный ребёнок. Мне даже не надо было открывать рот и спрашивать его - вопрос сам читался в моих глазах, и Луи на него ответил: - Потому что такие как мы рождаются только в гомосексуальных парах и только в мужских семьях. - Но я живу со своей матерью всё свое сознательное детство. Такого не может быть! - я протестовал, но и сам мало верил своим словам. Версия Луи хоть и была странной, но убеждала больше. - Значит, тебя подкинули ей младенцем. - предположил он, - Чтобы получился такой необычный ребёнок, необходимо сцепиться, как мы делали прошлой ночью. Да и то, тут уж дело случая - забеременеть нам сложно. Наш вид находится в самом конце пищевой цепи, мы можем выживать в самых сложных условиях и питаться всем, что попадётся, поэтому природа предусмотрела для нас весьма ограниченную рождаемость и невероятную заботу о потомстве: из сотни икринок жизнеспособной оказывается только одна. Первый мой отец погиб, спасая меня-зародыша от тигровой акулы, а второй после того случая не отплывал от меня ни на дюйм и однажды, когда аквалангисты загнали нас в подводную пещеру, ему пришлось есть собственное тело, чтобы не высунуться до того, как они закроют экспедицию. Он погиб, но дал жизнь мне, и я ему за это благодарен. Я хотел его утешить, но язык намертво прирос к нёбу, и я не мог ничего сказать. Луи опустил голову, воткнул самодельную удочку в песок и, с горечью в голосе, продолжил: - У моих родителей была связь, непонятная, но очевидная мне. Я бы не сказал, что они любили друг друга до упокоения на дне морском или были готовы пожертвовать собой ради счастья второй половинки, однако одно я видел ясно: они были счастливы вместе. Со смертью моего первого папы второй больше не жил, а скорее существовал. В то время я не превышал по массе детёныша дельфина, но ещё тем мальком я видел, как померкли его глаза. Единственное, что держало его на этом свете был я и, наверное, он был даже рад своей кончине. Я потянулся в оставшейся баночке пива, но Луи больно шлёпнул меня по рукам, посмотрев озабоченным, тревожным взглядом сначала мне в глаза, а потом на мой живот. - Не смей. Если ты через неделю выметешь икру с моими сперматозоидами, я не хочу, чтобы ты питался этой дрянью. Я послушался. - Но как такое возможно, у меня же нет матки, чтобы выносить ребёнка? Или что вы там вынашиваете? - я снова задал вопрос, и Луи снова с лёгкостью на него ответил, ухмыляясь так, будто сейчас поведает древнему римлянину, что Земля круглая. - Я тебе больше скажу: у тебя вообще мало общих органов с обычным человеком. Так же у тебя есть иммунитет к большинству вирусных заболеваний; многих кишечных паразитов отравляет среда твоего организма. Я уверен, что ты ни разу в жизни не валялся с простудой или ветрянкой. Ведь так? И действительно, я пытался вспомнить хоть один случай, когда меня оставляли на больничный, но всё время, сколько я себя помню, мама диву давалась, почему я совсем не болею. Бабушка приписывала эту заслугу себе, мол, научила с детства есть чеснок, вот и не болеет ребёнок, но кто же мог подумать что в этом случае не всё лежит на поверхности? Джемма, моя сестра, легко простужалась. Мама раза четыре за зиму сидела возле кровати сестры и отпаивала её куриным бульоном, а она, бедная, лежала под тремя пледами, с красным носом и вымученным видом, глотала таблетки, в то время как я брал коньки и бежал на каток в нескольких метрах от школы играть с Лиамом, Зейном и другими ребятами в хоккей. - Есть такой метод изучения генетики человека - иммуногенетический. Если твоя "сестра" - он выделил это слово, - легко подхватывала вирус, а ты всю жизнь был здоров, это повод задуматься, течёт ли в вас одна и та же кровь? Конечно, он снова читал мои мысли, и меня уже слабо интересовало, почему так происходит - я хотел знать ответы на вопросы посерьёзнее. - И глистов у тебя, бьюсь об заклад, не было. - тем временем продолжал он, - В твоем кишечнике среда кислотная, а не щелочная, кислота разъедает их оболочку и они перевариваются вместе с пищей. - Откуда ты столько знаешь? - я прервал его. - Наше строение уникально, Гарри. И даже мозг наш уникален. Я могу заглянуть внутрь себя, внутрь любого механизма, понять как он работает. Выделяя особые феромоны, мы можем подчинять людей своей воле, мы могли бы править миром, если бы близость с человеком не была для нас опасной - они чуждаются всего необычного, им проще жить консервативно, чем принять что-то новое, лучшее и действенное. Повисло молчание, которое уже вошло в привычку за всё моё время пребывания в отеле. Тишина здесь была чем-то священным и благородным, её не избегали, и в ней чувствовали комфорт. И это я понял только сейчас, когда на меня так тепло, по-доброму, с ноткой сожаления смотрели красивые серые глаза. - Слишком много информации для твоей тыковки, малыш, - Луи ободряюще улыбнулся и приобнял меня, укладывая мою голову у себя на плече, - Бывает такое, что наша с тобой редкая особенность спит глубоко внутри, и чтобы пробудить её, нужно дать толчок, который мы с тобой сделали не так давно. - Да.. - кивнул я, растворяясь в его тёплых объятиях. - Ты представить не можешь, как я рад, что теперь не один, - он прошептал это тихо и горько. Его голос, такой пленительный и идеальный больше не звучал как прежде; в тот день с моих глаз слетела пелена, плотным слоем застилавшая его недостатки и я увидел Луи настоящего - сироту, чьи родители погибли и оставили сынишку на воспитание жестокому миру, где ты не можешь никому открыться и показать себя таким, какой ты есть; миру, где не примут чужого, миру, где тебе просто нет места. Он не произносил ни слова, но его мысли были связаны только с этим, и я разделял его чувства, мне вдруг стало так плохо и одиноко, будто весь мир грустил, а всё хорошее в нём иссякло, растворилось в горе и отчаянии. - Потом я нашёл ритуал, с помощью которого я мог сделать свой голос совершенным. И этот ритуал предусматривал ежемесячные или даже ежедневные убийства. Я грезил этой мечтой, хотел их признания! И казалось бы, осталось убить всего двух парней, но я не могу! Я должен был принести тебя в жертву в самый первый день, когда видел тебя на кухне, как ты чистишь картошку. Да, я следил за тобой, всё это время я знал, где ты находишься, чем занимаешься и о чём думаешь. Но я оттягивал момент твоей гибели, сам не зная, почему. Когда мы встретились, у меня была идеальная возможность разодрать тебя на куски и пересчитать все косточки, но вместо этого я отпустил тебя на следующий день! Ладно, пусть отпустил. Тогда я пообещал себе, что ещё доберусь до тебя, но позже, когда предоставится благоприятный случай и вот ты здесь, но я не хочу разгрызать тебе глотку! Что-то внутри не даёт мне это сделать и я долго не понимал, что именно. До этого момента, - он неуверенно, боясь провала, повернулся ко мне и спросил, - Скажи, Гарри, я тебе нравлюсь? Вопрос был несуразен после того, как в своей речи он несколько раз в планах отправил меня на тот свет разными способами, но я почти не обратил на это внимания. Конечно, он мне нравился. Даже не зная его имени, я сходил с ума по его запаху, успел влюбиться в его движения и мастерство во время секса, а сейчас он открылся передо мной в новом свете, в человечном. И плевать, что снаружи он был монстром, погубившим не один десяток людей - в душе он был чистым, и я это видел. Мне не нужно было отвечать, он и так всё понял, взял меня за руку и смущённо улыбнулся. Я первый раз видел, как Луи смущается, и это выглядело невероятно мило. Я самостоятельно наклонился и подарил ему нежный поцелуй, чувствуя, как в последнем чмоке улыбка моего парня становится шире. - Моя жизнь больше никогда не станет прежней, Лу. Я больше не смогу вернуться и закончить школу или встретиться со своей семьёй, с друзьями, но знаешь.. Я об этом совсем не жалею. Теперь для меня есть только один человек, на которого мне не наплевать. Луи усмехнулся и опустил взгляд. - Если ты готов, мы можем уехать. Или уплыть отсюда далеко-далеко, где бы не знали наших имён, фамилий, где бы мы могли начать всё заново и, возможно, стать значимыми для этих людей. Только скажи мне, и мы начнём жить заново. - я чувствовал, как слегка сжимается его рука, а в серых глазах читался трепет. Я кивнул. *** Зейн пинком открыл дверь гостиничного номера, одновременно заряжая ружьё, которое он вынес из будки охранника. - Иди сюда, тварь! - выкрикнул он и сразу осёкся. На полу перед ним в луже собственной крови лежал Лиам, как покойник накрытый белым покрывалом. Брюнет аккуратно потянул за уголок простыни, которая не без труда отлипала от полуживого тела, и открыл рот в немом крике. Пейн выглядел ужасно. Половина головы его была снесена, шея сломалась, одна из ключиц порвала кожу и торчала справа. Из головы на паркет стекала кровь и жёлтая, напоминающая гной жидкость. Зейн мог видеть его мозг, серовато-белый, пульсирующий сквозь дыру в черепе. Эта дыра была шириной около пяти сантиметров и Малику оставалось удивляться, почему его друг ещё жив. Всё тело Лиама покрывали струи подсыхающей, вязкой крови, но Зейн не хотел отодвигать покрывало дальше - ему было достаточно того, что он сейчас видел, а так же просвечивающих через смоченную кровью и лимфой ткань кишков. Очевидно, живот ему тоже вспороли. Услышав рядом с собой сбивчивое дыхание, перебиваемое всхлипываниями, шатен слабо дёрнулся. Его глаза мигнули и открылись. Радужка была залита кровью, он слепо водил зрачками вокруг. Он пытался пошевелить головой, но Зейн удержал его, вовремя подумав о сломанной шее. Видимо, травма мозга не устраняла боли. - Зейн, - простонал Лиам и улыбнулся. Эта улыбка была истерической, скорее всего, последней в его жизни, но он продолжал смотреть в глаза парню напротив, высасывая его энергию и мужество, оставляя за собой пустоту. - Это Гарри, - прошептали окровавленные губы, - Будь осторожен.. Из его головы уже перестала литься мозговая жидкость, но Лиам продолжал кривить губы в усмешке, и от этого пакистанцу становилось не по себе. Ужас сжал сердце Малика холодными руками и сдавил. - Зейни, я всегда относился к тебе по-особому, - он едва издавал звуки, и брюнету пришлось наклониться, чтобы отчётливее его слышать. Он мог поклясться, что мог чувствовать в его дыхании запах смерти, разложения, распада. Договорить он не успел. Парень начал дёргаться, его мускулы разом напряглись. Он, казалось, продолжал искать взглядом Зейна, но всё же не видел его. В глазах помутнело. Он издал последний вздох, напоследок цепляясь за рукав куртки Малика и испустил дух. Зейн сел, чувствуя, как одежда прилипает к телу - он насквозь пропотел, темнота застилала его взор, мир начал медленно кружиться вокруг него. Пытаясь осознать, что произошло, он отвернулся от мертвеца, спрятал голову в колени и до крови сдавил ногтями дёсны. Он не был уверен, сколько времени прошло: может, час, а может - два. К реальности его вернули знакомые голоса за окном, напевающие какой-то известный мотив, и пение это было изумительным. В любой другой день оно могло соблазнить слух Зейна, но не сегодня - он медленно встал, поднял с пола ружьё, осторожно подошёл к окну, разбил стекло прикладом и прицелился. За окном было чистое, спокойное синее море, из которого время от времени показывались два широких рыбьих плавника и две макушки: совсем тёмная и посветлее. Зейн выстрелил. На мгновение вода над одним из хвостов стала красной, но в следующий же миг рана затянулась и мальчики плыли, как ни в чём не бывало. Рядом, держась за руки, навстречу новой жизни. Зейн сделал ещё одну попытку. Он стрелял почти не целясь, озлобленно и ожесточённо. Его глаза застилали слёзы, но он продолжал, наблюдая, как пули тонут в морской воде. Его руки тряслись, он больше не попадал в цель. - Сволочь! - он сильно пнул деревянный стул, вкладывая в удар всю свою ненависть. Малик упал на колени, жмурясь и яростно стирая рукавом с глаз слёзы. Его жизнь потеряла смысл. Он опустил карабин и проверил запас патронов. Оставался всего один, и Зейн знал, как его правильно использовать.