Запрещенный контроль

Артуру часто снится то, о чем стыдно думать, но и забыть не получается. Его видения вопиюще возмутительные, странные, запретные, а запрет — это всегда самая эффективная наживка для человека. Где-то в глубине души Артур и сам желал жить без правил, границ, моралей, — он же бывший пират, разрази гром! — но были для него неприкосновенные, святые вещи. Например, Королева и её семья. Вера в Господа Бога. «Юнион Джек» и «Боже, храни Королеву». Стихотворения и поэмы Уильяма Шекспира… Или вот мальчишка Джонс, который, впрочем, давно уже вырос. А иначе, чем как к ребёнку, Артур не умел к нему относиться. Он даже мог согласиться с тем, переступая через раздражение и смущение, что Альфред был важнее всего и всех. Что главное — это быть с ним, даже потеряв всё остальное. Оглядываясь на своё прошлое, Артур думал, что воспитывал его как сына, хотя и называл младшим братом, чтобы не было потом никаких сложностей. Впрочем, они редко виделись, и оставалось теперь признавать: каким бы ни было их родство, а опекун из него никудышный. Но их сильнейшая связь, несмотря ни на что, сохранялась всегда; благодаря ней Альфред в ту же секунду, когда видел вдали английский корабль, прощал Артуру все обиды, а тот, даже просто ступая с пирса на необжитые, дикие земли Северной Америки, чувствовал себя невероятно счастливым. Мысль, что есть человек, который ждет и любит искренне, заставляла Артура чувствовать себя… завершенным. Больше ему ничего не было нужно: все кусочки мозаики воссоединились в целостную картину, других деталей и не добавить: лишние. …А, к черту всю эту сентиментальную шелуху. За свою жизнь Артур Кирклэнд так и не смог высказать несносному пацану ничего из того, что думал о нём. После Войны за независимость можно было и вовсе вздохнуть свободно: Альфред в этих изъяснениях не нуждался. Действительную важность имел только один факт: видеть в таких снах своего брата, сына, или как там ещё можно называть Альфреда, было патологично. Началось всё спустя год после того, как Джонс довольно вежливо дал понять: Артуру пора перестать мешаться на его собственной земле и убираться прочь. И, несмотря на то, что позже в письмах Артур часто бывал приглашен в Америку, весь этот год они не виделись. Артур не позволял себе думать о встрече, и причин на то была масса. После позорной капитуляции он не мог снова появиться в Америке, да и слишком накалялись дела дома, с протестующей Ирландией. Потом его внимание занял целый ряд усобиц и войн. Времени совсем не хватало, но его подсознание, похоже, почувствовав голод по Джонсу, нашло своеобразный, но эффективный выход. Это были сны-воспоминания. Не кошмары, просто обычные сны: про их знакомство, про редкие встречи, и даже Революция в них закрадывалась нечасто. Артур выматывался в боях, терял своих людей, боролся за нормальное состояние экономики Королевства, — по ночам к нему постоянно приходил маленький Альфред. От этого не становилось легче, но отказаться от этих сновидений не было сил. Зато момент, когда сновидения стали нездоровыми и даже бредовыми, Артур пропустил. После Революции прошло несколько лет. Пару раз они с Альфредом встречались; обычно это были международные собрания, но бывало, что они виделись и приватно. Так и вспоминается: мальчишка, вроде бы всё такой же обалдуй, но уже начавший слепо щуриться, крутится перед зеркалом в новом камзоле, поправляет манжеты, смотрит вопросительно… Не видеть его оказалось проще, чем видеть, и, возможно, именно это было одной из причин нового помешательства. Другой причиной был опиум, много опиума. Вообще многие считали сэра Кирклэнда человеком, держащим всё под строжайшем контролем, и тот страшно хотел доказать, насколько же они неправы: себя он редко контролировал строго. Зато как сладко было рушить чужие стереотипы и представления!.. Артур прекрасно понимал Китай и его вечно несчастливых жителей, чьи желания исполнял опий. Наркотик дарил иллюзию, но эта иллюзия была в сотни раз слаще настоящей жизни. Она могла вознести бестолкового раба выше небес, помогала забыться, переносила в другой мир, где всё мыслимое становилось явью. Наркотик подчинил Небесную Империю Европе, подарил дому Кирклэнда смешного китайчонка, Ван Яо, а также вернул главнейшую ценность. В опиумных грёзах, в том мире, который открывался Артуру, было лениво и мирно. Он как будто плыл в облаках, его переполняли гармония и любовь. И здесь, где-то совсем рядом, чувствовалось присутствие Альфреда, чувствовался даже голос. Мальчишку невозможно было разглядеть среди воздушных потоков, облаков и безграничного света, но он находился рядом, и это было так… великолепно. Потом граница между сном и галлюцинациями стиралась. Вырывалось что-то страшное, подсознательное, хватало Артура и душило. Он кричал и чувствовал, как сильные жгуты обвиваются вокруг его тела, скользят омерзительной прохладой по коже. Он чувствовал, как исчезают невесомые ласковые руки, и начинал бояться происходящего: не было Альфреда — не было и защиты. Где-то в тысячном параллельном мире, который и есть его дом, Артур открывал глаза и видел, как китайчонок, теперь его постоянный спутник в опиумных путешествиях, наваливался всем своим худым телом и придавливал его за плечи к постели. Он что-то говорил… неважно: в руке Артура не было трубки, в голове не было наркотика, рядом не было Альфреда, и становилось так до отчаяния дерьмово, так мерзко. Артур вдруг переставал сопротивляться и снова закрывал глаза. Единственное, что у него получалось — это проваливаться в сон. И всё повторялось, повторялось… * Когда он спросил Вана, к чему снятся щупальца, тот посмотрел странно. — Они были живые? Ну, тогда это к болезни, — пробормотал он, почему-то нервничая просто так говорить с Артуром. — Это вам осьминог снился, ахэн? Животные во сне — воплощения нас самих и наших переживаний. Может, вас ждут серьезные сети неприятностей, где вы можете запутаться… сэр. Артур не отнёсся к этому серьезно. Но довольно быстро убедился в своей болезни и в том, что он, должно быть, совсем сошёл с ума. Ему всю ночь снились эти скользкие твари. Они держали его над землей, накрепко обвив руки и ноги, но страха упасть или выскользнуть из их хватки не было. Щупальца оказались довольно толстыми, а действовали так, будто каждое обладало каким-то чутьем, если не разумом. Отвратительные твари лазали под его одеждой и терлись о кожу, грелись о пленённое тело и, кажется, тем быстрее и увереннее двигались, чем отчаяннее Артур сопротивлялся. Этот кошмар как будто собрался воедино из осколков галлюцинаций и прошлых видений, он тоже был завершенным, как собранная мозаика. Это стало понятно тогда, когда Артур увидел внизу такой родной, знакомый силуэт, и сердце от узнавания ухнуло вниз. Взгляд этого Альфреда был пугающе равнодушным. Даже когда он наблюдал, как щупальца сдирают с Артура одежду, даже когда того выкручивало так, как он никогда не ожидал от своего тела, Альфред просто стоял и наблюдал. Молча. Потом конец одного щупальца заполз в рот Артура, размыкая его челюсти, и, сократившись и съежившись, одним сильным рывком толкнулся внутрь. Стон вышел сдавленным, вымученным, из глаз брызнули слёзы. Такое же существо слепо ощупывало его зад, и от мысли о том, что оно собиралось делать, начиналась дикая паника. Наконец, целый пучок мелких тварей, явно послабее, теребил и сжимал его член; к своему стыду, Артур от этого чувствовал слабое возбуждение. Альфред всё смотрел, и, кажется, даже не двигался. Потом краем глаза Артур заметил, что его рука — черная кожаная перчатка, грубый рукав и тонкая полоса кожи между ними, — легла на ширинку штанов. Словно повиновавшись молчаливому приказу, щупальце неожиданно безболезненно проникло в его зад, глубоко внутрь, и Артур подавился вскриком и тварью у себя во рту. И подумал, что сном управляет именно этот фантом, порождение его сходящего с ума воображения. Было жарко и почти хорошо. Одна толстая дрянь двигалась у него в заднице, это было и отвратительно, и невероятно: чувство заполнения казалось почти приятным. Другая тыкалась ему в горло, собиралась поплотнее, распирая ему рот и растягивая губы, и выскальзывала назад почти полностью. Подбородок и губы Артура блестели от слюны. Голова кружилась, терпение казалось натянутым, как струна, чуть-чуть — и лопнет, и безумно хотелось разрядки, которая приближалась с каждым движением внутри тела и снаружи. Чувство растяжения стало ещё больше; кажется, теперь в заднице туда-сюда, как поршень, ходило тугое сплетение из двух или даже трёх щупалец, и Артур корчился от каждого толчка, прошибающего его тело разрядом удовольствия. Ну, ещё немного… Он зажмурился, изнеможенно застонав. И вдруг почувствовал, как на шее смыкаются холодные, липкие пальцы. Живое, огромное, шевелящееся у него внутри существо выскользнуло, оставив саднящее ощущение пустоты; под спиной неожиданно оказалось что-то плоское и гладкое, вроде поверхности стола. Открыв глаза, Артур увидел перед собой Джонса. Очки без оправы, непривычно широкие плечи, куртка с оторочкой и пустой, бессмысленный взгляд. Он очень изменился, стал как будто сильнее, взрослее и выше. Это Артуру не нравилось: в жизни он же был совсем не такой, а здесь только сон, вызванный его, Артура, больным рассудком… Горячий член заполнил его зад, он вздрогнул, всхлипывая и теряя все мысли. Артур хотел оттолкнуть чертова наглеца, но всё, на что его хватило, это вцепиться в широкие плечи и застонать от бессилия. Твари, похоже, убирались прочь, и слава Богу: самая раздражающая наконец-то выскользнула из его рта, вынудив закашляться и со стоном сомкнуть ноющие челюсти, и исчезла, оставив влажную дорожку слюны на щеке. Давление на лодыжках пропало, и он неловко развел затекшие ноги, едва сдерживаясь, чтобы не заскулить от боли. Пришло понимание, что с Альфредом они остались совсем наедине. Тело с трудом расслаблялось, чувствуя опору, а чужая холодная рука крепко удерживала за шею, душила. От каждого толчка в воздухе раскачивался выскользнувший из-под майки Джонса крестик. Артур наблюдал за этим маятником, чувствуя, как голова заполняется гулом. Ему казалось, словно он был очень далеко от спасительно теплого, живого, родного тела Альфреда. Наслаждение всё росло, как будто не знало границ: хотелось кончить, чтобы всё это наконец-то прекратилось, хотелось, чтобы вместе с Альфредом в его тело ворвались и эти твари, заполняя каждый пустой уголок, выбивая из него к черту безумство, болезнь и… Пальцы на горле сжались сильнее, сердце замерло. Всё взорвалось, как воздушный шар, и неожиданно закончилось. * Утром Артур проснулся на влажных простынях и даже не смог подняться, чтобы убрать их и постелить новые. Его лихорадило и тошнило, ужасно болела голова, хотелось опия. Хотя нет, Альфреда, чтобы был рядом, хотелось гораздо больше. Хорошо, китайчонок оказался понятливей, чем от него ожидалось. Пусть даже в его раскосых глазах читалась жалость и презрение, Артур был благодарен за своевременную заботу. — Вот видишь, Ван Яо, — прошептал он, когда парень помогал ему улечься на пышную подушку и накрывал сверху одеялом, — я ужасно, ужасно болен. * В полудрёмё он думал о том, что мог значить этот сон, и что это, должно быть, сигналила та старая, но всё равно нерушимая связь с Альфредом. Всё ли в порядке с этим идиотом? А Ван Яо оказался прав: щупальца предвещали болезнь, сети проблем, это самое ненормальное помешательство. Артур перестал видеть неприкосновенное в том, кого воспитал. Но неприкосновенное — почти значит запрещенное, и желание посягнуть на запрет естественно для каждого человека… Пугала мысль, что ощущения во сне нравились. Щупальца, ласки, ощущение невесомости — это было необычно, но и куда сильнее, чем опиумные грёзы. Артур подумал, что достаточно знает магию, чтобы поднять с изнанки Мироздания нужное существо ради подобного развлечения. Да и, может, эта чертовщина поможет отвлечься от мыслей об Альфреде. Холодная рука скользнула по лбу, и Артур вдруг, точно вернувшись с этим прикосновением в обычный мир, услышал голоса, которые сначала доносились как будто из-под воды, а потом становились всё четче и громче. Спорили Ван Яо и Франциск. Что здесь делал последний, Артур не знал, но было всё равно. А ладонь всё гладила, гладила, гладила его лицо, так монотонно и спокойно, как будто человек не задумывался, что делает. Артур даже наслаждался этим некоторое время, пока не услышал новый, третий голос совсем близко. И это заставило его распахнуть глаза. Широкие плечи — очки без оправы — взлохмаченные светлые волосы — мальчишка Джонс. Он, несомненно настоящий, был рядом, сидел на постели, повернувшись спиной. Неожиданно чуткие пальцы коснулись мягких ресниц Артура, и тот моргнул, едва не отпрянув. — Сэр Кирклэнд! — ахнул Ван Яо, чертов маленький засранец. Альфред обернулся мгновенно, и Артур, чувствуя, как вылетают из головы все до единой мысли, уставился в его глаза. Мальчик смотрел на него обеспокоенно и очень тепло, как в детстве, когда в его бестолковую светлую голову закрадывалась мысль, что братик скоро должен уехать. Растроганный воспоминанием, Артур протянул к нему руку, хотя слабость была такая, что получилось лишь чуть приподнять её над одеялом, но Альфред мгновенно подхватил её, сжимая в другой своей ладони. — Наконец-то ты очнулся, — улыбнулся он, убирая с его лица взмокшую челку и пересаживаясь на постели удобнее. — Как себя чувствуешь? Артур промолчал, обводя его взглядом. Выглядел Ал не как во сне, а вообще нелепо, словно из деревни приехал. Очки добавляли года два или три, но глаза за ними совсем не поменялись: по-прежнему беззащитными были и честными. В вырезе рубашки поблескивал крест, и… он вдруг вспомнил, что сам дарил его, прямо вместе с этим бестолковым серым шнурком. — Ты позоришь меня своим видом, — чтобы избежать паузы, просипел Артур, и даже не заметил за собой, что уже почти забыл про остальных гостей. — Мог бы… одеться приличнее, раз решил навестить. Джонс тоже промолчал. Сфокусировав взгляд на его лице, Артур успел уловить оттенок эмоции, что-то типа удивленной обиды. Мальчишка тут же рассмеялся, повернулся к Франциску, делая вид, что давно к таким выходкам привык, а Артур вдруг понял: он хотел услышать совсем не эти слова. Не только сегодня, но и всегда он слышал совсем, совсем не то. — Раз он ворчит, то идет на поправку, — хмыкнул Франциск. — Ну, что ж, мой милый английский друг, я буду трепетно ждать момента, когда тебе станет лучше… — Я тогда тоже пойду, — кивнул Альфред и убрал руку со лба больного опекуна, собираясь подниматься. Но тот вцепился вдруг в него что было силы, и пацан, неловко шатнувшись, снова шлепнулся на постель. — Ты — останься, — прошептал Артур почти одними губами, умоляюще глядя. Брови Джонса поползли вверх, хотя лицо его ничего не выражало. — Пожалуйста. Альфред не ответил, но и не ушел. Двери комнаты негромко щелкнули; они остались вдвоём. И хотя бы просто от его присутствия, оттого, что он прикасается, волнуется, что, значит, связь эта совсем не односторонняя, Артур чувствовал себя немного счастливее. — Почему ты ко мне совсем не приезжал? — спросил Джонс негромко, когда молчание затянулось. Артур откинул голову на подушку и вздохнул. — Ты сам прогнал меня. Эта твоя революция, чертов подростковый бунт… — он ощутил слабую злость, но она быстро затихла: какой смысл теперь был обижаться. — Я перестал быть нужен, так зачем тянуть, вымучивать приглашения из чистой вежливости? — Ты… — Альфред запнулся и отвел взгляд. Он долго подбирал нужные слова, но потом, как будто плюнув на продуманную речь, выпалил: — Ты вообще без меня одурел. Напридумывал себе… и страдаешь. Что на это ответить, Артур не нашел — так и смотрел на него, не совсем понимая. — В конце концов, именно ты меня воспитал. Поэтому подумай, Артур: если бы ты приехал, через год, два, три — неважно! Но если бы приехал — я бы на тебя злился? И тут накатило раздражение. Артур фыркнул, хотя в голову от этого стрельнуло, и отвернулся. Мысли немного спутались; закостеневшая уверенность в собственной правоте, в своих теориях и рассуждениях рассыпалась довольно болезненно. Он просто не знал, что делать, если всё… совсем ещё даже не закончено. — У нас началась гражданская война, как-то не до нормальной одежды стало, — вдруг сказал Джонс. — У Соединенных Штатов Америки… флаг с твоими цветами. Красный, белый, синий. Если мы победим, то ты будешь мной гордиться. В горле стало едко и кисло. Артур судорожно сглотнул, когда Ал отпустил его руку. Захотелось убежать куда подальше, слишком глубоко в душу лез этот мелкий идиот. Но чёрт поймешь, то ли у него заслезились глаза, то ли у этого наглеца были свои методы, чтобы определить, что Артур сейчас заплачет, — Альфред вдруг наклонился, обхватил его за плечи и прижал к себе, как ребенка, приподнимая и помогая облокотиться на грудь. Артур чувствовал его всего: бьющееся сердце, дыхание, вибрацию от голоса в груди, сильные руки — и едва верил в то, что всё происходит взаправду. А мальчишке-то пошла на пользу эта его самостоятельность. Научился ответственности… И ценить, наконец, то, что у него есть. Кирклэнд вспомнил о своём сне, о том, как непривычно взросло, мощно там выглядел Альфред, и подумал невольно: что, если видение было вещим? Но, очутившись в этих сильных объятиях, можно было и без предсказаний быть уверенным: победа будет за ним, за этим мальчишкой, который совсем недавно, ошалев от собственной смелости, дрожал под проливным дождем и целился в него из ружья. А все мальчишки рано или поздно вырастают, и с этим стоило смириться. Свобода не стоила ни ценности жизни, — Артур это понял, когда палец совсем отказывался ложиться на курок, а Альфред испуганно смотрел и, веря словам про предательство и чему-то там про «ненавижу», ждал приговора, — ни ценности их отношений. Второе дошло только сегодня. — Ты обязательно победишь, — сказал Артур, обхватив надежный, крепкий торс руками. Тут же он почувствовал острый подбородок, больно надавивший на макушку, но сразу после стало так уютно и хорошо, что даже немного… наплевать. На себя и свои собственные рамки. Он же не должен контролировать себя строго, так? — И я буду гордиться тобой еще больше. Альфред улыбался, и это чувствовалось. Неловко свернувшись в его руках, Артур закрыл глаза и провалился в полноценный, наконец-то здоровый сон. Если и были какие-то сети, то Альфред поможет ему выбраться.