Цветущие ветки миндаля

Чимин не сильно любит Ван Гога. Он признаёт значимость художника в истории мировой живописи, но сам, например, отдаёт предпочтение Стаббсу. И дело не в слабости к анималистам, а в передаче цвета, ощущении объёма. Чимину кажется, что картины Стаббса уходят глубоко в стену, формируя за ней новое измерение. Смотреть на них всё равно что глядеть в распахнутые двери ТАРДИС: пространство внутри кажется намного больше, чем снаружи. Он пришёл в цветочный магазин, чтобы выбрать букет на день рождения матери. Бродил между полок, был отправлен в холодильник, где вскоре потерялся среди свежести весенней зимы. Некоторым созданиям при высоких температурах становится тяжко, другим только дай повод сбросить лишнюю одежду; там, где греются одни, другие преждевременно увядают. Чимин, сжимая ремешок сумки, стал пробираться сквозь гущу цветов. Сперва он решил, что находится в помещении один, но позже увидел флориста у столика возле дальней стены. Чимин вздрогнул, не ожидая увидеть живого человека, однако тут же взял себя в руки и почтительно поклонился. Мужчина на приветствие не отреагировал. Возможно, не заметил, возможно, не захотел замечать. Чимин двинулся в противоположную сторону, попутно запоминая детали образа: осветлённые до русого оттенка волосы, нос один из тех, что младшая сестрёнка умилительно называет «кнопотька, на котолую надо назать»; белоснежная рубашка, чёрный фартук, руки… Ох, руки. Длинные пальцы, орудующие канцелярским ножом: столь же красивы в движении, сколь изящны в воображаемой скульптуре. Да, статуя с его руками могла бы ожить в мастерской Пигмалиона. Чимин смотрел на флориста и продолжал наощупь двигаться вправо. Он знает, что поступает невежливо, откровенно изучая, но глаза при этом не могут остановиться. Чимин эстет, и по правилам собственной природы не властвует над жадными до красоты поступками. Сделав очередной шаг, он случайно задел букет за спиной и услышал шорох. Обернулся, протянул руки, поймал; повисла пугающая тишина; стук ножа о деревянную поверхность прекратился. Чимин вернул чудом уцелевший букет на место и поднял взгляд. Флорист больше не занимался посторонними делами, а смотрел прямо на него. — Помочь? — Вопрос, похожий на угрозу. Чимин сглотнул и кивнул испуганно. — Да. Мне нужен букет нежных оттенков. Мягкий и милый. Флорист ещё некоторое время смотрел на него в упор, не моргая. Должно быть, решал, пожалеть несчастного мальчишку или сжечь на воображаемом костре; сделал выбор в пользу первого. Он поднял свободную руку и поманил Чимина указательным пальцем. — Подойди ближе. — Пак послушно двинулся навстречу. Сделал три шага, замер, когда флорист раскрыл ладонь, приказывая остановиться. — Теперь взгляни направо. Это была миниатюрная композиция из неокрашенного хлопка и сухих стебельков лаванды. Пастельные тона, цветочный запах поля. Чимин проникся настроением букета и мягко улыбнулся. Он вновь посмотрел на флориста, но тот уже вернулся к жертве на разделочном столе и больше не обращал на него внимания. Пак воспользовался моментом и ещё раз взглянул на него, теперь наблюдая изящную красоту в профиль. Невозможно испортить такое лицо неожиданным ракурсом, идеален со всех углов. Взяв букет, Чимин отправился на кассу, но перед этим успел прочесть имя на бейдже: «Мин Юнги». Больше от встречи он ничего не получил. Итак, возвращаясь к началу: при чём здесь Ван Гог? Чимин остановился на выходе, разглядывая магнитную доску. «Оставьте свои пожелания». В кофейне, где он работает, тоже такая есть. Обычно покупатели оставляют на ней слова благодарности, комплименты в сторону сотрудников или — крайне редко — глупые шутки, способные развеселить весьма специфический круг лиц. Однако эта доска несколько отличалась от той, что он привык видеть на работе. Сверху, вероятно, чтобы подчеркнуть направленность магазина, она была украшена «Цветущими ветками миндаля» Винсента Ван Гога. Чимин смотрел на картину и думал о том, как чудесно её небесные оттенки перекликались с оформлением бейджа на фартуке Юнги: нежно и чувственно; космически недосягаемо. С необъяснимой тоской он покинул цветочный магазин.

***Волосы***

Чонгук уснул, как только оказался на траве. Вставил наушники, положил учебник на лицо и спешно отключился. «Пусть впитывается». Чимин его способности не заморачиваться о предстоящих работах искренне завидовал. Лежишь себе в парке, слушаешь музыку, и хоть бы одна извилина пискнула в сторону подгорающих сроков. Нет, гиблое дело. Чонгук забывает о том, что такое учёба, как только покидает стены университета. Чимин сидел рядом и, вдохновляясь звучанием природы, заполнял альбомные листы. Под стилизацию руки попадало всё: скамейки, занятые людьми, птицы, снующие в траве в поисках пищи, деревья. Даже Чон Чонгук нашёл своё воплощение на бумаге. Подпись: «Отдыхающий студент, вид сверху». Но на получившиеся рисунки Пак смотрит разочарованно. Они лишь механическое воплощение, бездушный навык, приклеенный к листу. Он прижался спиной к дереву и закрыл глаза, погружаясь в глубинное подсознание. Эфемерные узоры танцевали под кожей век. Он почти дремал, был близок к тому, чтобы присоединиться к миру Чонгука, но вдруг пробудился, узрев перед собой яркий образ. Чимин узнал черты, смутился. Это был Мин Юнги — флорист, которого он встретил позавчера. Умильное лицо, свежесть юности в глазах и цветочный блеск на губах, напоминающий сахарную пудру. Удивлённый рядом приторных ассоциаций, Чимин резко подался вперёд и распахнул глаза; наваждение исчезло. Он разозлился, потому что тут же пожелал его вернуть. Юнги стоял перед ним, горел отчётливо и ясно, а теперь развеялся в воздухе, словно дым потухшей свечи. Как зачарованный, Чимин бережно опустил веки и попытался возродить прошлое; неосознанно поднял руку, потянулся к ниткам воображения. — Ты в порядке? Открыл глаза. Чонгук, держа в одной руке наушник, а в другой сдвинутый с лица учебник, смотрел на него обеспокоенным взглядом. Пак опустил руку и пролепетал: — Я поймал вдохновение. Чонгук многозначительно кивнул, мол, понимаю, и перевернулся на живот. — Да, я, кажется, тоже что-то поймал. И впервые на памяти Чимина он принялся читать книгу. День сегодня какой-то странный. Пак вернул взгляд на пустой лист и всё-таки воскресил образ трогательного лица. Безумная идея поселилась в голове: почему бы не нарисовать портрет по памяти? Азарт, вызов, задача высшего уровня. С натуры Чимин давно рисует прекрасно. Может, пришла пора поднять планку? Пальцы задрожали от одной лишь мысли. Чимин сам себе эйфория, сам себе акриловая клякса на серии чёрно-белых этюдов. Он долго упорствовал над воплощением, но со временем понял, что имеет во владении недостаточно «материала». Волосы и овал лица удалось изобразить быстро, укладка и общий контур повторились хорошо, но что касалось более мелких деталей, здесь картина оставалась размытой. Чимин наметил положение глаз, носа, рта, смог даже вспомнить их взаимную удалённость, но более глубокого изображения из памяти не выцепил. Этого не хватит, ему нужно ещё. В голове Чимина поселилась новая безумная идея: во что бы то ни стало увидеть Юнги вновь.

***Губы***

Пак чувствовал себя неправильно. Как преследователь или маньяк, наблюдающий за жертвой через цветущую изгородь. Чем он лучше сталкеров, объясняющих мотивы романтическим интересом? Искусство не может быть оправданием, даже если оно обладает свойством возвышенности. Одна эта мысль несколько раз заставляла его повернуть обратно, но Чимин себя убеждал: это не странно, это не болезненно. Он только взглянет на воплощение красоты и запомнит необходимые для портрета детали. Ему повезло, Юнги был на смене. В этот раз его не пришлось ловить в холодильнике, он находился в основном зале, где двигал горшки и общался с коллегой. Чимин остановился у полки с домашними цветами, стал наблюдать издалека. Он был рад тому, что возле Юнги крутилась девушка, ведь в определённый момент она пошутила и смогла вызвать нежную улыбку на его устах. Ох, какая же это благость — видеть его губы в движении, представлять структуру, нанизывая мимику на черты. Чимин дышал через раз и мысленно соотносил пропорции. Портрет должен выйти чудесным. Юнги поднял взгляд, и Пак сбился с курса, резко дёрнувшись в сторону. К счастью, сегодня он тоже ничего не разбил. Задержался на минуту, изобразил муки выбора и схватил самый симпатичный цветок, с которым ушёл на кассу. На скамейке ближайшего парка Чимин бросился заполнять листы. Он рисовал губы в разных ракурсах, хотел сперва привыкнуть к ним, изучить, а уже потом, прочувствовав, отобразить на основном портрете. Потратив на творчество не больше десяти, как ему казалось, минут, он поднял взгляд и обнаружил, что уже начало смеркаться. Разблокировал телефон, взглянул на время: шесть вечера. Рисование в парке заняло у него два часа. Звучный хлопок, выдох. Чимин закрыл скетчбук, испугавшись собственной одержимости. Мимо шли люди, а он всё глядел в пустоту и мелко подрагивал. Наконец, опомнившись, он взял цветок и побежал домой, чтобы утопить помешательство в родных стенах.

***Нос***

Ему понадобилось два дня, чтобы успокоить возбуждение, вызванное портретом. Это всё энтузиазм, любовь к свершению невозможного и слабость к искусству. Целых три фактора смешались в одном и привели к образованию губительного состояния. Но Чимин не спешил сдаваться. Сделал глубокий вдох, исключил Юнги из жизни на несколько дней и постепенно привёл чувства в норму. Обновлённым и спокойным он смог отправиться на новую вылазку без страха всё усугубить. В этот раз Юнги ни с кем не разговаривал. Он убирал со стола обрезки листьев (кажется, только что закончил букет) и раскладывал принадлежности по местам. Он улыбнулся, увидев Чимина — ему ведь не показалось? — и ускорил уборку. Сам Пак вёл себя благоразумно: перестал прятаться за листьями, убрал голодный взгляд. — Либо вы очень любите цветы, либо ваша девушка одержима знаками внимания, — усмехнулся Юнги, подойдя ближе. Чимин поднял взгляд. С такого расстояния он смог разглядеть три идеальных круга, вписанных в форму носа. — Третий вариант: я художник. — Он тоже выбрал шутливую манеру, чтобы сохранить настроение разговора. Юнги мило смутился, не сообразив, о чём речь, и тогда пришлось объяснить: — Выбираю жертву для натюрмортов. «О», — выдохнул Юнги чувственно, и теперь уже смутился Чимин. Жаль, голос нельзя рисовать красками. Он ведь у него тоже красивый. — Взять одинокий срезанный цветок будет дешевле, чем целый горшок с перспективой длительного ухода. — Видимо, мне больше нравится вкладывать деньги в потенциальную жизнь, нежели смерть. Чёрт. Не лучший выбор фразы для разговора с флористом. Чимин покраснел, как только понял это. Ему хотелось звучать забавно, но неуклюжее владение языком лишь плюнуло пафосом и, возможно, задело чужие чувства. Но, несмотря на опасения, Юнги воспринял слова спокойно; кожа была слегка влажной, и кончик носа блестел, отражая свет ламп. — Нужна помощь с выбором «потенциальной жизни»? — А у вас есть профессиональный совет? Юнги засмеялся. Это был удивительный смех. Рисуя улыбку, Чимин не знал, что она будет звучать так насыщенно. Юнги подошёл ближе. Анатомия его красоты отпечаталась на снимках воображения. — Мне кажется, каланхоэ будет удачным выбором для натюрмортов. — Он потянулся вперёд и взял с подставки горшок с розовыми цветами. — Правда сейчас последний месяц его цветения. Скоро уснёт до следующей зимы. Чимин смотрел на Юнги во время разговора. Запоминал, наслаждался, знал, что скоро всё исчезнет. Вдруг ему стало стыдно, и он выпалил, потупив взгляд: — Спасибо. «Спасибо за то, что позволили взять немного вашей красоты. Я обещаю вернуть со временем». — Рад помочь, — улыбнулся Юнги. Чимин поджал губы, пристыженный чужой доброжелательностью, и скрылся. Вечером он в спокойной обстановке принялся за рисунок носа. Отрисовал кончик, обозначил форму крыльев. Держать картину в голове куда проще, когда видишь человека перед собой, но с удалением во времени черты размываются, оставляя в памяти лишь акварельное пятно. — Что это ты делаешь? — спросил как-то Чонгук, заметив увлечённость Чимина. — Тренируюсь в узнаваемости. Как думаешь, похоже, что это все эти губы принадлежат одному человеку? Чонгук в ужасе распахнул глаза. — Зачем одному человеку столько губ? — Пак ударил его скетчбуком по голове. — Ай! Да похоже, похоже. Пусть они принадлежат не очень красивому, но всё же одному человеку. Чимин возмутился и ударил ещё раз. — Это очень красивые губы! Идеальное соотношение полноты верхней и нижней частей, чувственная форма. А улыбка? Ты видел эту улыбку? — Он ткнул пальцем в крайний эскиз. — Разве это не самая трогательная улыбка на свете? Чонгук усмехнулся, выразительно глянув из-под нахмуренных бровей. — Пожалуйста, не говори, что влюбился в образ, который сам же придумал. — Чимин замолчал. Смущённо отвернулся, и Чонгук неверно истолковал его реакцию. — Хён, мне кажется, ты одинок. Чимин фыркнул пренебрежительно. Вот ещё глупости! Он не одинок — всего лишь творческая душа, тянущая за собой багаж сентиментальной привязанности. Да и откуда Чонгуку знать, что у нарисованных черт есть владелец? Его выводы ошибочны. Этим Чимин себя и успокаивает.

***Глаза***

На неопределённый срок ему пришлось отказаться от посещения цветочного магазина. На учёбе случился завал, а сменщица в кофейне ушла на больничный. Из-за лишних смен и большого числа учебных набросков работа над портретом была временно приостановлена. Он стирал капли сливок со стола, когда кто-то подошёл на кассу. Чимин бросил тряпку в раковину, поднял взгляд и тихо ахнул. Перед ним стоял Мин Юнги. — О! Художник из цветочного. Их удивление было взаимным. Чимин растерялся, поправил ворот рубашки и подошёл ближе. Выпалил: — Добро пожаловать. Юнги улыбнулся в свойственной ему манере. Опустил взгляд, рассмотрел бейдж, закреплённый на кармашке, спросил: — Значит, Чимин? Глаза у него блестели. Чимин не был любителем зрительных контактов, боялся их, как огня, каждый раз обжигаясь при встрече. Но с Юнги всё было иначе. Его глаза сияли, они просили доверия и обещали взамен подарить чувство комфорта. В таких глазах хотелось не гореть, а плавать, запоминая водные оттенки на языке Пантон; в них озорство, нежность, ускользающий след весны. А ещё вопрос. Чимин пришёл в себя и неловко откликнулся: — А? — Мне бы кофе, — мягко повторил Юнги. Волна фантазии прибила к берегу. Пак кивнул, выслушал заказ и принялся за работу. Это везение, благосклонность, одобрение самой вселенной. Как говорится: «Если гора не идёт к Магомету…». Он закончил с напитком и принёс Юнги, чтобы в последний раз рассмотреть два чёрных озера. Наблюдал, как трепещут ресницы, обрамляющие лисий разрез, увяз без стеснения. Почему это должно иметь конец? Почему бы столь чудесному мгновению не жить вечность? — Спасибо. Чимин хочет ещё секунду. Всего секунду. — Хорошего дня. Юнги поднимает стакан, словно бокал с шампанским, и салютует, аккуратно отступая. Тянет момент, будто всё понимает, позволяет ему прожить три лишних шага, а затем отворачивается и исчезает за поворотом. Чимин начинает дышать лишь спустя секунду, когда осознаёт, что невидимые путы больше его не держат. На обеде он достал блокнот и под любимую песню снова принялся рисовать. Возможно, ему придётся ещё раз вернуться в цветочный, чтобы увидеть больше. Возможно, он просто ищет причины всё повторить. Это всегда так ощущается, или между ними возникло исключение? Взгляд, в котором теплился уют. Подумать только, он был уверен, что пресловутое вдохновение отпустило. Подобно отливу, опустошающему берега после предшествующего захвата. Но стоило Юнги повторно проникнуть в расклад будней, как всё началось заново. Кажется, это добровольный плен.

***Портрет***

Чимин смотрел на жасмин и каланхоэ, выстукивая мизинцем ритм песни на щеке. Верхняя губа дрожала, когда он слишком усердствовал и бил мимо цели. Чем он хуже тех, кто ищет фотографии кумиров и заполняет ими память телефона? Восхищаться издалека, не трогать, поклоняться молчаливо — разве это грешно? Уж лучше так, чем боготворить образ и безответно влюбляться, изнывая от сокрушительных чувств. Чимин считает Юнги до одури красивым. Возможно, ещё обаятельным (умение расположить к себе улыбкой — редкий навык). Но на том всё и заканчивается. Больше причин для трепета нет. Так почему же он себя изводит? Почему обвиняет в предрассудках и судит за желание превозносить красоту? Чимин вырвал готовый портрет и спрятал в ежедневнике. Слишком много сил потрачено, чтобы не наслаждаться результатом. Он строг к себе, но ничего с этим поделать не может. Чимин переключил песню и отправился знакомым маршрутом. Юнги обсуждал с покупателями детали будущего букета. Пак стоял в стороне и любовался. Он будет скучать, но больше всего не по красоте, пленившей сердце с первой встречи, а по улыбке — яркой и соблазнительной, — что была способна убедить во взаимности чувств. Это хорошо, что Юнги занят. Не придётся ему врать, за вымышленными деталями скрывая сияющий на щеках стыд. Ведь всё дело в нём. Чимин слишком высокого мнения о Юнги. Восхищается и хочет верить, что хён никогда не опустится до пустого обожания, основанного ни на чём; не сделает то, что он сделал. Чимин прикрепил рисунок к доске прямо под «Цветущими ветками миндаля» и покинул магазин. Он возвращает портрет, потому что тот не принадлежит ему, как не принадлежат сотни взглядов и улыбок, что были украдены подпольно. Все они жили ни для кого и должны были умереть так же: в псевдо-пустоте ненастоящего восхищения. Вернуть портрет — единственный верный поступок. И Чимин на него решается.

***Цветение миндаля***

Он скучал на работе, гоняя по столу одноразовый стакан. Редко кто приходил в кофейню после семи вечера, потому особых причин ждать посетителей не было. Пак решил убить время за приборкой, взялся за тряпку, но, стоило ему отвернуться, как металлический звон оповестил о прибытии гостя. — Привет. — Этот голос он бы узнал из тысячи. Чимин обернулся, чтобы подтвердить догадку: это был Юнги. Опять Юнги. Сердцебиение ускорилось, а душа сжалась до размеров паники. — Что-то тебя давно не видно в нашем магазине. Он сиял одной из тех улыбок, что была увековечена на развороте скетчбука. Чимин открыл рот, но не сразу нашёлся с ответом. — Закончил программу с натюрмортами. — И что проходите теперь? Портреты? Чимин неуверенно выдохнул: «А?». Потребовалась секунда, чтобы всё осознать. Он видел. Ах, разумеется, он видел. Зачем были сомнения? Но как ему удалось так быстро угадать авторство? Или это было нетрудно? Ведь только Чимин ходил со скетчбуком в руках и распространялся о художественных навыках. — Да нет. Теперь занимаюсь перспективой, — отшутился он в ответ. Юнги склонил голову на бок и дёрнул бровью: «Серьёзно?». Чимин перестал дышать в ожидании приговора, но, даже если хён собирался упрекнуть, он не успел, так как в кофейню зашёл ещё один посетитель. Как обычно: то никого, то все разом. Юнги забыл о личном интересе и ускорил диалог: — Можно американо? Чимин с радостью сбежал к эспрессо-машине. Зачем он пришёл? Зачем упомянул рисунок и намекнул, что обо всём догадался? Неужели… Нет, Чимин запрещает себе даже думать о таком. Юнги не мог скучать, не мог пожелать повторной встречи. Ему просто нравится здешний кофе, причём нравится так сильно, что он пришёл выпить его в восемь вечера. Чимин потянулся за стаканом и тяжело вздохнул; провёл пальцем по шершавой бумаге, задумался: а что если написать свой номер? Он сморгнул наваждение и тут же отправил идею на свалку. Так глупо надеяться, что кому-то это может быть интересно. Ведь всё дело в нём. Чимин слишком высокого мнения о Юнги. Хён никогда не опустится до пустого обожания, основанного ни на чём. Верно? Он вернулся за кассу и отдал напиток, пожелав хорошего вечера. — И тебе, Чимин-и. Юнги подмигнул и, в последний раз улыбнувшись, отправился на выход. Пойманный врасплох, Пак умудрился пропустить весь следующий заказ. Он доживает смену в судорожном смятении. Вспоминает лукавый взгляд, крутит в голове слова на повторе, ничего не понимает. Попрощавшись с коллегами, Чимин закидывает сумку на плечо и спешит очутиться дома. Ему нужны одеяло и отдых — срочно! Он открывает дверь кофейни, пробуждает музыку ветра и, переступив порог, неожиданно замирает; чувствует, как улица заползает в волосы. Что-то не так, что-то изменилось. Чимин делает шаг назад, медленно закрывает дверь и крутит головой в поисках улики — находит. Справа от него, на доске объявлений, висит нарисованный им портрет. Тот самый, что он оставил в цветочном. Чимин двигает магниты и в нижнем углу рисунка находит телефон. Ведь всё дело в нём. Юнги никогда не опустится до пустого обожания, основанного ни на чём; не сделает то, что он сделал. Так? Покидая кофейню, Чимин отчего-то смеётся.