Повод

      СССР готов признать, что болен. Его иммунитет, непрогибаемый самыми прилипчивыми вирусами, не был способен совладать с одной очень странной бессимптомной болезнью. Иначе назвать желание целовать партнера при любом появлении нельзя. И, как это бывает в его случае при любой болячке, Союз показательно игнорировал потребности организма.       Чтобы целовать Рейха — нужен повод. И причем довольно особый, какой-то обусловленный традицией приличных отношений или признанный где-то на конференции по проявлению любви. Поэтому те случаи, когда такой повод находится, СССР держится за него довольно долго, чем еще сильнее обостряет нетерпение до следующего.       Может быть, стоило бы придумать новые. Кроме утреннего, вечернего, перед уходом, с приходом. Но если бы СССР и попытался, то в список вошли бы ежечасные, ежеминутные и, возможно, «между-ночные». По крайней мере, спал Рейх крепко. Это была пытка. Расслабленный, в расстоянии, откуда ощутимо теплое дыхание. Слишком открытый, чтобы не поддаться и украсть малый поцелуй с губ.       Хотя он никогда не слышал, что немец против.       Наоборот, Рейх с удивительной (для СССР) податливостью льнул на уж очевидно задержанные ласки. Хотя после каждой возникала мысль, что ему этого не хотелось. Союз не знал, откуда такие мысли, была ли причина в самооценке и личной неуверенности. Так или иначе целовать хотелось, но без оснований запрещалось, а проблема росла. Русский считал чудом то, как их отношения выстраивались год из обломков того, что осталось от сердец. Как-то уж больно идеально кривые края одного сливались с осколком второго. И проблемы проходили не всегда за счет анализа и тяжелых выводов, а из-за бытовых привычек партнера.       Таким образом предсмертный цвет кожи Рейха порозовел на два тона, когда его начали вытаскивать гулять, потребность компульсивного порядка и чистоты не стояла больше на первом месте, его по-правильному занял Рейх сам, а на втором заслуженно находился Союз. СССР перестал забывать о здоровье, ведь партнер по счастливому стечению обстоятельств работал в местной клинике, куда теперь хотелось наведоваться чаще. Точно не чтобы воровать время у одного близкого сердцу работника.       Но даже следя за физической стороной, на моральное состояние еще глухо откликались с надобностью помочь.       Интимная сторона отношений никогда не поддвергалась критике. Но после всего легче не становилось, сколько меток на теле не осталось, и как бы сильно ни были искусаны краснеющие губы, разрешенного казалось так мало. Хотелось не только гладить изогнутую спину, игриво перебирать темные пряди волос, но, может, еще немного потянуть момент. В висок, лоб, переносицу, щеку, завершающе накрыть губы и наконец почувствовать себя безнадежно влюбленным.       Тяжело сказать, что останавливало каждый раз. Не было и повода усомниться в ответных чувствах, разве что голова сама выдумывала нереальные ситуации, где немец мог оттолкнуть, разочароваться, осуждающе посмотреть. Но он кажется принимал абсолютно всё, связанное с СССР, все изъяны, казавшиеся раньше причиной, по которой в отношения ему вступать запрещено. Союзу всё еще стыдно за свое поведение в начале знакомства. Рейх делал вид, что не помнит.

***

      Тогда был чертовски плохой день. Один из тех, что когда заканчивается, можно прыгать под поезд — выживешь, ведь вся неудача осталась в предыдущем. СССР не верил, что с ним могло произойти что-то подобное. Но он сломал ногу. И это было не самым худшим в происходящих событиях нескольких часов. Больно, конечно, но не так ужасающе, как сидеть в приемном коридоре средь людей, собравших весь набор раздражающих качеств. Шумные дети, напряженно громко раговаривающие по телефону люди без чувства такта, невротики, не отключающие звук на телефоне, когда набирают очередное сообщение, гомон врачей с этажа ниже и выше, неизвестная очередь, казавшаяся способная только увеличиваться. К какофонии из шумов добавлялось кряхтящее радио с расслабляющей музыкой. Союзу пришлось задуматься, что из хирургического отделения он прямиком направится к психиатру.       И врачи носились, не давая четких ответов, сколько СССР еще искупать грехи в этом аду. Похоже все были очень заняты. Настолько, что вскоре выловить хотя бы один белый халат в поле зрения становилось затруднительно. Нервы давали заднюю, цепляясь взглядом за наконец-то появившегося кого-то близко напоминающего сотрудника больницы.       — Эй, ты! — СССР уже не щедрился на правила приличия, ситуация накалилась до того, что на языке вертелись слова и похуже. — Подойди сюда, уже кто-нибудь!       Незнакомец не выразился ответной колкостью, будто вокруг него царило непоколебимое спокойствие и стальная выдержка и опыт в общении с буйными людьми. Не сейчас, но потом, СССР будет очень стыдно за то, что посмел говорить так с невиновным в происходящем человеком.       — Я не думаю, что могу вам чем-то помочь, — отозвался он как-то досадно, будто искренне собирался.       — Как и любой находящийся здесь! Послушай, я бы с удовольствием ушел домой, если бы мог, каждая секунда здесь делает выше шансы к этому прибегнуть. Но я плачу медстраховку, которая должна оправдывать свою стоимость, — Союз вскинул руками, его определенно внимательно слушали. — Серьезно, неужели ни одного врача в этой долбанной клинике не волнуют живые пациенты?       — Лично меня — нет, — с усмешкой проговорил всё еще, на удивление, слушавший собеседник. Своим ответом выбесивший окончательно. — Но за вас я беспокоюсь. Вам к травматологу?       — Наверное? — подрастерял уже уверенность Союз из-за пленяюще уравновешенного голоса. Будто человеку перед ним суждено было работать с людьми. — А вы случайно не он? — уже в более трезвом рассуждении русский вернул рамки приличия.       — К счастью, даже не близко, — посмеявшись в кулак, он ушел без каких-либо ответов.       «Даже не близко» разочарованно прозвучало в голове еще раз. Значит, они снова не встретятся. СССР не намерен после всего опыта возвращаться сюда, уж точно не затем, чтобы попасть к… А кто же он был? И как его зовут? Всё это перекрывало раннее мучавшее ожидание, интерес к персоне с зачаровывающим как ручей голосом и голубыми, цвета ледяного озера, глазами. Может недолгий разговор с ним мог бы чуть унять боль и придать сил потерпеть весь гомон вокруг еще несколько часов, если бы это означало встретиться с ним. Странно, что из всего, за что можно было зацепиться, развеяв скуку, СССР выбрал обрисовывать в голове человека, знакомого от силы три минуты.       «Но за вас я беспокоюсь.»       С каким подтекстом это было сказано. Жалость? Отвращение? Осуждение? Впервые Союз готов поклясться, что не почувствовал в словах такого отношения. Выявлялись нотки сочувствия и… флирта. СССР напрягся так, что заныла травмированная конечность, но не дал щекам вспыхнуть, а лицу выдать смесь странных чувств.       — Какой я идиот, — выдохнул бесшумно СССР, прокручивая в голове то, как обратился к нему в первый раз. Вот и запоздалый стыд.

***

      Союз всегда держал слово. Особенно то, которое давал самому себе. Это было кредо, данное с рождения: никогда не предавать себя. Но один случай пошатнул извечные принципы, и вот СССР, обещавший не появляться вблизи данной больницы, стоял у ее порога. Подстегнутый мыслью, что его обязательно должна ударить молния за этот поступок, а душа отправиться в Ад. Но он атеист, а его персонально названный ад находился в шаге. И он заявлялся к Сатане с букетом цветов и бутылкой мартини. Хотя цветы предназначались лечившей его милой девушке, прибежавшей с кучкой санитаров на просьбу небезызвестного врача-с-красивым-голосом, а вот алкоголь… Пока не решил. Если найдет того самого, напьется для храбрости, не найдет — от горя.       Найти девушку-травматолога было несложно, а вот намеком расспросить о том человеке оказалось задачей труднее, что в голову лезли мысли сломать вторую ногу ради одного тысячного процента дежавю. И описать хочется, что он как сошедший ангел смерти, бледный словно мрамор, и улыбается, будто в последний раз предстает перед человеком. Наверное, когда целует, может нечаянно съесть душу. СССР сдержанно говорит о темных волосах, росте (ему очень льстила эта разница в полголовы между ними), манере щурить глаза, будто плохо видел. И всё было хорошо, первое время девушка напротив кивала, будто понимала, о ком рассуждает русский.       Но потом Союз спросил, как к этому врачу записаться, и ее одолел ступор.       — Боюсь, что я не могу припомнить хоть кого-то с таким набором… качеств. Кое-кто есть, но он точно не тот, кто вам нужен, — она раздосадованно пожимает плечами, а СССР тяжело хмурит брови, не думая настаивать подумать еще.       Выходя из кабинета, бутылка всё еще напоминающе тянет руку вниз, как и сердце. Вот так данный день начинал переплевывать тот самый, как казалось, самый худший.       Мимо слоняющейся толпы Союз выглядел еще более больным, чем был пару месяцев назад. Странно, что одна неловкая встреча потрясла до того, что каждый день был наполнен ожиданием, будто тот врач войдет в палату, спросит про самочувствие, назовет свое имя. «Даже не близко» напоминал себе СССР, что тот никак не связан с его отделением, и ждать его смысла нет. А всё равно не переставал, оглядываясь на раскрывавшуюся иногда дверь. Чтобы не думать, хотелось превратить того человека в выдумку. Не было его, никто не говорил Союзу о том, что волнуется за него, никто не звал медбратьев, никто не улыбался ему и не пытался помочь.       И этот день был идеальным, чтобы удостовериться в выдумке того прекрасного образа. Если бы не напугавший до мурашек тот-самый голос, ничуть не забытый со временем.       — С вами случилось что-то серьезное? — очень обеспокоенно задал вопрос обладатель, введя Союза в тупик от нереалистичности совпадения и ничем не подкрепленного вопроса, от чего русский нервно отрицательно мотнул головой. — Тогда я удивлен вашим нахождением здесь. Учитывая, с какой страстью вы хотели покинуть клинику…       — Я… Эм, — слова провалились в памяти, он даже не готовился. А теперь, наверное, что-то серьезное случится прямо в эту минуту, если человек перед ним не перестанет так испепеляюще выжидать ответ. — Вы мне помогли в тот раз.       — Если бы я не вмешался, вы бы пошли домой и навредили себе сильнее. Я сопоставил последствия, — снова этот пронзительный смех, отправляющий на тот свет. — Ну, что ж, здоровья вам.       — Подождите, — Союз выставил руку перед собой, собираясь с мыслями. Тогда идея сама пришла по логическим нейронным связям. — Я, мне, нужно записаться к вам на прием. Когда у вас открыта запись?       Человек не снимал с лица довольной улыбки, но от вопроса впал в похожий ступор, кой был раннее у девушки-травматолога.       — Боюсь, это невозможно.       — Что? Но мне очень нужно. На любую дату. Может, в частном порядке? Это можно сделать платной процедурой? — хватаясь за последний шанс, Союз вызывал у врача только нежную расстерянность.       — Ну… — он оценивающе осмотрел СССР, раздумывая о чем-то своем «врачебном». — Через лет сорок семь… Могу и вас принять.       СССР отчаянно всматривался в ставшее серьезным лицо врача в поисках намека на своеобразную шутку. Но это больше походило на тяжелый и бесповоротный отказ и нежелание больше видеться. Число, конечно, странно выбрано, но суть была не в этом. Помрачнев, Союз кивнул, думая, что даже сломать обе ноги — не прокатит.       — Но если вам к спеху, — просияв привычным прищуренным взглядом, человек вынул мобильный, просматривая календарь. — То мы можем встретиться в среду после полудня. Я люблю альстромерии и итальянскую кухню. Но для начала можем просто погулять. Сорок девять пятнадцать…       СССР уже мало разбирал происходящее, судорожно записывая диктованный номер. Непонятно, о каких астрономических кухнях в Италии говорил тот, но это не столь важно, русский был готов изучить о них абсолютно всё, если собеседнику это интересно. Застыв несколько секунд в паузе, СССР держал палец над клавиатурой с алфавитом.       — Рейх, — мягко скользнуло с губ, щекотнуло по голове, приятно отозвалось в сердце, и вывелось на экране смартфона. — Не забудь мне написать.       — Не забуду, — тихо проговорил под нос СССР, уловив то, что Рейх собирался скрыться вновь по своим делам. — Один вопрос… Кем вы…ты работаешь здесь?       Немец оборачивается еще на полминуты и удивленно моргает, будто говорил об этом пару минут назад.       — Я патологоанатом.       Союза накрывает тот же ступор, что пронзал девушку-травматолога, Рейха, а теперь и его, понимающего все изречения, и даже сопоставляя с нечаянно замеченным фактом, как сладко от Рейха пахнет парфюмом, отчего трудно догадаться, что он работает с трупами. Непременно, Союз скажет об этом на первом свидании, за что получит еще один повод умереть от стыда. Живые не пахнут мертвыми.

***

      Влюбиться в Рейха несложно. Что можно еще говорить, когда для этого хватило трех минут. Любить Рейха сложно, ведь нужно принимать любовь в ответ. Как и ожидалось, с первым поцелуем немец забрал всю душу. Точнее, ему позволили ее забрать.       И каждый следующий раз казался последним, будто поцелуям есть лимит, отведенный где-то подсознательно. И закончившись — смерть. Но так было раньше. Сейчас Союз чувствует, что умрет, если не восполнит весь недостаток. Рейх вертится у плиты, после работы, не мешает Союзу закончить свою смену дистанционно, но ему уже так не хочется сидеть над этим файлом, что сохраняет то, что есть, отвлекаясь на шипящий звук масла на сковороде, острый запах мяса. В кухне теплый приглушенный свет, совсем не такой, как в рабочем помещении немца, где ледяного света лампы будто повесились.       — Ты уже закончил? — не поворачиваясь, уточняет Рейх, демонстрируя свой великолепный слух. За столько лет в мертвой тишине грех не натренироваться.       — Да, — тихо врет СССР, но для себя, честно, закончил, а вот для работодателя нет. Осторожно обхватывает за талию, спускаясь подбородком на плечо, снова вспоминая о прекрасной разнице в росте. — Зачем ты готовишь? Ты же работал сегодня.       — Ты тоже работал, — непонимающе и по-бытовому говорит немец, приподнимая крышку сковороды для внеплановой проверки.       — Я имел в виду, что ты не обязан. Если, например, хочешь отдохнуть и ничего не делать-       — СССР, — упрекающе ласково перебивает Рейх и вздыхает, как не в первый раз. — Сегодня я препарировал утопленника. И пока шло вскрытие вздувшихся легких, я мечтал о том, что приду домой и сделаю желудки в остро-сладком соусе на пару, выпью белого вина, а мой муж не будет мне в этом мешать, — хоть этот неофициальный титул не был закреплен, но немец как-то сразу начал позиционировать их отношения узаконенными.       Немец привычно сощурился, укоризненно повернувшись лицом к партнеру. И невозможно было смотреть на эту складку на переносице от хмурых бровей. СССР подумал, что готов занять место того утопленника, если это надо, чтобы разгладить ее, вернуть спокойствие, хоть напущенная возмущенность всего лишь форма заигрываний. Не отпуская, Союз склонился к переносице, целуя, подобно покойника, очень символично. Неясно, чего он ждал, но был напуган, что за лишний поцелуй разорвется контракт с высшими силами, Рейх исчезнет, поэтому прижал его немного сильнее.       Эффект был обратный, немец выдохнул, возвращаясь в истинную уравновешенную форму. К слову, это действительно был некоторый образ, не совмещающий в себе реальных эмоций. Союз, не расслышав грома небес и не увидев разрушающейся земли, оставил более смелый поцелуй на уголке глаза, спускаясь к уху, обдав дыханием за ним. Еще подождал, вдруг кара запаздывала, но всё шло гладко, почти пугая обыденностью. Разве что Рейх чуть вздрогнул от последующего прикосновения губ к шее.       — Извини, — почти отсраняется русский, ловя вопросительный хмык. — Не хотел тебя отвлекать этим всем.       — Ты не отвлекаешь, — либо Рейх как никогда играл из себя непонимающего, либо его умение вскрывать эмоции (и не только их) сейчас не срабатывало. — Продолжай, мне нравится, — снова лисий прищур, уставленный в почти завершенное блюдо.       — Просто так?       — Да. Почему нет?       Действительно. Пока СССР изводит себя тем, чтобы лишний раз не сделать лишних движений, Рейх свободно предлагает избавиться от всех переживаний, ни о чем не думать, и просто поступать, как хочется. Звучало очень сказочно.       — Нужен… какой-то предлог, — вскидывает плечами Союз, чтобы немного объяснить свою позицию. — Повод.       — У тебя нет повода? — совсем опечаленно спрашивает немец, чем вызывает неподдельный шок.       Он серьезно это спрашивает? Есть ли у СССР повод? Он был уверен до последнего, что его не было. До этого вопроса. Какая могла быть причина, чтобы проявлять все знаки внимания, застрявшие между глубоким сердечным порывом и мышцами, исполняющими приказы. И, вроде, вот он, ответ вертится на языке, а выразить его не получается. Хочется и смеяться, и плакать, а потом шептать-шептать о любви, между шепотом прерываясь на бесконечные поцелуи. Такой лиричный повод. Любовь.       — Какой же я… Я сейчас умру на месте за свою тупость.       — Моя смена закончилась в восемь, подожди до завтра, — рабочим голосом просит Рейх, получая укол в бок, почти вынудивший развернуться. — А что?! Иначе мне придется работать на кухонном столе.       — Не получится, он выдерживает только тебя, — многозначительно тихо говорит СССР в сторону, задерживаясь на рассмотрении полупрозрачных серых штор.       Союзу, конечно, суждено оказаться на медицинском столе, отдав свое тело науке. Но это будет после смерти. А живой он продал душу, отдал тело и подарил сердце тому, кто точно профессионально знает, как с ними обращаться.       Прекрасная причина, чтобы жить.