Сказка о Малфое

Он опять выжил. Чему, впрочем, удивляться не приходилось. Они не позволят ему умереть, пока живы сами. Потому что он сейчас для них — весь мир. А может, и несколько сразу: мир, который они потеряли — теперь уже навсегда; мир, который они мечтали уничтожить; мир, который воплощал собой войну. И наверняка что-то еще… Почему-то для многих неглупых, взрослых, ответственных людей свет сходился клином именно на нем. На Гарри Поттере. Он невольно вздохнул чуть глубже, чем следовало, и тут же задохнулся от радостно хлынувшей боли, которая, казалось, только и дожидалась его промаха, чтобы вырваться из засады. Гарри, спохватившись, затих, почти перестав дышать, но попытка была бесполезной, он знал это по опыту. Обычно, если он не дергался, если вел себя смирно достаточно долго, тело довольно быстро приходило в норму — в ту относительную норму, которую он установил для себя путем долгих экспериментов. Не приходилось сомневаться, что каждый раз в него либо вливают Восстанавливающее зелье, либо применяют соответствующие заклинания, а может быть, и то, и другое вместе или что-то еще — Гарри не слишком хорошо разбирался в лечебной магии. Но сейчас было уже поздно смирять дыхание — растревоженная боль проснулась и жадно вгрызлась своими многочисленными крошечными зубками в переломанные пальцы, в переломанные ребра, хлынула жидким огнем в закрытые глаза, забилась в сорванное горло кирпичной крошкой. Теперь оставалось только терпеть и ждать. Ждать и привыкать, привыкать осторожно, постепенно, прислушиваясь к себе — вот чуть-чуть легче стало глазам, вот он уже может вдохнуть как следует, вот услышалась душная камерная тишина. И настанет момент — он настает всегда, — когда боль снизится до допустимого предела. У него был высокий болевой порог. У него всегда был чертовски высокий болевой порог. Сначала Гарри считал дни. Нет, сначала он злился, и исходил ненавистью, и рыдал без слез в бессильной ярости, и боялся — до остановки сердца боялся лязга тяжелой двери, который означал — за ним пришли. За ним опять пришли. В те дни, когда он еще мог о чем-то думать, Гарри думал, что три Непростительных — это слишком мало. Или слишком много. Или вообще неправильно. Что такое Авада? Просто смерть. А что такое Фламмаре? Маленький и удобный огонек. Можно разжечь его между пальцами, можно под мышкой, можно аккуратно подпалить мочку… В первый раз очнувшись в камере, Гарри плакал навзрыд, вытягивая перед собой ходуном ходящую руку с растопыренными обожженными пальцами, и ненавидел — совершенно одинаково — как МакНейра, направлявшего на него палочку, так и неизвестного мага, придумавшего некогда это простенькое заклинание. Позднее — через месяц или больше — он уже не плакал; свешивая с колен рефлекторно вздрагивавшие руки, он думал, что, если останется жив, то никогда не сможет спокойно слышать это Фламмаре. Теперь же он больше не отделял запах паленой плоти — собственной паленой плоти — от других запахов камеры: он занял в ней свое место, как и Гарри занял свое. Они трое — Гарри, камера и ее запах — теперь сроднились и стали почти одним целым. Они стали гармоничны друг другу — думал Гарри, когда находил силы и желание думать. И еще боль. Через некоторое время боль тоже нашла свое место в его жизни. С болью они заключили долгосрочное перемирие. Тогда он и начал считать дни, вытягивая нитки из мантии. Мантия служила ему здесь одеялом, подушкой, диваном, полотенцем, носовым платком, а теперь еще и календарем. Камера его была совсем не такой, как описывают тюремные застенки в книгах, — в ней не было окна, только постоянный неяркий свет где-то под потолком; не было плесени, пыли, паутины; не было и самих пауков, мышей и крыс. В ней вообще не было ничего и никого: только тяжелая дверь с отверстием для кормежки узников, шерстяная тряпка, когда-то бывшая пледом, и Гарри. И понятного назначения дырка в углу. Образец минимализма. Даже попытаться процарапать черту на стене было нечем. Гарри вытягивал нитки из мантии, рвал их на дюймовые кусочки и раскладывал в дальнем углу. Каждые семь связывал узелком. У него было девять готовых узелков, когда он бросил это занятие. Когда он понял, что его не найдут. Вот так вот просто — не найдут. Если за два с лишним месяца аврорат, Орден и Министерство не смогли ничего сделать, ждать уже нечего. Тогда ему захотелось умереть. Он избрал обычный путь заключенного: два дня не притрагивался к пище. Это было нетрудно: он действительно не хотел есть. На третий день МакНейр с помощью старого доброго Империо вернул ему аппетит. Гарри не смог сопротивляться чудовищной силе чужого ментального давления — он был слишком слаб. А однажды он попытался разозлить Нотта в надежде на Аваду. Этого не следовало делать. Уже к концу второго часа, увидев в секундном просветлении свою руку, распухшие и окровавленные пальцы которой изгибались под немыслимыми углами, напоминая щупальца актинии, Гарри понял, что его попытка была большой ошибкой. Они не позволят ему умереть. Потому что существует и обратная связь. Они живы, пока жив он. Ненависть, разочарование, злость, страх — все это воплощалось в нем, он был символом, объектом эмоций, аналогом думосброса для чувств, которые уже не помещались в их искореженных душах. Он был медиумом, связывавшим их с прежней жизнью. Он был куклой для битья, позволявшей выпустить пар. Он был Гарри Поттером — и этого было достаточно. Теперь он думал, что, наверное, не так уж хотел умереть. Существуют ведь всякие способы. Он слышал, что можно задушить себя, или просто перестать дышать, или остановить сердце. Или проглотить язык. Но он не верил, что это возможно. Вот перегрызть вены — пытался. Но не смог. Только прокусил, а рвануть как следует — сил не хватило. Или решимости? Или желания? Да и зубы шатались… Кровь бежала, но как-то лениво, устало; а потом пришел Нотт, от души наподдал ему — ногой, без всякой магии, и парой заклинаний залечил ранку. А больше Гарри попыток не делал. Надежда. Во всем была виновата эта чертова надежда, которая живет в каждом, но к гриффиндорцам она, похоже, приколочена десятидюймовыми гвоздями. Такими же, какими были пробиты его ладони в тот раз, когда Нотт оказался совсем не в настроении. Раны затянулись, остались впадинки, как ямки под коленками Джинни, но ладони теперь работают плохо, медленно. Теперь бы он, наверное, не смог удержать палочку, как держал ее тогда, на кладбище. Джинни. Ей, наверное, плохо без него. Он сочувствовал ей, когда мог. Раньше он часто думал о ней — чтобы отвлечься от боли. Но боль была настойчива, и она была рядом, а Джинни далеко. И боль победила. Но в последнее время он снова думал о Джинни, — с тех пор, как надежда снова заявила свои права на его будущее. С тех пор, как однажды он пришел в себя чуть раньше обычного. Не от боли, не от грохота двери, не от невыносимой обиды, иногда накатывавшей во сне — почему, за что, он же справился, он же победил? Нет, просто он вдруг понял. Это понимание оказалось настолько ошеломляющим, что заставило его придти в сознание и открыть глаза. И в никогда не гаснущем мертвенно-желтом свете своей камеры он увидел, как подмигнула ему голубоглазая и вертлявая надежда. Они не расслабились, нет. Напротив, все они жутко нервничали — каждый по-своему — и были на взводе. Их голубоглазая надежда умерла вместе с Лордом от поттеровской Авады. Поэтому Гарри на скорую смерть рассчитывать не приходилось. Он давно бы мог понять, что все это — резкая деловитость МакНейра, изобретательное сумасшествие Нотта, будто занявшего место Беллатрикс Лейстрейндж, тяжелый взгляд и тяжелое молчание Долохова, блеск желтых глаз Фенрира, наиболее похожего на себя прежнего, в отличие от остальных, — все это было разными проявлениями одного и того же чувства. «Все кончено» — называлось это чувство. Безнадежность. Все они знали — их никогда не оставят в покое, их всегда будут искать, официально и неофициально; время от времени кого-то из них, прятавшегося и маскировавшегося не хуже прочих, будут ловить, судить в мрачном зале Визенгамота и одарять последним Поцелуем; или же Авада одного из тех, чьи родственники были убиты или замучены Пожирателями, сверкнет в глаза выслеженному короткой вспышкой. Иногда кто-нибудь из них не возвращался вовремя из очередной вылазки. Тогда они собирались вместе в большой зале и отыгрывались на единственном, кто был в их власти. На Поттере. И это доставляло им все меньше и меньше удовольствия. Нет, они не расслабились — они растягивали, как могли, свою агонию, и Поттер был просто способом не сорваться, не выхватить палочку где-нибудь на Диагон-аллее, бросая Непростительные так, будто сбрасываешь балласт с души; стать собой на короткий миг и погибнуть от чьей-нибудь Авады, прекратив — наконец прекратив — это существование, которое было трудно назвать жизнью. Но все-таки они цеплялись за него — обитая в старом макнейровском замке, таком старом, что не упоминался ни в одном официальном документе Министерства, находившемся в огромной антиаппарационной зоне, отделенном километрами скал и осыпей от магической и маггловской цивилизаций. Они цеплялись за это существование — без связи по каминной сети, без выхода за пределы защитной зоны, без эльфов, дров для камина и запаса свечей. Они не хотели умирать, зная, что проиграли бесповоротно, — очевидно, у них тоже была слабая тень надежды. И был Поттер — на случай, когда рука схватившей за горло тоски покажется вдруг высохшей рукой подлинного безумия. Когда Гарри понял это, он удивился тому, что понимание пришло так поздно. На самом деле он понял это давно, примерно на третьем десятке вытянутых из мантии ниток, — и забыл, потому что тогда ему не было нужно это знание. Еще он понял, что его тюремщиков занимают сейчас только собственные проблемы и что они давно перестали ожидать от своего пленника не только попытки побега, но и просто противодействия. Они сделали ошибку — они, совершенно не задумываясь, стали считать его положение столь же безвыходным, а настроение — столь же безнадежным, как и их собственное. Но, в отличие от них, Гарри было куда возвращаться. С тех пор, как он понял это — и кое-что еще, — он ждал только подходящего случая. День, второй, третий… Иногда у него случалось по нескольку дней перерыва. Иногда они выдергивали его из камеры ежедневно — тогда время сливалось в сплошную череду светлых периодов забытья и темных периодов пыток и боли. Но на этот раз МакНейр явился за ним только на четвертый день. Лязгнула дверь, и сердце Гарри замерло на секунду, и тут же забилось сильно и часто. Наверное, он никогда не привыкнет к этому звуку — звуку, извещающему о приглашении в новый круг ада. Кое-кто из последователей Лорда отличался большой изобретательностью… Шагая по коридору перед МакНейром, Гарри постарался успокоиться, насколько мог. Никто не обратил на него внимания, когда они вошли в залу. Игрушка — ей уделят внимание позже; пока же все прислушивались к торопливому разговору Долохова и Нотта. Нотт был в джинсах и теплой куртке, а на столике перед ним лежал потертый кожаный кошелек. Гарри прищурился, чтобы рассмотреть его — очки потерялись так давно, что он и не помнил, когда в последний раз они были на его носу; мышца под глазом тут же отозвалась болезненной вспышкой — она была повреждена еще с тех пор, когда кто-то — кажется, вон тот незнакомый маг, постоянно кусающий губы — практиковал на нем хирургически точную Сектумсемпру. Но Гарри было не до подобных мелочей — момент был именно тем, ожидаемым. Кошелек мог быть только порт-ключом; маггловская одежда Нотта говорила о том, что он отправляется туда, где есть люди — или возможность на них наткнуться. И некоторое время назад Гарри непроизвольно, какой-то частью сознания отметил, что Пожиратели уже не обращают внимания на то, что иногда порт-ключ оказывается в пределах досягаемости пленника. Не поднимая головы, исподлобья Гарри окинул взглядом собравшихся. Присутствовали не все и, самое главное, не было Фенрира — которого Гарри не без оснований опасался больше прочих; звериная реакция и чутье оборотня ничуть не притупились от вынужденного безделья. Но сегодня, возможно, было полнолуние. Так или иначе, ситуация представлялась просто идеальной. Сердце опять зачастило. Все зависело от нескольких секунд, от одного-единственного рывка. Гарри представлял его мысленно десятки раз, не доверяя собственному телу и раз за разом представляя, как он, ослабевший, не дотягивается до стола; как опорная нога подворачивается в самый ответственный момент; как он выдает свое нетерпение, и рука МакНейра опускается на его плечо, едва он начинает движение. Что будет после этого, он не хотел думать. Но тянуть далее не было смысла — с каждым днем шансы на то, что он сможет осуществить свой план, становились все призрачнее. Долохов и Нотт уже закончили явно раздражавшую обоих беседу; взгляды присутствовавших постепенно устремлялись на Гарри, а Нотт потянулся рукой к порт-ключу; и тогда Гарри сделал то, что задумал, так легко, что сам не мог впоследствии вспомнить, каким образом он в мгновение ока преодолел десяток футов, отделявших его от стола, и вцепился в порт-ключ одновременно с ПСом. Он помнил только ощущение потрепанной кожи под своими пальцами и головокружительный вихрь переноса. Он так и не узнал, как отреагировали Пожиратели на его отчаянный поступок — разразились криками или, ошеломленные, не могли выдавить ни слова; но он точно знал, что ему невероятно повезло; его рыжеволосая Фортуна опять улыбалась ему широко и солнечно.