В тысячный раз

      Шото теряется в догадках, третий это раз, десятый или тысячный для них двоих — мысли путаются, переживания становятся ну слишком незначительными (не то чтобы их было так мало) (не то чтобы Шото жаловался), голова пустеет (какой сегодня год, четверг?), когда Изуку рвано целует, не отрываясь, громко хлопает входной дверью и прислоняет к стене прихожей, давит сильно-сильно, со всех сторон, пока Шото дрожит мелко и хватается несмело за его плечи (может, седьмой раз).       — Запри, — коротко просит Шото и хватает с благодарностью воздух ртом (дышать при поцелуях можно, вопреки мифам в интернете, которые он изучал) (но не при поцелуях с Изуку) (вы вообще его видели? страх).       Изуку выдыхает такое же короткое «похуй», и Шото чувствует новый наплыв мурашек по спине: в моменты возбуждения от вежливого извечно и учтивого Изуку не остаётся ни следа, ни кусочка плоти, ни клеточки на теле, Изуку весь — кричащее раскованностью, развязностью нечто, существо, способное пожрать Шото полностью, даже если тот не позволит. А Шото позволит.       Шото сравнил его с чудовищем однажды и после не смог ходить три дня.       — Если завтра на практике Старатель заметит, как я передвигаю ногами, это будет твоя вина, — промычал еле разборчиво Шото, на что Изуку рассмеялся громко.       Вот же дьявол!       — Если у твоего отца возникнут вопросы, пусть обращается сразу ко мне, — Шото жмурится от ощущений, но слышит, как Изуку улыбается в поцелуи. — Распишу поминутно, что и как у нас с тобой происходит.       Господи, как же мокро и охренительно он целуется.       Шото вжимается в стену яростнее, пытается заземлиться пальцами, но Изуку только этого и надо: заставляет спуститься чуть ниже, согнув колени, чтобы ему не пришлось вставать на носки, тянется руками к шее, обхватывает и совсем не стесняется облизать-вылизать Шото всего, пока тому рассудок — и всё остальное — не откажет.       Может, вообще первый? Так терять голову от прикосновений каждый раз просто невозможно. Шото уже почти уверяется, что все их прошлые уединения ему привиделись в жарком сне, как Изуку причмокивает на уровне ключиц — нашёл свою любимую ямку между ними, а сейчас рычит что-то вроде «в каких позах и сколько раз в неделю, всё-ё распишу». Угрожает, значит.       Шото откидывает голову назад и гортанно воет. Перед глазами мелькают звёзды разноцветные.       Изуку уже лезет под рубашку (как хорошо, что Шото додумался не надевать чёрную водолазку с горлом сегодня) (её проблематично снимать) (когда Изуку настолько взбудоражен) своими горячими-мозолистыми-грубыми пальцами, и Шото бы с радостью перецеловал все шрамы на них, обсчитал бы все свои грехи перед господом, перед божеством неоспоримым, которое ему сейчас коленом меж ног давит, но он может только стонать на всю квартиру (их общую квартиру) (охуеть) и молиться, чтобы Изуку не схватил за шею, как любит делать, двумя ладонями, так, чтобы до боли, до трепета ресниц, до солнца взрывов, до потери сознания.       О, он уже это делает.       — Изуку-у, — скулит жалобно Шото (ах, по имени называешь, как привыкнуть), не в состоянии даже остановить руками, отстраниться, чтобы Изуку со своими покалываниями кислотных разрядов-молний в ухо не лез сладко-низким голосом, отчего надвое можно расколоться точно; по правой ноге Шото под штанами уже ползёт морозная корочка одной причуды, по левой — горячая-горячая, мокрая-мокрая как-же-узко-в-этих-дурацких-джинсах другой. Шото не дышит, понимая, что любое движение сейчас может привести равно как к его смерти, так и к рыданиям безостановочным от восторга.       Изуку, будто прочитав мысли, резко сжимает его член прямо через жёсткую ткань. Шото только ахает и закатывает глаза. Ноги подкашиваются быстро.       Боже блять.       — Ты… кончил? — тихо выдыхает Изуку, в раскрытых широко глазах отражается искренняя заинтересованность и — Шото узнает из миллиона других эмоций-красок, на какие Изуку способен только — похоть. Нечеловеческая, способная на убийство всего, что дышит, похоть. — От одного касания?       Шото не думает шевелить языком, потому что выдохся; нега расплывается по всему телу, наконец даруя освобождение, пусть и краткое. Он протяжно мычит и прикрывает глаза, чувствуя, как блаженство становится физически ощутимым и пачкает нижнее бельё и эти самые дурацкие джинсы. Изуку облизывает губы.       — К моей чести, это было намного больше, чем просто «одно» касание, — шепчет Шото угрюмо, не скрывает улыбки.       — Господи, как ты тогда не оргазмировал при нашем самом первом поцелуе? — Изуку снова смеётся, но низко, гораздо ниже, чем обычно, и это заводит как пиздец. — Мы же ещё в парке были, в общественном месте, мог бы предупредить, что такой чувствительный!       — Ну теперь ты знаешь, — Шото позволяет помочь себе встать и чуть не наваливается на Изуку всем весом, потому что сил нет. Вообще. Нисколько. Не-а. — Если честно, я тогда еле сдержался.       И снова смех. Ну точно сатана.       — Сколько раз мы бы это ни сделали, ты всё не можешь привыкнуть, — поражённо (и не без самодовольства) (а как иначе, когда партнёра до такого состояния доводишь) говорит Изуку; Шото всхлипывает, когда его берут под ягодицы, подсаживают и тащат к кровати — остаётся только обхватить ногами талию и зарыться в чужие родные курчавые волосы.       — Уж извини, но я просто не выдерживаю столько… столько.       Изуку нависает над ним и бесстыже лыбится своей самой привлекательной на свете улыбкой, от которой веснушки разбегаются. Шото плохо.       Изуку олицетворяет секс. Мокрый, потный, раскрасневшийся, тяжёлый, безудержно горячий, с этими своими сильными руками и боже-мой-широкими бёдрами, крепкой задницей и, сука, выносливостью такой, что любой обзавидуется. Шото сглатывает, пока Изуку откидывает прилипшие разноцветные пряди с его лица и осторожно, будто спрашивая разрешения, прижимается промежностью к бедру: в отличие от Шото, Изуку ещё не испытал конечного удовольствия.       Шото заламывает бровь: с чего вдруг такая нерешительность в движениях, он в опасности? Изуку хихикает, весь напоминая светило, обжечься нетрудно.       — Я с удовольствием займусь твоим просвещением.       Изменившуюся походку Шото на следующий день Старатель всё же заметил.