По делам рук твоих

Когда Петя проснулся, его руки сжимали руль едущей машины, а в соседнем кресле сидело остролицее чучело с кричащим ртом и растущими из глаз длинными иглами, ощетинившееся шипами, похожими на грубые, беспорядочные карандашные штрихи, целиком из ломаных линий, будто наэлектризованных, и в чудовищной рогатой короне чёрных волос. Он заорал как резаный, и глюк тут же исчез. Машина мчала за сотню, в салоне громыхала музыка. Сердце вылетало из груди, и трещала голова. Петя снизил скорость до восьмидесяти и скрутил громкость, затыкая тарахтящего Моргена. Десятиполосная магистраль. Судя по указателям, это был МКАД. Нескончаемые потоки машин в обе стороны — вечерний час-пик? Снег хлопьями облеплял лобовое стекло, проносился косой стеной. Петя зашарил по карманам пальто в поисках телефона, обыскал своё и соседнее сидения, бардачок, торпедо — ничего. Дико сушило и начинало подташнивать. В памяти — полнейший провал. Как он здесь оказался, куда ехал, отчего его так накрыло — ни-хре-на. Петя забарабанил по экрану магнитолы и проложил маршрут до дома, пытаясь откопать хоть обрывки воспоминаний в своей мутной дырявой башке. Он помнил, что они закрыли дело и поехали в Secret Room. Что за дело? Чечены похитили сожительницу питерского бизнесмена, бывшего федерального судьи в Грозном. Так совпало (сюрприз, сюрприз), что организаторы оказались членами московского синдиката, которым в том числе заправляет Петин приятель Мага (и это сыграло ключевую роль, но некоторые тайны должны оставаться тайнами, даже для своих). С ними был Гоша. Да, Гошан был сто пудняк, потому что Петя никогда не мешал кокс с алкоголем и, к тому же, был за рулём, так что задача споить Грома легла на плечи Гоши. Так-то Игорь трезвенник, но кто ж откажется от дегустации халявных коктейлей в одном из топовых клубов Москвы? У питерского аж глаза горели. Гоша покатал его по центру, увешанному гирляндами и утыканному нарядными ярмарочными павильонами: и правильно — пускай хоть отвлечётся напоследок от конторской духоты и прокуренных обоссанных переходов, ларьков, барыжных подвальных точек, по которым они работали девяносто процентов времени Игоревой командировки. Кому город барыг, а кому город возможностей! Для Игорька Москва была похожа на сказочный мир, глянцево-холодный, неоново-пёстрый, шумный, быстрый, технологичный, как единая компьютерная система с курсирующими уберами и каршерингами, прокатными электросамокатами и электровеликами — зелёными, жёлтыми, оранжевыми, — курьерами с термосумками за спиной, похожими на жёлтые, зелёные, оранжевые и других цветов пиксели, бегающие по экрану в какой-нибудь мобильной игре. Даже воздух здесь был другой, не тот, что в Петербурге: здесь пахло дорогой жизнью и какой-то... свободой? Недостижимой и, по правде говоря, ненужной мечтой. Гром мог бы запросто получить в Москве и две, и три звёздочки на погоны, если бы захотел. К службе тот подходил маниакально, мог сутками пахать на одном кофеине и быстрых углеводах (то есть шаве. Ну а что? Комплексный обед, завёрнутый в лаваш). Где надо легко закрывал глаза на устав и при случае мог прикрыть перед начальством, если бы Петя попросил. Не ради личной выгоды, как большинство, а так. Нравилось Пете в нём это простодушие на грани бунтарства. Они сделаны из одного теста — он чувствовал. Чувствовал в нём реального мужика, злого, безбашенного тестостеронового демона. С такими можно разговаривать, без прелюдии, туманных намёков и прочей словесной казуистики. — Зацени! Моя. — Петя с серьёзным видом впихнул Грому под нос телефон, и оба склонились в синеватом свете экрана голова к голове, ютясь на мягком диванчике за уставленным бокалами и шотами столом. Напротив размазанный Гоша дымил кальяном. Петя свайпал молча, небыстро, давая Игорю разглядеть как следует, — со стороны можно было решить, что ребята смотрят тачки или ведут общий бизнес — подбирают дизайн менюшек в стрит-кафе или типа того. — Нина, — проорал тому в ухо, перекрикивая музыку. Ещё пара-тройка фоток с Бали для разогрева, и они подошли к самому интересному — обнажёнке. Слегка заторможенный Игорь по-птичьи втянул голову в плечи, отстраняясь и одновременно оборачиваясь к нему. Прокричал хрипло: — Ты сутенёр, что ли? На секунду захотелось отмочить что-то едко-ироничное из серии «Хазин при исполнении», согнать с него эту хамоватую подозрительную рожу, но Петя первичный инстинкт подавил, в своих же интересах: — Хочу ей подарок сделать на днюху. — Тебе помочь ей бельё выбрать или что? — отшутился Игорь, опуская Петину руку с телефоном ему на колени от греха подальше. — Не. Я хочу подарить ей мужика. Рожа у Грома поползла таки вниз, обнажая дикое жгучее недоумение и, возможно, бессознательное любопытство, а не последует ли за всем этим панчлайн в стиле дохуя-опасного-шутника-Хазина? Или же он действительно до такой степени отбитый? — У тебя кто-то есть? — небрежно бросил Петя. — В плане? — Гром сощурил глаза ещё острее, не сразу соображая. — А, ну вроде... Девушка в Питере. — Ну не жена, самое главное! Ты трахаешься вообще? Тогда чего моралиста корчишь? — зачастил Петя, чувствуя, что подошёл к стадии бесконтрольного трёпа. Обычно в наркотическом угаре он мог развести кого угодно на что угодно. Главное, сейчас сильно не палиться. — Или хочешь сказать, типа ни разу не хотел попробовать втроём: отыграть концерт в два смычка, а? Вот и не души, дядь! — Петя заржал во всю пасть, увесисто похлопав того по плечу. — Ты скоро вообще в свой Питер? — На неделе, а что? — Так тем более соглашайся! Вернёшься к своей даме сердца отдохнувшим, зря в Москву, что ли, ездил? Всё будет чикос, обещаю! — А чья это идея, если серьёзно? — Она в курсе, — снова напустил мрачности Петя. — Но мужика выбираю я. — Почему не Гошик? Они оба взглянули на растёкшееся по соседнему дивану тело в шапке ментолово-белых облаков, как вулкан Килиманджаро, обнимающее одной рукой на спинке несуществующую подругу. — Хуйню не чехли, Игорёнь. Окей, объясняю! — Петя отшвырнул мобильник на стол, взлохматил волосы, облокачиваясь на колени. — Человек из нашего круга не подходит, а нам с тобой детей вместе не крестить, к тому же, ты через неделю сваливаешь в Питер и вроде не трепло. Давай, не ломайся! — Я так не могу, старик, — заулыбался огорошенный Игорь. — Не видя, не познакомившись по-человечески... — Так в этом вся изюминка! Слушай. У нас с Ниной серьёзные отношения. Она спит только со мной, это сто процентов, да и меня тоже уже на сторону не тянет. Можно ведь и другими способами скрасить интимную жизнь, как считаешь? — Пиздец. Тот спрятал лицо в ладонях, откидываясь на спинку и издавая протяжный вой поверженного в бою лося. У него не было настоящих взрослых отношений с женщиной — это сразу понятно. Такой же зацикленный на себе баран, как и сам Петя. Порой он не мог понять, что Нина вообще в нём нашла. Но нечасто, под порошком-то он вообще считал себя богоравным и неотразимым во всех смыслах. А дальше... Дальше опять провал, потому что он отлучился в туалет за новой дорогой, а когда вернулся, Нина уже была в клубе. Они зажимались вдвоём на диване, потом отжигали на битком забитом танцполе. Нина всё не отводила глаз от Грома, пересевшего к Гоше: — Где ты его взял? Он классный! — Скажи? — они дружно ребячески рассмеялись. — С днём рожденья! — Петь, ты прикалываешься? Он у меня не сейчас... И она снова расхохоталась, заражаясь от неугомонного Пети. А потом они потащили танцевать самого Грома и, надо сказать, двигался тот неплохо, даже очень для такой-то шпалы. Петя видел его в деле: как он вёл преследование, перемахивая двухметровые траншеи и заборы, как ластал врукопашную здоровых мужиков, наглый, несгибаемый, острый на язык. Подростком он, наверняка, фанател от Данилы Багрова, хотя больше походил на капитана Жеглова. Да, он классный. Надо брать его в оборот, однозначно. И Петя снова пропадал в туалете, к тому времени у него онемело пол-ебла, а гениальных мыслей и идей стартапов в мозгу вертелось такое количество, что те натурально рассыпа́лись по дороге от толчка к их столику в лаундж-зоне, который он отыскал не сразу, подпевая Моргенштерну сквозь шквал пульсирующего басами звука. Он чуть было не прошёл мимо, когда увидел на своём месте сосущуюся парочку, и поначалу удивился, а почему, собственно говоря, сосутся с его девушкой? А затем разглядел в парне Игорька, бухого, потрёпанного, без кепки, в каком-то растянутом пуловере, вечно побитого, но, сука, сексуального. Пожал плечами и плюхнулся на диван рядом с Гошей. Петя долго с интересом наблюдал и прислушивался к внутренним ощущениям, каково это — видеть Нину с другим, прямо через стол, будоражаще близко. Они целовались медленно, даже лениво, ничуть не пошло, изучали губами и языком чужой рот без всякого желания заглотнуть целиком, запихнуть по горло или орально друг друга выебать. Он легко мог представить их в постели: нравилось ли ему то, что он видел? Но пока что Игорь не позволял себе большего, чем обыкновенный, пускай и чувственный, волнительный, обещающий поцелуй. Да, ему нравилось то, что он видел. Его это злило, пугало, заводило, обжигая нервы похлеще всякой химозы, но ему, определённо, нравилось, в каком направлении они движутся.

***

Не прошло и получаса, как Петю укачало, и он понял, что, если не затормозит, то сблюёт прямо в салоне. Бесплодные поиски подкинули ему единственный бумажный пакет, развернув который, он обнаружил донер. Причём такой, что за секунду способен провонять всю машину. Живот скрутило жутким спазмом. Он с большим трудом завернул пакет обратно и сосредоточился на дороге, но и там как назло образовался затор метрах в тридцати. Ну волшебно, что сказать! Петя выжал тормоза, двигаясь почти накатом. Гугл подсказал, что из-за сильного снегопада МКАД встал в восьмибалльную пробку в районе Варшавского шоссе и на несколько километров вперёд. Минут десять-пятнадцать Петя безнадёжно обливался потом и трясся от озноба, его и соседние ряды застыли намертво. В конце концов, когда стало совсем худо, ничего не оставалось, как распахнуть дверь и выскочить прямо на трассу, в грёбанную снежную бурю. Его вывернуло в длинный, нанесённый колёсами сугроб вдоль разделительной полосы. Пока он скрючивался пополам от рвотных позывов, за шиворот навалило целую охапку снега и какой-то мудак прямо за ним оглушительно завопил клаксоном, что-то выкрикивая в окно и размахивая клешнёй. Проблевавшись, Петя утёрся вычерпанным из-за воротника снегом, отдышался и медленно поплёлся назад, но не к водительской двери, а к той самой чужой тачке. — Ты знаешь, кто я? Знаешь, кто мой папа? — он, пошатываясь, ткнул пальцем в широченный зад своего внедорожника и шлёпнул ладонью по капоту «рено». — Ты видишь, что я езжу на «бэхе» с блатными номерами, мудила? Так делай выводы! Он разговаривал с такими серьёзными типами, от которых у мужиков крупнее него хер завязывается в узелок, вот что! Там были и чечены, и даги с десятью бородатыми автоматчиками охраны. Да у него контакты в телефоне вдоль и поперёк забиты всей кавказской мафией Москвы! И это он их крышует, а не наоборот. Он на зону отправил столько отморозков, обещавших всю его семью перерезать, что пальцев не хватит сосчитать. Выносил из вещдоков по десять килограммов кокса за раз и шёл с ним через всю контору — и ни хрена ему за это не было! Он вообще ничего в этой жизни не боится. Ёптэ, да он на ебучем параплане летал! А ещё на сёрфе катался и на флайборде. Понял, козлина! Вернувшийся к машине Петя сел боком, не закрывая двери, и стал злостно ополаскивать рот минеральной водой, сплёвывая на дорогу, затем сполоснул лицо, выпил остатки одним долгим глотком, и только потом, когда как следует продышался с упёртыми в колени локтями, уселся обратно за руль и тронулся с места. Сказать, что ему полегчало, значило бы не сказать ничего. Пробка лениво поползла вперёд.

***

После клуба они ещё пару часов колесили по Большому Устьинскому мосту: Петя вёл машину, от скорости и громкой рэпчины укачивало, но пьяные Нина с Гошей не давали упасть мордой в руль. Потом они завезли Гошу к его пассии в Хамовники и уже втроём поехали на их с Ниной съёмную квартиру. Красные огни задних габаритов на многополосном шоссе расплывались перед глазами, окружённые радужными гало. Всё казалось нереальным, потусторонним, как будто они в клипе или управляемом сновидении. И нет никаких проблем — всё просто! Они с Громом едва знали друг друга, но вместе с тем как будто были вечность знакомы: прикрывали друг другу спину, как братья, делили всё — от грязных денег до любимой женщины. Ну чем не романтика? Петя хорошо помнил, как осознал себя сидящим в кресле в тускло освещённой гостиной, со спущенными по щиколотки брюками вместе с трусами и стоячим хером в руке. На ковре, практически у него в ногах, Игорь имел Нину раком — она была полностью голая, он — без пуловера и с приспущенными, как у Пети, джинсами. Они делали это лицом к нему. Беззастенчиво стонущая Нина уткнулась в пол за ширмой длинных высветленных волос, ещё больше размазывая блёстки по искажённому тупым звериным удовольствием лицу. Ей нравился член другого мужика в ней. Не то, что он больше или толще, а сам факт, что этот член не Петин, а сам Петя наблюдает со стороны, как её натягивает чувак, которого он сам же и привёл. Он мог лишь догадываться, что она ощущает во время проникновения, — когда кто-то буквально берёт под контроль её тело, овладевает им. Каково это — лечь под мужика вроде Грома? Она считает его красивым? На восьмёрочку или на все десять? Наверняка, считает: сухой, раскачанный, сильный и гибкий, как какой-нибудь атлет или футболист. Не Рональду, конечно, но бабы от таких текут, особенно наши. Петя старался сильно на него не залипать, но то и дело возвращался к оплетающим бицепсы венам, к блестящим от пота, напряжённым грудным мышцам, к прессу, заканчивающемуся дельтой сплетающихся протоков там, где начинается маленькая попка Нины. К широким ладоням с длиннющими пальцами, почти целиком охватывающим прогиб её талии, пока он долбился в неё сзади и кожа звонко ударялась о кожу, гладкую и голую. Кажется, он даже мог чувствовать их перемешавшиеся запахи своей онемевшей слизистой. Пусть его назовут куколдом несмышлёные сосунки, но это круче порно в VR-очках. Потому что это представление для единственного зрителя — тебя. И ты в нём участвуешь: не только твои глаза, а все органы чувств, все фибры, твоя аура и чакры, возбуждённые до предела нервные окончания, поднимающие волоски на коже. Гонящие кровь к паху, всё сильнее, сильнее. Гром трахался молча, только нарастил темп и тяжелее запыхтел носом — значит, будет кончать, сказал себе Петя, одной рукой вцепляясь в подлокотник, а другой надрачивая что есть силы. И вот-вот, почти собирался выстрелить, когда Игорь вдруг посмотрел на него. Не мельком, как до этого, не в расфокусе, а чётко глаза в глаза, так что дыхание спёрло. Он сразу почувствовал — что-то не так. Это странно. Гром продолжал пялиться на него из-под бровей, не останавливался, не замедлялся. Резко двинулся кадык, язык быстро прошёлся по заветренным губам, а его глаза... В ту секунду они казались чёрными и способными проесть кожу сильнее соляной кислоты. Всё произошло так внезапно, что Петя и сейчас не смог бы вразумительно объяснить, пока его тело продолжало выполнять простую команду, оборвав связь с мозгом. Кажется, они кончили одновременно. Петя не видел, потому что Игорь спустил прямо в неё, запрокинув голову, но не разрывая зрительного контакта, в хищной свирепой гримасе. И так же внезапно потрясённо вышел, заваливаясь спиной на ковёр на пару с обессилевшей Ниной. Петя опомнился, когда понял, что тёмно-синяя водолазка на нём в потёках спермы до самой горловины. — Блин, прости, прости, прости, я не хотел!.. — запаниковал очухавшийся Игорь с совершенно дикими огромными глазами. Петя с радостью бы постебался с него ещё, но тут Нина бессовестно посыпалась, и он расхохотался следом за ней. — Чё вы ржёте?! Пиздец... Что теперь делать! Пока тот жалко ползал по полу, подбирая штаны, и метал виноватые взгляды то на неё, то на него, Петя успел вылезти из своей завафленной водолазки, а Нина отсмеяться, устраиваясь, как царская наложница, на мягком ковре. — Не кипишуй. У нас с тобой точно детей не будет, — она весело обернулась к Пете через плечо. — Я как бы уже залетела от этого красавчика. Петя подмигнул в ответ, прицокнув языком. Гром пару секунд обрабатывал информацию, потом поднялся с каменным лицом, застегнул ремень, напялил поднятый с чайного столика пуловер и громко потопал к двери: — Больные, нечего сказать, — и уже из прихожей, включив свет. — Одна, блять, лучше другого. — Извини! — Нина умоляюще повернулась к Пете, тот намёк понял — подскочил с кресла, на ходу запрыгивая в боксеры со штанами и перемахивая через неё с грацией обдолбаного Джеки Чана. Гром между тем уже залез в ботинки и натягивал грубую тёмно-коричневую кожанку на подкладке из овчины. — Ну чё ты начал, Игорёнь, нормально же общались? — влетел в прихожую Петя на полном ходу, улыбающийся от уха до уха и с бардаком на голове. Гром ничего не ответил, только развернулся молниеносно, и Петино плечо словно горячими клещами прижгло, а потом ударило в спину без предупреждения, чуть душу не вытрясло. Игорь материализовался прямо над ним за мгновенье до того, как Петя обнаружил себя прижатым к стене. И за полмгновенья до того, как поймал зубами не кулак, как подумал сперва, а чужие зубы. А там увяз в мокром, обжигающем, засасывающем, как трясина, а ещё колючем и жарко дышащем в лицо, так непривычно и дико. За каких-то пару секунд Гром исцарапал его всего, вдавливая большой палец куда-то в шейную артерию над ключицей, скорее неосознанно, пока крепко удерживал его на месте одной рукой. По правде говоря, ему и это было без надобности, потому что с задачей охуенно справлялся его рот. Петя не отлип бы от него, несмотря на всё внутреннее сопротивление и волевые ресурсы, с такой силой тот вжимал его затылок в стену, вылизывая губы, верхний ряд зубов, проталкиваясь к языку. Жадно и без оглядки. Урывая чужое. Петя почувствовал себя пацаном, зажатым чьим-то старшим братом в раздевалке или за школой, а где-то за углом была девчонка, в которую он влюблён. И он просто притих. Затаился и ждал, когда всё закончится. Гром оторвался от него резко, но сразу не отпрянул — рывком снял руку с плеча, нависая близко-близко, склонившись к самому лицу. Он дышал глубоко, в шёпоте как будто рассыпали мелкое каменное крошево. С таким лицом и голосом он раскалывал плохих парней. — Теперь понял, ради кого я сюда пришёл? Петя понял. И как только он это сделал, налившаяся тяжестью рука отпихнула Грома назад, так что он чуть было не встретился с навесной прихожкой с крючками для одежды на противоположной стене. Пете будто мозги кипятком обдали — аж глаза защипало и затуманилось всё вокруг. Во рту пересохло. Сука, его аж трясло — так хотелось его убить! Он толкнул его ещё раз, к двери, — задиристо, исподтишка. По правде, ему было насрать, втащит ли тот ему в ответ, — он дрался по-настоящему, наращивая злость и силу удара с каждым болезненным тычком. — У тебя три секунды, чтобы потеряться отсюда, — дар речи всё-таки к нему вернулся. — Один. Гром выскочил в подъезд на счёт «два», быстро накинув шарф и сдвинув со скрежетом полку для обуви. Петя пожалел, что не спустил его пинком с лестницы.

***

Трафик худо-бедно расшевелился, а значит, останавливаться было нельзя, и он не нашёл для себя способа получше, чем отлить прямо на ходу в пустую бутылку от минералки. Опустевший желудок урчал от голода. Посмотревшись в зеркало заднего вида, Петя выяснил, что ему здорово развалили ебало, но кто был этим мастером кулачного боя, где и при каких обстоятельствах случилась драка, он, хоть убей, не помнил. Пока движение позволяло играть в шашки, перестраиваясь и подрезая зазевавшихся водил, он едва не проморгал уведомление на экране магнитолы — кто-то включил его айфон. И этим кем-то был точно не он. Наконец к нему пришла блестящая мысль чекнуть историю местоположений, которая показала, что не далее как сегодня телефон побывал в отеле Regis на Лубянке, а теперь находился... в Лобне. Пете очень сильно не хотелось ехать поздним вечером в Лобню, даже учитывая, что по долгу службы он постоянно сталкивался с подмосковным контингентом всех мастей. Их Москва была ему чужой. Город барыг, гастарбайтеров, урывающих себе хотя бы пару квадратов в переходе, тесном ларьке, подвале, где можно зашибить копейку на скромную жизнь, граничащую с выживанием. Низшая прослойка общества, как в средневековье, ведущая дела исключительно с таким же отребьем и иногда обслуживающая высшую касту. Для них Москва была никакой не рай на земле, не город возможностей, а скорее чистилище. Они были благодарны за то, что у них есть, и не смели просить большего, ведь всегда существовал стеклянный потолок. Многие молодые энтузиасты выбивали себе место под солнцем, но большинство оставалось ни с чем и в лучшем случае возвращалось к себе в провинцию, обратно в глубинную Россию. За время службы Петя выстроил с ними конкретные правила коммуникации. Как высший хищник на вершине пищевой цепочки, если хотите. Он давно усвоил, что в их перевёрнутом мире те, кто живут по законам божьм, попадают в ад, а самые большие грешники — в рай по вип-пропуску. Само собой, он не видел для себя иной перспективы, чем райское блаженство.

***

Утром в конторе всегда стояла мышиная беготня. Петя не выспался, на завтрак перехватил только кофе с сигаретой и ещё не успел закинуться, чтобы не палиться красными глазами и совсем уж заметной вертлявостью. Под кайфом он себя не контролировал, но и без него, честно говоря, был таким себе блюстителем правопорядка. Пружинистая приплясывающая походочка становилась развинченной, болтливость — полнейшей апатией и отвращением к людям, режим бога переходил в режим «позычте сижку и отъебитесь от меня на хрен». А ещё болела башка и барахлило сердце. Петя знал, что при таком быстром обмене веществ, как на кокаине, ему явно недостаёт калорий, — об этом красноречиво говорили висящие на нём брюки, в которые можно было спокойно просунуть руку даже в застёгнутом виде. Но самой отвратной в отходняке была постоянная тревожность по любой причине. А конкретней, ему нужно было собирать бумажки на подпись прокурору и ещё заскочить к секретарю судьи — переговорить о предстоящем заседании в Лефортово, после которого Грома как раз должны были отправить с манатками на родину. С утра Петю разбудил звонок от Маги — это тоже прибавило нервяка на день грядущий. Собственно говоря, дело шили его опальным браткам из синдиката, которых тот сдал МВД вместе с двадцатью килограммами «колумбии» в придачу. На них у Пети с Магомедом, разумеется, были свои планы, но сначала предстояло оформить всё красиво и по закону. Проворачивая в уме схему, он незаметно для себя дошёл до кабинета Дениса Сергеевича, от которого как раз выходил Гром с папочкой под мышкой. Сучий Гром. Ему ведь тоже полагалось представлять петербуржскую следственную группу на суде бок о бок с Петей. Голову снова ошпарило обжигающим холодом, сердце взбесилось. Как только Гром его заметил, Петя отреагировал мгновенно: встал как вкопанный посреди коридора и изобразил жест указательным пальцем, каким капитан королевской гвардии велит солдатам следовать за ним без единого слова, разворачиваясь на каблуках. Он не смотрел принципиально, но кожей чуял, что тот послушно идёт следом, пока они не поравнялись у лифта и не спустились в подземный паркинг. — Жди в машине. Я сделаю звонок, и потом мы едем в прокуратуру, — не глядя, скомандовал Петя, сняв блокировку ключом и тут же, не доходя, выудил из пальто телефон. — Простудился? Носом шмыгаешь, — палец застыл над значком вызова Маги. Гром открыл заднюю дверь закинуть документы, но так и остался снаружи, подпирая спиной машину. Намекающе поводил пальцем под носом. — Думаешь, по тебе не заметно, что ты торчишь, Хазин? Петя оторопел, стоя в пол-оборота метрах в пяти от него с поднятым телефоном. Помялся на месте, вяловато приходя в движение, сгорбленный и с хмурым блуждающим взглядом. Даже в таком состоянии, нетвёрдо стоящий на ногах, он всегда сохранял достоинство. Мог поставить на место одним взглядом даже таких верзил, не знающих, с кем реально имеют дело. Благо наглости в нём хватило б на семерых. В тот момент к нему пришло кристально ясное понимание, что этот гондон отымел его тёлку у него на глазах. Мать его нерождённого ребёнка. Посягнул на то, что принадлежит ему, на его честь. Этого хватило, чтобы снести крышу за секунду и заставить напрочь забыть о Маге и прокуратуре. Но Петя этого не показал. Подошёл к Грому ровным широким шагом, буравя взглядом точно в бесстыжие прищуренные глаза: — А теперь давай по серьёзке. — Воу, а не слишком ли дофига агрессии? — оживился Гром, отходя от тачки. — Я уже понял, что у нас обоих проблемки со сдерживанием эмоций. А вот тут он прав. Петина агрессия, помноженная на его агрессию, была эквивалентна взрыву водородной бомбы, сжатому до одного квадрата подземной парковки. — Ты только давай на дурачка не падай сейчас, — холодно пробормотал Петя, не моргая. Слова приходилось выдавливать, как пасту из пустого тюбика. — Объясни мне одну вещь. Я правильно понял, когда ты вчера кончал в Нину, ты представлял, что кончаешь в меня? Гром дёрнул углом рта, не скрыв мгновенного удивления, как Пете показалось, приятного. Это бесило — как буднично у него выходит вести самые жёсткие разборки. — Почему когда кончал? Когда трахал тоже. — Сука, — сорвался Петя. — Чё, думаешь, мне не хватит духу жопу тебе надрать? Это, наверное, была самая короткая потасовка в его жизни. Стоило ему взбрыкнуть и полезть с кулаками, как чужая длинная ручища ухватила его за шкварник и приподняла на цыпочки, держа на безопасном расстоянии. — Спокойно! — Гром нервно глянул по сторонам, затараторил на полтона ниже. — Отложим важный разговор на потом, кто из нас двоих пидарас, окей? Я же не виноват, что чувствую от тебя тот же вайб, что и от баб. Петя дёрнулся к нему с такой силой, что затрещала ткань пальто. Это было тупое, откровенно тупое и самонадеянное решение — переть на двухметрового Грома прямо здесь и сейчас. Тут нужна была тактика похитрее: Петя не сомневался, что в ближайшее время обязательно распиздошит ему лицо, возможно, даже ногами, но уж точно не здесь и не так. Ты ещё выхватишь, сучонок. За каждое твоё слово. Ты не знаешь, на кого напоролся. И особенно ты выхватишь за «бабу» и за тот поцелуй, сука. Гром отпустил его, только когда убедился, что тот передумал быковать. Поправив воротник пальто, Петя насколько мог равнодушно дошёл до места водителя и сел за руль, хлопнув дверью чуть громче обычного. Закурил, пока грелся двигатель, и они с Громом на переднем сидении молча покатили в прокуратуру.

***

Петя доедал донер и лихорадочно проверял свою переписку в Телеграм и других мессенджерах и соцсетях. К этому времени снег поутих, и ему удалось таки выехать с кольцевой. Беглый взгляд на историю сообщений с Денисом Сергеевичем, мамой, Гошей и даже отцом говорил о том, что Петя ещё накануне, да что там, буквально несколько часов назад писал им со своего телефона. Ему не хватало терпения и сил вчитываться в эти огромные полотна текста, тем более за рулём, но он был практически на сто процентов уверен, что их строчил не он. Ну невозможно говорить с человеком и через пару часов напрочь забыть сам факт разговора! Либо у него раздвоение личности на фоне наркоты развилось, либо кто-то и вправду влез в его жизнь и выдавал себя за него. Злой двойник, прячущийся под его личиной. Или чьей-то ещё? Это походило на паранойю, и всё-таки Петя не узнавал себя в словах, поступках, о которых они говорили. Чувствовал чьё-то зловещее присутствие за ширмой зримой осязаемой реальности, но не мог ни подтвердить его, ни опровергнуть. Где сон, а где явь. Где фантазия, а где реальная жизнь — всё смешалось в одно. Может, у него и впрямь было сотрясение мозга: в волосах на виске осталась запёкшаяся кровь. Надо вернуть телефон и вытрясти из этого очкозавра всю правду. Петя не удивится, если выяснится, что этот же тип его и избил, вероятно, чтобы отжать мобилу где-нибудь в тёмном переходе. Но сначала нужно подзаправиться и разогнать этот вязкий свинцовый туман в голове. Нина выложила стори с отметкой Noor Bar на Тверской. Та-ак... Значит, сидим пьём глинтвейн с имбирём в новогодней обстановочке? Гирлянды, маленькие искусственные ёлочки, браслет от Картье, который он ей подарил, — всё как надо. Погоди. А фоткал тогда кто? Палец агрессивно забарабанил по экрану, прокладывая новый маршрут. Спустя минут сорок Петя уже подъезжал к бару, становясь под знаком «Стоянка запрещена» прямо напротив окон. Судя по фотографии, один из этих столиков был Нинин. Точно. Вон же её светлая головушка. И она не одна, как он и подозревал. Петя перегнулся через подлокотник, вытягивая шею, — это ведь точно не сон и не игра воображения. Это его профиль, его кожанка с овечьим воротником и шарф — он его и без долбаной кепки узнает. Да не может такого быть! Камон, ребят! Нина с ним? Что, серьёзно? Ладонь саданула по рулю, сжав его так, что костяшки побелели и ожгло болью с внутренней стороны. Внутри всё будто лопастями в кашу порубило, перемешало, как в блендере: хорошо, успел прорыгаться, иначе пришлось бы объясняться перед дэпсами не только за стоянку в неположенном месте. Бляха, он просто не мог поверить. Чтоб у него за спиной! Вот конченные! За что? Что он им такого сделал? Ну и о чём ты там с ним треплешься? О нём, да, о Пете? А о ком же! Жалуешься, как Петя хреново себя вёл, какой он безответственный эгоистичный мудак. Говоришь не париться из-за ребёнка, что не ищешь ему нового батю и вообще подумываешь сделать аборт. А зачем, с таким-то дерьмовым отцом-наркоманом? С таким ужасным деспотичным свёкром? Мы ведь можем просто общаться, да, Игорёш? Бляха, может, она и права. Может, и правильно, что она его выперла. Или он уехал сам, как делал и раньше, когда психовал. Он действительно так серьёзно лажанул? Блять. Ну да, он наркоша и говно-человек, но ведь она до этого как-то с ним жила, прекрасно зная обо всём! А теперь что, решила изменить с Громом? Приступ самобичевания оборвал гудок машины ДПС, которая встала за ним, выпуская дэпса в форменной дутой куртке, подрулившего к водительскому окну. Петя опустил стекло, нашарив в бардачке свою ксиву, и впихнул её до того, как мент успел открыть рот. Обычно это срабатывало безотказно. Мент почесал за шапкой и вежливо попросил проехать дальше, что Петя и сделал, ещё минут тридцать кружа по Тверской, затем по Садовому кольцу аж до Крымского моста, пока ломка, голод и грызущее вселенское одиночество не заставили его набрать Нину по WhatsApp. Ему правда было очень хреново. Может, поэтому он и сорвался и сейчас неприкаянно мчал неизвестно куда, вымотанный до предела. Не соображая, что он выдумал, а что было взаправду. Господи, да Петя готов был сам перед ней извиниться, унизиться, лишь бы она пустила его домой! Если не простить её, то хотя бы поговорить. Ладно, может, не ради Нины, а ради спрятанной дома заначки, но всё-таки он позвонил первым, так? На удивление, та взяла трубку. Петя признался, что где-то посеял мобилу, жалобно пошмыгал носом. Нина сказала, что уже едет домой на метро (не соврала, судя по грохоту), и, если хочет, он может подъехать, она подождёт. Ему показалось, по голосу она уже не злится, разве что чуть-чуть: говорила коротко и безучастно, но не враждебно. Нина всегда была отходчивая — одно из лучших её качеств. Он добрался до дома уже ночью. Открыл дверь ключами, бросил пропотевшее пальто на вешалку, не глядя и не включая свет. В гостиной работал телик и тускло светила люстра где-то на четверть мощности. Из зеркальной дверцы шкафа в прихожей на Петю посмотрел побитый осунувшийся тип с ввалившимися щеками, торчащим кое-как ёжиком волос и глазами ястреба, преследующего добычу. Кажется, от него только глаза и останутся, большущие и убийственные, а больше ничего и не надо, чтобы быть доном Педро Гарсиа Хазиным. — Петь, ты? Нина сидела на полу перед телевизором, привалившись спиной к дивану, в том же вязаном платье с фотографии в баре, но с собранными в пучок волосами. В глазах двоилось то ли от голода и усталости, то ли организм предвкушал дозу, спрятанную совсем рядом, под горшком с суккулентом, что на полочке над барной стойкой прямо позади Нины. — Прости, — пробубнил Петя и задвигался приставным шагом к бару. — У меня эти сутки выпали из памяти. Ни черта не помню. Где айфон оставил... Какой-то хрен ездит с ним по всему городу, то включает, то выключает. Походу, загнать пытается. Ничего, я всё разрулю. Мне только это... Нюхнуть надо, и я всё вспомню. Башка ваще не варит. — Петь, ты реально всё забыл? — вывернула к нему шею Нина, пока он приподнимал горшочки один за другим, ища грёбанный пакетик. — Я же говорю, блин, чем ты слушала! — Бинго! Петя покачал головой, безуспешно ковыряя ногтями крохотный зиплок. — Фигня какая-то творится. Но главнее всего, что он был у цели. Теперь ничто не встанет у него на пути к вожделенной дорожке, ради которой он тащился сюда от самого МКАДа, терпя нечеловеческие трудности и лишения, как какой-нибудь Одиссей. Прямо там, на стойке, он отсыпал себе белую полосочку длиной в спичку, но не успел сделать вдох и разогнуться, как услышал хрипловатый мужской голос: — Не думал на ЗОЖ перейти? Говорят, сейчас модно и от разжижения мозгов помогает. Петя круто развернулся, врезавшись позвоночником в острый край столешницы. Зашипел от боли. Наркота резко дала в голову, так что пришлось опереться на локти, чтобы ноги не подкосились. Гром в старом пуловере, тёртых джинсах и рваных носках вышел из кухни, как будто у себя дома, жуя смачный кусок колбасы. Сервелата, если быть точнее. С их последней встречи выглядел он свежо, разве что чуть больше зарос. — Бля, и ты здесь. — Петя отвернулся обратно, распластавшись локтями по стойке. — Фак. Так я и знал. Тот басовито посмеялся. Отлично. Не хватало ему видеть, как Петя принимает. Зачем она его сюда притащила? Он не охренел вообще шастать по его квартире без спросу и жрать его сервелат по косарю за кило? Может, ещё присоседится к сыру с плесенью? — Пойдём выйдем, — подлетел к нему Петя в два прыжка, принимая боевую стойку, как в Mortal Combat. — Куда, в парадную? — На балкон. И они телепортировались на балкон (во всяком случае, в его сознании всё было примерно так). — Чё у тебя с ней было? Петя попрыгал на месте, разминаясь. Энергия так и пёрла: даже стоя на холодном ламинате, было жарко, как в парилке. Гром навис над ним, как Александрийский столп, глядя сверху вниз и заломив брови: — А ты не знаешь, что ли? Секс. — А-а. Поня-ятно. Тот с обеспокоенным видом зачем-то тронул его локоть, заставив подпрыгнуть на месте. К счастью, минутную неловкость разрешил стук в стеклянную дверь: Нина предложила заказать пиццу. Пока они ждали курьера, Петя сходил в душ, побрился и почистил зубы. Вернувшись в гостиную, застал Грома рубящимся в приставку на полу у дивана, пока Нина у него за спиной потягивала ананасовую «Аш Кью Ди» в своё удовольствие — ну прямо сладкая парочка. Четыре сыра, естественно, ожидаемо подняла настроение и деликатно расположила к диалогу. Петя в одном махровом халате и с влажными растрёпанными волосами занял себе козырное место на угловом диване, залипнув, как Гром нагибает финального босса в Cuphead, на котором он когда-то застрял. — Мальчики. — Нина закинула локоть на спинку, подперев щеку и почему-то повернувшись к нему. — Есть предложение помириться и начать всё сначала. Вот это поворот! Странно, но чем больше Петя бесился, тем сильнее его пробивало на ржач: — Это с какого момента? Монстр на экране издал предсмертный вопль. — Я за справедливость, — она отвела глаза с дрожащим голубым отблеском к плазме. — Можно в этот раз наоборот попробовать. — Я трахаю, а он смотрит? Гром спиной к ним смешливо покачал головой. — Игорь завтра уезжает. — Типа проводим его по-дружески? — Угу. Петя бессовестно расхохотался с полным ртом пиццы. Ну ладно, чего он взъелся на него, в самом деле? Знал же, что у Игоря шары побольше, чем у московских понторезов из его круга. Кто ещё смог бы загасить его мразотный характер? А то, что Петя ему понравился... Ну так ни для кого не секрет, что он человек редкого обаяния, да и красоты, чего уж там. Если ему так хочется, пускай смотрит и наслаждается. Даже передёрнет на него, лишь бы руками не лез. А потом пусть сваливает в свой блядский Петербург, чтобы Петя навсегда забыл такую фамилию, как Громов. Он раскачался на спине, лихо спрыгнул с дивана и уверенно прошествовал в спальню, пропев: — Кто тебя создал такую? Все ебут, а я целую, — звонко присвистнул, снимая халат. — Гром! Смотри, как это делается! Свет. Занавес. Оркестр. Начали! Нина легла под него в их кровати. Петя вошёл без прелюдии одним мощным толчком, тут же зажимая ей рот, прежде чем та успела вскрикнуть. Другая рука взялась за грудь, выкручивая пальцами сосок. Они у неё ой какие чувствительные — Нина вечно на него огрызалась, когда он щипал и кусал её слишком сильно. Ему нравилось. Как она зло сводит брови на переносице, пыхтит и стонет ему в ладонь, когда он начинает раскачиваться с оттяжкой и хлёстко ударяет бёдрами под ягодицы, засаживая до самой шейки матки, рывком на всю длину. Нравилось шептать ей «моя сучка» и «шлюха», а ещё снимать её с разных ракурсов. Нравилось трахать её под коксом. Она никогда ни в чём ему не отказывала. Даже в групповухе. В гостиной орала музыка, случайные треки на Ютубе переключались один за другим. Петя был спиной к двери, только слышал, как Игорь то заходит в комнату, то блуждает по квартире: в любом случае, единственный открывающийся ему вид был на Петину голую задницу и пятки Нины у него на пояснице. Когда он вошёл во вкус и уже неприкрыто скулил от удовольствия, Нина вдруг завертела головой и сбросила его ладонь: — Я что тебе, подстилка? Он даже на секунду оторопел. Тут её ноги у него за спиной крепко взяли его в захват, поднырнувшие под мышки руки тоже сцепились вместе — это уже походило на какие-то единоборства. — Ты сказал, когда примешь, всё сразу вспомнишь. Вспомнил? — Нин, ты прикалыва... — Так вспоминай, Петь, — его пугало, как резко она переменилась в лице, как серьёзно говорила. — Что ты сделал? — Да не знаю я! Ничо не сделал! Ты сейчас поговорить решила? Петю как током ошпарило, когда бедро огладила чужая ладонь, — не Нины, её руки по-прежнему удерживали его за спиной. А эта была большая, шершавая, мужская рука. Он дёрнулся в панике, но хватка вокруг него сжалась лишь сильнее — Нина была куда меньше и слабее него, если не учитывать, что Петя употребил минут сорок пять назад, и сейчас его начинало мазать: тонус мышц ослабевал, реакция замедлялась. Он мог освободиться, конечно, мог. Если бы не здоровая чугунная ручища, крепко надавившая на позвоночник. — У, с-сука... — Петя сильней оттолкнулся от кровати, судорожно мотнул головой, но безрезультатно. — Вы чё, нарочно? Прикалываетесь? Нервный смех вырвался сам собой. Музыка била по ушам. Свободная рука Грома у него за спиной перетекла на бок, задевая тазовую кость, медленно вернулась обратно, теперь ложась на ягодицу, сжала всю её целиком, по-хозяйски. Петя почувствовал, как покрывается гусиной кожей. Вот это было очень плохо, просто катастрофически хуёво и ни хрена не смешно. Матрас под ними отпружинил, когда ещё одно тяжёлое тело встало коленями на край прямо за Петей. На этот раз правая рука исчезла, а левая опустилась на бедро. Петя задышал так, будто вот-вот разорвётся сердце. — Петь. — Нина поймала его ошарашенный взгляд. Без тени улыбки. — Я не шучу. Ладонь Грома ребячливо похлопала его по бедру: — Глубокий вдох. И его кишки буквально вспорола жгучая адская боль. Петя взвыл, но вой заглушила музыка. Только спустя несколько секунд, задышав, он понял, что именно произошло, — громадный и хорошо смазанный член в его заднице, причём настолько хорошо, что Гром вошёл без всяких усилий. Как к себе домой, блять. Петя забыл, когда в последний раз испытывал такую оглушительную боль. Может, в детстве, когда ему прокололи нарыв в ухе длиннющей иглой. Но то ухо, а здесь тебе словно раскалённую кочергу загнали до самых гланд. Он думал, что сдохнет. Не вытерпит. Потом попробовал продышаться, как советовал Гром, но и это ни хера не помогло. Господи, он был просто неебически большой, как в порнухе, судя по ощущениям. А, может, в нём сейчас была только головка, и всё ещё хуже. Но куда уж, сука, хуже, если очко огнём горит и вот-вот порвётся, стоит тому засадить ещё на сантиметр поглубже. — Уф-ф. Туго у тебя там, товарищ майор, — взволнованно посмеялся запыхавшийся Гром. — Конченные, — проскулил Петя сквозь зубы, жмуря глаза и инстинктивно сжимаясь нутром. Да пошли они! Оба! — Игорь, будь добр, вставь ему до упора. — Вас слушаюсь. Нет, это была даже не головка — так, на полшишечки. Потому что когда тот вошёл по-настоящему, у Пети глаза застелило красным от боли. И в этот раз Гром насадил его по самую мошонку, в прямом смысле — он почувствовал её своими яйцами. Почувствовал задом жар его паха. В этот момент у Пети заложило уши от собственного крика. — Пусти, — голос пропал, в глазах потемнело и защипало от слёз, побежавших по щекам. — Пожалуйста. Я не хотел. — Что не хотел? — надавила Нина. — Не знаю! — Ты всё знаешь, Петя. Мы не пустим тебя, пока ты не скажешь. Член Грома вышел до уздечки, но не успел Петя возблагодарить небеса, как толкнулся опять, долбя точно по простате. Он понял это, потому что однажды его угораздило побывать у проктолога — незабываемые, блять, ощущения. Но самое гадское, что от этого его собственный стояк дал о себе знать, по-прежнему находясь внутри Нины. Боль заглушала абсолютно всё, и всё же где-то на её периферии его неуправляемые, а точнее, управляемые Громом фрикции и ноющие, дразнящие поглаживания глубоко внутри граничили с мазохистским удовольствием. Как и щекотное, распирающее сфинктер при каждом толчке чувство наполненности. Это сводило его с ума. — Что ты хочешь, чтобы я сказал?! — зарыдал Петя, захлёбываясь слюной. — Я урод! Я наркоман! Я подложил тебя под него, прости! — Ещё. — Нина вздрогнула от нового удара бёдрами, посланного через него Громом, как электрический ток по проводнику. — Я не заслуживаю быть отцом, не заслуживаю тебя! — затараторил Петя, не помня себя, дрожа всем телом. — Я херовый сын! Херовый м-мент! Я толкал кокаин! Я... сажал людей в тюрьму! И невиновных тоже... — Ну?! Продолжай! Гром не щадил его ни секунды. Драл от души, со шлепками, вонзаясь пальцами в бёдра, заставляя подаваться вперёд, и, судя по сбившемуся дыханию Нины, ей это нравилось — как тот трахает их обоих одновременно. Петя готов был вывалить что угодно — его было не заткнуть: — Я посадил пацана, подкинул свою наркоту, чтобы звание получить! Семь... лет. Я не помню, кто он, где, когда это было, я был под кайфом! Я не хотел! — он утёр потёкшую по трясущемуся подбородку слюну, перемешанную со слезами, о плечо. — Просто... дело отдали в суд, а признаться уже было нельзя... Он сам не понял, как от особенно сильного толчка по его перестимулированной простате в глазах всё резко померкло и горячая струя спермы будто сорвала все его пломбы, выплеснулась из шлюзов, автоматически перезагружая систему. Пока Петя мучительно, слезливо кончал, Гром довёл дело до конца, как поступал всегда: дотрахал его честно и как положено, изливаясь внутрь до последней капли. И только потом плавно вышел, посылая по телу облегчение, не сопоставимое ни с чем. — Правильно, — прохрипел Гром, переводя дух и гулко сходя с кровати. — Потому что тебя бы распогонили и посадили вместо него. Да и отец твой никогда бы в жизни не дал этому дойти до высшего начальства. Но это ни хуя тебя не оправдывает. Нина спихнула его с себя, как мешок с костями, неспособный пальцем пошевелить. — Как ты мог, Петь? — она так запыхалась, что еле разговаривала, лёжа на спине. — У тебя сердце есть? — Ты меня не знаешь, — лежащего на боку Петю передёрнуло от того, как из его саднящего зада на постель вытекла сперма. — Оставь его. Чистосердечное мы услышали, — вернувшийся из тихой теперь гостиной Гром со стаканом воды и таблеткой ибупрофена для Пети сонно заходил по комнате, затем пристроил одну из подушек на краю в изголовье, как видно, обустраивая себе спальное место. — Нам надо выспаться, завтра в семь утра на «Сапсан». Петька меня подбросит. Они уснули втроём под одним одеялом. Петя спал посередине, беспробудно как покойник. Ровно в шесть заиграл будильник — какая-то адовая полифония из двухтысячных на старой мобиле Грома. Тот растолкал его и сам пошёл собираться — он был из тех людей, которые встают, не расчехляясь, даже если это раннее утро, зима, а за окном колючая грязно-синяя мгла, собачий холод, и дворник скребёт лопатой асфальт. Петя чувствовал себя так, будто снег соскребают внутри его черепа. Грязную чавкающую слякоть, в которую превратились его мозги. Может, и правда пора было переходить на ЗОЖ? Когда закончилось действие ибупрофена, он прочувствовал все последствия анала для своей прямой кишки так, как не чувствовал никогда, даже учитывая, что наркота очень херово рифмовалась с нормальным пищеварением на протяжении всех его долгих лет употребления. Петя отлёживался в постели ещё минут десять, скрутившись калачиком под одеялом и пропуская через себя тупую ноющую боль. Но если с ней он ещё мог справиться, договориться с совестью, переложить вину на других, то что было делать с пустотой внутри? Здоровенной сквозной дырой на месте его сердца. Бельё по-прежнему пахло Громом. Не одеколоном, лосьоном после бритья или приторной курительной флэшкой, как пахло большинство знакомых ему столичных парней, а его запахом, нехотя осевшим на обонятельных рецепторах. Навечно отложившимся в памяти. Скоро всё закончится. Надо только поднять себя с кровати и донести до ванной, а оттуда до кофемашины. Обычный выходной день. Или будний — он так и болтался в безвременье, как судно без маяка. Рядовые чашка кофе и сигарета на голодный желудок ожидаемо напомнили о пицце и донере сомнительного происхождения и свежести: эта пара минут на толчке живо воскресила воспоминания о вчерашнем — его аж в жар и озноб бросило, а ещё ярко напомнило о ярославской и иркутской колониях с их пытками кипятильником. Впервые Пете захотелось записаться в ряды правозащитников, но эта светлая мысль продержалась ровно до того, как он встал под горячий душ. Засохшая сперма между ягодиц отдиралась паршиво даже с гелем, но крови как будто не было. Мало-помалу острая пульсирующая боль снова перешла в тянущую, заглушённая ещё одной таблеткой. Рисковать, мешая обезбол с кокаином, Петя не стал. Да и, честно говоря, не хотелось. Совесть не позволяла — наверное, впервые с тех пор, как он себя помнил. Гром вёл себя как ни в чём не бывало — немногословный, взъерошенный и припухший со сна, совсем домашний. На самом деле на сборы у них ушло не больше двадцати минут. Тот хлебнул кефира прямо из пачки в холодильнике, закусил оставшимся чёрствым куском пиццы, и они спустились вместе с его чемоданом на лифте вниз. Под домом закинули Игорево барахло в багажник, попутно выбросили мусор, пока прогревалась машина, и поехали на Ленинградский вокзал. По пути, пока Гром отчитывался по телефону, как видно, своей питерской девушке (наивная бедняжка), он решил набрать маму по громкой связи: та вчера весь день его вызванивала и писала в WhatsApp. Разговор не сложился с самого начала. В общем-то, всё, что он хотел, — сообщить о пропавшем телефоне и, может быть, напроситься в гости, пока отца нет дома. Петя пока не знал, что делать с Ниной, да и со своей жизнью после случившегося, и стоит ли ему возвращаться в их квартиру. Но мать и слушать ничего не хотела — затянула старую песню о главном, как они с отцом волновались и тому вызывали скорую, что с таким отношением к жизни от него уйдёт и Нина, а ей ведь ребёнка рожать... Петя не вывозил. Только не сейчас, когда на душе было поганей некуда. — Мам, ты просто никогда не примешь, что твой сын — ублюдок. Всё, давай. Я тебя люблю. Когда он сбросил, Гром уже закончил говорить и внимательно их слушал. На экране выбило сообщение, что Петин айфон снова включили, — он судорожно полез искать геолокацию, не успевая поднимать взгляд к дороге (благо трафик был свободный, так что не приходилось постоянно подтормаживать и газовать). — Петь, хорош, ну. — Я телефон потерял. Его только что включили — я могу узнать, где этот пидор сейчас. — Объясни, — непонимающе протянул Гром, уткнувшись в слепое окно, исполосованное лишь смазанными огнями форсажа и дорожной подсветки. — Он подвязан к моему аккаунту. Гугл сохраняет историю местоположений — это типа карта твоего маршрута с указанием времени. Это удобно, например, пробки отслеживать. Короче, чтобы ты понимал, на основе геоданных Гугл автоматически подбирает маршрут, создаёт хронологию: там и фотки, сделанные в разных местах, история поиска, заказов и прочее. Каждый раз, как он включает телефон, я вижу его геопозицию. Вот, смотри сам. — Петя заскользил пальцем по экрану, не отвлекаясь от движения. — Он был в Лобне, потом 81 больница, турагентство «Роза миров»… морг... Ну и так далее. — Так чего мы телимся? — круто повернулся к нему Гром, заёрзав в широком кресле. — Секунду. Вот, — он нагнулся ближе к магнитоле, завис на секунду. — Так это... Погодь. Это ж возле Secret Room. — Клуб? Где мы были? — Петя кивнул. Гром с суровым лицом повернулся к дороге. — Поехали. Опоздаю — сяду на следующий. Пете пришлось паркануться во дворе через дорогу от клуба — обычная глухая дыра с чёрными ходами, вечной наледью из-за выхода водосточных труб и загаженными мусорными контейнерами. Выходить из машины страшно не хотелось. В пустом желудке таял ком грязного снега, и молчание казалось тягостным, почти невыносимым. — Ненавидишь меня, да? — первым нарушил тишину Гром. — Да, — прохрипел Петя, не глядя. Затем задумался. — Не знаю. Ты помог мне понять. Помог всё вспомнить. Когда ты переступаешь рубеж вседозволенности, наверное, справедливо, что осадить тебя под силу лишь такому же испорченному уроду, даже хуже. Это становится безумием, помноженным надвое. — Будешь в Питере, звони, — пробасил довольный Игорь. — Покувыркаемся. — На хуй иди, Гром. — Давай. Я подожду, только музычку поставь какую-нибудь. Петя вышел с неохотой, напоследок поймав чужой подбадривающий взгляд. У закрытого клуба месила снег загулявшая молодёжь, которая только-только собиралась по домам, приплясывая на морозе в ожидании такси. В сумерках лица были едва различимы — оставалось гадать, кто из них мог прикарманить его айфон, учитывая, что публика-то была отнюдь не бедная. — Здоро́во. Петя вздрогнул, оборачиваясь на мужской голос. Прямо перед ним стоял молодой парень чуть пониже него, руки в карманах куртки, незнакомое, натянуто улыбающееся лицо, будто мышцы свело от холода. — Не помнишь меня? Петь, — он смотрел точно в глаза, пристально. Улыбнулся ещё шире и прямодушней. — Я Илюха. Илья. Петя смерил того цепким холодным взглядом, нагнулся ближе: — Это у тебя моя мобила? Илья сощурился оценивающе, не переставая тянуть лыбу, которая теперь казалась ему издевательской. Это тот самый хрен, без сомнения. Разговаривает быдловато, больше похоже на пацанов из замкадья, будто слова зажёвывает, да и выглядит не лучше. Наконец он многозначительно наклонил голову, пожимая плечами. — Вернёшь? — настойчивей кивнул Петя. Только полный дебил мог не прочесть в его глазах и голосе открытую угрозу, рука нырнула в пальто, нашарив удостоверение. — Слыш, меня кент в машине ждёт. Мы на поезд опаздываем. Не хочешь подобру отдавать... — Ты не спеши. Успеете. — Илья махнул рукой куда-то в сторону дороги. — Пойдём. — Куда? — Пойдём, пойдём, — и он зашагал прочь от толпы тусовщиков. — Верну я твою мобилу. Они зашли в тот же двор, где Петя запарковался, но в самую глубину, к железной лестнице за забором из мятого исписанного профлиста рядом с техническим закоулком с выведенными коммуникациями, гудящими кондиционерами и кучами старого дворового барахла. Илья опять остановился столбом, повернувшись к нему и выжидая неизвестно чего: — Что, реально не помнишь меня? — что-то скользкое зашевелилось внутри, подбираясь к гортани. — Я Илья. Из Лобни. Вспомнил? У Пети закружилась голова, словно обухом по затылку врезали. Он еле удержался, чтобы не развернуться и не сбежать к машине. Заползти в раковину, под первый попавшийся камень, зажать коленями уши и спрятать лицо в ладонях. Ему не хватало воздуха, поэтому он закивал часто-часто, хоть и не чувствовал ватной головы, не чувствовал ничего, кроме ползущей вверх по горлу удушающей горечи. — Я помню. Семь лет назад, — голос надломился, как и вся его жалкая осунувшаяся фигура. — Горюнов Илья. — Да. Семь лет. — Когда вышел? — глухо спросил Петя, не осмеливаясь взглянуть выше воротника его заношенной куртки. — Пару дней. Думал, домой вернусь, к матери. Не дождалась меня. — Ты за ней в морг ездил? — Так и не похоронил. Не успел. Твою матушку жалко, — у Пети упало сердце. — Хорошая она у тебя. Переживала за тебя сильно. — Что с ней? — С ней ничего, — он снова лукаво сощурился. — А с тобой вот... — Чё ты мне голову дрочишь, а? — вновь вспыхнул Петя. Что за херня тут творится? — Я покажу. Илья отошёл на пару шагов к канализационному люку. Достал из закутка между профильным ограждением и накрытой чёрной плёнкой рухлядью длинную арматурину, которой не с первого раза поддел тяжеленную крышку. Обошёл с другой стороны и с натужным мычанием сдвинул её в сторону — скрежет казался оглушительным, словно самого Петю распиливали на части ржавой тупой пилой. Он не хотел быть здесь. Не нужно было никого искать, уж тем более идти за ним. — Подойди ближе. — Илья отряхнул руки с ободранными костяшками, изо рта валил белый пар. — Загляни. Петя сделал пару шагов к краю люка и вдруг скорчился от укола невыносимой боли в правом виске. И только потом понял, что плачет навзрыд, как маленький, оттягивая скрюченными пальцами волосы, сотрясаясь от макушки до пяток. Он знал. Знал, кто там внизу. Он не мог видеть ничего, кроме чёрного слизкого колодца со спускающейся вниз лестницей, откуда тянет сыростью и сточной водой так, что глаза режет и пробирает холодом. Как дохлая крыса в канализации. Среди гнилья и помоев, в богом забытой подворотне, где бывают одни бомжи и наркоши. Или барыги вроде него. И он жалел себя. Господи, ему было так отчаянно, так мучительно, бесконечно жаль себя! Жаль маму с папой. Жаль Нину и их нерождённого ребёнка. Но больше всего — себя. Это ложь. Так не может быть! Этот Горюнов, этот быдлан из ебеней, бывший зэк — он специально ему голову задуривает. Да так и есть! Мелочно мстит. А что он ещё может-то? Какая у него власть над ним, майором полиции, который однажды его уже посадил? Всё это бред. Вот же он — живой. Они разговаривают. Десять минут назад он говорил в машине с Игорем. — Не веришь мне — спускайся и посмотри. Петя уставился на него, как затравленный зверь. В ушах повис лязг закрывшейся над головой крышки люка. — Не хочешь — возвращайся к машине и убедись, что кента твоего там нет и не было, — равнодушно добавил Илья. — Ты врёшь, — отчеканил Петя, быстро стирая слёзы кулаком. — С кем тогда я был всё это время? Они ж от тебя всё и узнали, как пить дать. Гром, Нина. У тебя мой телефон, мои контакты. Это ты их обработал, настроил против меня! — Петь, мне не нужно было никого обрабатывать. — Илья покачал головой и вдруг выудил из кармана айфон. В точности как Петин. — Окей, ты не веришь мне. Давай спросим у Игоря. Он подошёл ближе, так, чтобы Петя видел. Разблокировал телефон его паролем, зашёл в контакты и набрал смс некоему «Гром СПБ»: «Здорово, мужик! Ты где сейчас?» Минуту спустя телефон тренькнул. У Пети захолонуло сердце. «Здорово. В Питере, а что?» Илья живо заклацал по клавиатуре. «Давно?» «В смысле?? На следующий день после бухача». «Напомни за бухач?» И снова молчание на целую бесконечную минуту. Ладони вспотели, грудная клетка готова была разорваться. «Хазин, ты чё?? Мы бухали в клубе, ты мне показывал нюдсы своей бабы, я уехал, пока метро не закрылось, а вы с Гошей остались. Всё». И вдогонку: «Ты сам норм? От тебя не слышно с того дня». Илья продолжал держать для него телефон, наблюдая, как у Пети в глазах снова набухли слёзы, пока строчки на экране не поплыли, сделавшись нечитаемыми. Он хотел домой. Чтобы тот просто позволил ему уйти домой, к маме — больше ничего. И он снова позорно хныкал, роняя слёзы на снег и своё бежевое пальто. Илья взял его обмякшую руку, сунул в неё телефон, невозмутимо заглядывая в лицо: — Ну всё, дружбан. Спускайся. Всё путём. — Хватит, бля, мне это говорить! — рыдал Петя, размахивая руками и отступая назад. — Если я там, и Игоря здесь нет, хуле ты тогда здесь делаешь? Ты сам на каком свете? — он замычал и жёстко провёл ладонью по лицу и волосам. — Херня это всё! Это не Игорь, — рука вскинулась в сторону, как взведённая пружина. — А настоящий Игорь сидит вон в той машине! Илья не отвечал, только смотрел с немного тоскливым, обезоруживающим снисхождением. Ты знаешь, что ошибаешься, говорил его взгляд. Потому что настоящий Игорь никогда не поступил бы так с тобой. Настоящий Игорь лучше тебя, Петя Хазин, и никогда не станет таким, как ты. Этому просто не бывать. Потому что, в отличие от тебя, у него есть большое сердце. И когда настоящий Игорь умрёт, он отправится в рай. В отличие от тебя и порождённых твоим разумом чудовищ. Ты пожил в своё удовольствие, Хазин, так дай пожить и другим. Дай пожить Нине и твоим родителям. Твоему будущему ребёнку, которому, определённо, будет лучше без тебя. Хорошему питерскому менту и просто славному парню. Просто отправляйся уже в ад, Хазин. — Ну раз он тебя ждёт, так вернись к нему, — всё-таки ответил Илья, кивнув подбородком в сторону машины, спрятал руки в карманы и уже собирался уходить, как вдруг оглянулся через плечо. — Вот скажи, Хазин, обязательно тебе было быть такой сукой? Что, нельзя было просто поговорить как человек с человеком? Он оставил Петю одного на перепутье, потерянного и напуганного. Отправил в свободный полёт пинком в спину, не объяснив, как раскрыть парашют. Снизу на Петю глядел чёрный провал преисподней — место последнего упокоения. Он вновь подступился ближе — чёрная дыра притягивала его, но разглядеть хоть что-то, кроме уходящей в абсолютную пустоту железной лестницы, не получалось. Он встал с корточек, выключив вспышку на телефоне, и повернулся к машине. Небо ещё не просветлело, так что силуэт на месте пассажира казался безликой зарисовкой сплошь из неряшливых штрихов и острых контуров. С кричащим ртом и в рогатой короне. Петя тяжело сглотнул, будто в горло насыпали толчёное стекло. Да, он не святой. Но и не монстр. Он всего лишь человек. И он пройдёт этот путь в одиночку, как делал всегда.