Шкафы и капканы

Шляпа свалилась, как и очки, поэтому Микаэла все видела мутно и размыто; впрочем, в темноте шкафа толком ничего нельзя было разглядеть, можно только услышать и почувствовать. И девушка чувствовала: твердость деревянной стенки спиной и затылком, крепкую хватку ладони на шее, жесткие пальцы, хватающие то за бедро, то за ягодицу, и горячее дыхание, касающееся лица, шеи, груди, оголенной в разорванном вороте платья. Шкаф шатался в такт движениям, Микаэлу все сильнее вдавливало в стенку, и девушка морщилась, глухо стонала сквозь зубы, цепляясь за широкое мужское запястье. Маски не было, но сквозь пелену слез и без очков Микаэла все равно не могла рассмотреть лицо; все, что было различимо в полумраке, так это голодный блеск его глаз и очертания ухмылки. Когда рядом раздались шаги, и в щели между прикрытыми дверцами шкафа мелькнула тень, ладонь с горла Микаэлы переместилась ей на лицо. Охотник зажал рот девушки, замер, вжавшись в нее всем телом, и Микаэла зажмурилась, вся сжалась, от чего Эван заворчал, чуть подался вперед бедрами, глубже проталкивая член в тело Микаэлы, потянул ее на себя, и девушка всхлипнула ему в ладонь, чувствуя, как ее растягивало изнутри. Член был крупным, слишком большим для нее, и Микаэле было больно, но Охотник насаживал девушку на себя так же безжалостно, как и на ржавый крюк, только сбежать от Эвана было гораздо сложнее, чем выбираться из его ловушки во время охоты. Руки Охотника хватали крепче его капканов; Микаэла, вдавленная в стенку шкафа, судорожно икала, пока Эван ощупывал ее ягодицы, и вздрогнула, когда он переложил ладонь на грудь девушки, по-прежнему зажимая ее рот. За дверцами шкафа раздалось чье-то прерывистое дыхание. — Кажется, никого… — прошелестел шепот Клодетт, после чего ее шаги начали торопливо удаляться; Микаэла округлила глаза, глухо замычав в ладонь Охотника, потянулась в сторону дверцы, однако замерла, когда Эван грубо сжал ее грудь. Он снова качнул бедрами, вжался в девушку лобком, так тесно, что она почувствовала, как колются жесткие волосы, растущие у него в паху, после чего вновь принялся вдалбливать Микаэлу в стенку шкафа; Охотник двигался размашисто, вытаскивал почти на половину, отстраняясь, и тут же вгонял до упора, от чего девушку на нем подбрасывало. Рыжий затылок водило по деревянной стене, от обжигающей боли сводило колени, которые ей пришлось закинуть Охотнику на пояс, а жесткие пальцы оставляли синяки на коже, мяли, щипали, тянули за нежные соски, а после и вовсе начали с оттяжкой шлепать по груди под довольное сопение Эвана. Шкаф был маловат для него, убийце приходилось стоять, согнувшись и опустив голову; замерев на секунду, чтобы размять шею и плечи, Охотник перехватил Микаэлу под ноги, перенося ее вес на свои ладони, и принялся опускать ее на себя. Девушка радостно хапнула ртом воздух, как только Эван отнял ладонь, и вскрикнула, прикусив язык, когда он принялся бешено колотиться об ее ягодицы. Она уперлась ладонями в стенку раскачивающегося шкафа, дернулась в жалкой попытке увернуться, подтянуть колени к груди, стараясь соскользнуть с его члена, но Эван рванул Микаэлу на себя, буквально усаживая на свои бедра. Девушку качнуло вперед, она упала на Охотника, непроизвольно ухватившись за его плечи, и Эван довольно заворчал. Взяв ее под ягодицы, он сжал пальцы; Микаэла ринулась вверх, заскулила, прикусив губу, когда убийца принялся трогать ее зад, тереть расщелинку между половинок и толкаться в неуступчиво сжатое отверстие. — Не надо, — попросила Микаэла; в груди Эвана громыхнуло от сдерживаемого смеха. — Мне нравится, когда ты умоляешь. Папа говорил, что женщине нельзя давать слишком много воли, иначе она совсем отобьется от рук. Она должна понимать, что мужчина в семье — главный. Микаэла зажмурилась, стараясь не вслушиваться в слова Охотника; лучше было, когда все происходило молча, так девушка могла отвлечься, сосредоточиться на своих мыслях, вспоминать отца, Джулиана, свою прежнюю жизнь, но Эвану иногда хотелось поговорить, и тогда становилось совсем невыносимо, потому что было слишком реально. Голос убийцы казался таким же осязаемым, как клюки, капканы и его тесак. — Убери руки! — взвизгнула Микаэла, извиваясь, и член Охотника едва не выскользнул из нее, но Эван удержал девушку, снова вдавил ее в стенку покачнувшегося от его рывка шкафа и раздраженно захлопнул приоткрывшуюся с тихим скрипом дверцу. Тонкая полоса тусклого света упала наискось на бледное, заплаканное лицо Микаэлы, выхватила из темноты ее всклокоченные волосы, шею, на которой багровели следы чужих пальцев, и голую грудь. — Зачем так кричать? Все равно никто не поможет. К тому же я поставил ловушки, — Эван умолк на мгновение и захихикал, когда раздался лязг сработавшего капкана и сдавленный крик Дуайта, — они даже не догадываются, что я их провел. Настолько напуганы, что не понимают, что за ними никто не гонится. Но я с ними разберусь… Охотник провел пальцем по мокрой от слез щеке Микаэлы. — Как только закончу с тобой. — Да пошел ты!.. Будь ты проклят!.. — захрипела девушка, сверкая глазами в полутьме шкафа. Эван, ничуть не испугавшись, хмыкнул и ущипнул ее за сосок, царапнув сломанным ногтем. — Ну, конечно, я проклят! Иначе что я, по-твоему, здесь делаю? Микаэла зашипела, зло оскалившись, ударила убийцу кулаком в грудь, широкую, каменно-твердую и сморщилась от боли. Сбитые пальцы саднило, член, занявший все ее нутро, словно пульсировал, и девушка чувствовала Охотника всем телом, особенно, когда он чуть согнул колени, устраивая девушку на себе. Он взял ее зад в ладони, растягивая ягодицы, перебирал пальцами, и Микаэла, постанывая, елозила на его бедрах, стараясь устроиться так, чтобы было как можно меньше боли. Внутри из-за члена Эвана было тесно и жарко до слез, Микаэла почти не сомневалась, что Охотник ей что-то повредил своим агрегатом, однако в этом месте заживали бесследно и более страшные раны, а член Охотника был далеко не самым опасным оружием, но Микаэла с куда большей охотой повисела бы на крюке, чем и дальше испытывала на себе пылкость Эвана Макмиллана. — О, да, продолжай, — гнусно хохотнул Охотник, когда девушка в приливе ярости начала вырываться, содрогаясь бедрами, — мне нравится, когда сопротивляются. Скучно, когда никто не пытается бороться за жизнь. Поэтому я и ставлю капканы — у вас должна оставаться надежда, чтобы охота была веселее. — Ты больной, ебанутый на всю голову, как и твой папаша, — с ненавистью выпалила Микаэла, и ее крик захлебнулся, оборвался резко, когда Эван вжался ладонью в девичью шею, второй рукой хватая ее за волосы. Из-под сомкнутых век брызнули слезы, где-то справа сомкнулись стальные челюсти капкана; раздался глухой удар и стон Мег, Охотник вздохнул, словно хищник, почуявший кровь, шумно облизнулся, однако не отпустил Микаэлу, чье горло сдавливал с такой силой, что ей становилось невозможно дышать. — Не смей говорить так о моем отце, ведьма, — прорычал он, — иначе… — Что? — выдавила девушка, раздвигая губы в подобии улыбки. — Что ты мне еще сделаешь? — Я много, что могу. У меня давно не было девушки. Я хотел жениться, но папа говорил, что невесту нужно подбирать с умом, как лошадь или корову, — охотно пояснил убийца и похлопал Микаэлу по округлому бедру, — кобылка моя. Эван тихо засмеялся; Микаэле захотелось сплюнуть от омерзения. — Придется очень долго тебя объезжать прежде, чем ты научишься себя вести. — Я — не животное, тупой ты придурок, — выплюнула девушка и вскрикнула, когда Охотник с силой дернул ее за волосы. — Если бы ты нравилась мне чуть меньше, я бы вырезал тебе язык. — Да ты романтик, — бросила Микаэла; она старалась расслабиться, но от страха, боли и адреналина мышцы леденели, и девушка чувствовала убийцу в себе острее. Эван склонился к самому ее лицу; изо рта у него пахло кофе и жевательным табаком, не противно, но Микаэле все равно захотелось отвернуться, однако убийца удержал ее лицо за подбородок. — Я могу быть хорошим, если меня слушаться. Послушание — залог успеха и благополучия в семейной жизни. Так папа говорил. — Знаешь, ты так часто упоминаешь своего отца, что мне начинает казаться, будто он с нами третий, — с издевкой обронила Микаэла, надеясь совсем вывести Охотника из себя, чтобы он совсем рассвирепел, и его желание убивать перевесило желание трахаться. Пусть сегодня для Микаэлы Рид все быстро закончится, чтобы завтра она продолжила бороться за выживание. Как же девушка ненавидела оказываться в одном месте с Эваном Макмилланом. Как бы он ее не ловил, где бы не находил, все заканчивалось одинаково. Тупой извращенец; чем Микаэла заслужила столько внимания?! Почему именно она, а не Мег, Клодетт или Джейн? Не то, чтобы Микаэла желала им того же, просто… неужели она недостаточно дерьма хлебнула и без озабоченности Охотника?! Едва последние слова сорвались с губ, как у Микаэлы потемнело в глазах: Эван сдавил ее горло, полностью перекрывая доступ кислорода, наотмашь ударил по щеке, толкнув локтем дверцу шкафа, лениво приоткрывшуюся с протяжным скрипом, но убийца этого будто не заметил. Девушка не различала черт его перекошенного гневом лица, голова у нее кружилась от удара, рот обожгло ржавым привкусом крови, разбитая губа стремительно опухала; из-за помутившегося сознания первые несколько секунд Микаэла ничего не ощущала, но когда Охотник разжал пальцы, и воздух хлынул в трахеи, девушка подавилась, выгнулась, безотчетно царапая его шею и плечи, пока Эван таранил членом ее тело. — Сейчас… я закончу!.. И насажу тебя на крюк, чтобы отыметь уже там, — пропыхтел Охотник, — чтобы ты запомнила, что нельзя так говорить о моем отце! Он двигался так быстро, вколачиваясь в Микаэлу, что она билась головой о стенку шкафа. — Папа был прав. С вами… только так и надо!.. Девушка судорожно дышала сквозь зубы, упираясь ладонями в его грудь; сопротивление выходило слабым и жалким, Охотник без всяких усилий подавлял ее, вламываясь в тело Микаэлы. Его член хлюпающе скользил внутри нее по вязкой влаге и крови, пахом мужчина звонко колотился об ее зад, шлепаясь увесистыми яичками, и у Микаэлы от неудобной позы, от ощущения его в себе немели пальцы ног и подкатывала дурнота. Еще немного — и ее стошнит сильнее, чем Чуму во время одного из ее припадков; может, тогда Эван от нее отстанет? Парням не нравится, когда подружек тошнит во время секса, а Микаэлу на Охотнике практически укачивало. Шкаф шатался из стороны в сторону, Эван рычал, беспощадно вжимаясь пальцами в бока Микаэлы; затылок саднил, волосы влажно липли, словно она раскровила голову о стенку шкафа, сознание заволакивало черным туманом, и девушка отчаянно тянулась к нему навстречу, мечтая потерять сознания. Это не спасет, но даст хоть небольшую передышку, позволит собраться с силами, которых у Микаэлы почти не осталось. Охотник хватал ее за шею, плечи и грудь, тискал за щеки, пытался просунуть пальцы ей в рот, но девушка давилась и кашляла, захлебываясь желчью, за что Эван хлопнул ее ладонью по губам. Бил несильно, но губа, и так разбитая, треснула как перезрелая вишня от избытка сока, и Охотник подался вперед, вытянув губы, словно хотел ее поцеловать; этого Микаэла уже вытерпеть не смогла. Вскинув руки, она принялась хлестать Эвана по лицу, вдавливала ладони ему в подбородок, отталкивая, крутила головой, стараясь не дать ему прикоснуться к ней ртом, но завизжала, обмякая, когда Охотник до хруста вывернул ей запястье. Вторая рука чавкнула вывернутым суставом, Микаэла зарыдала, сползая по стенке, и Эван заботливо поддержал ее под поясницу. Боль была такой сильной, что остальное тело словно перестало существовать; остались только посиневшие, распухшие руки, бешено колотящееся сердце и голова, тяжелая, с разбитым затылком. Охотник опустился на колени, подтянул к себе дрожащую, всхлипывающую Микаэлу, прижимавшую к груди искалеченные руки и ласково погладил ее по спутанным волосам. — Я бы не делал тебе больно, если бы ты слушалась. Но ты нарочно делаешь так, чтобы я злился! — он устроил девушку у себя на плече и успокаивающе похлопал по голым ягодицам; ее рваная юбка торчала нитками и неровными клочками ткани, один из полосатых чулок сполз, второй темнел кровавым пятном на колене. Вместе с девушкой Охотник выбрался из шкафа, устроившись прямо на грязном полу, спиной к разбитому окну. — Если бы мама делала все, что говорил ей отец, наша семья была бы гораздо счастливее. Вот как я — выполнял все поручения папы, и он был очень мной доволен, — с гордостью заявил Эван, но Микаэла едва его слышала из-за гула крови в ушах; на смену отчаянию пришла тупая, обреченная усталость, девушке было уже все равно, что с ней будет, лишь бы все закончилось быстрее. Не хотелось даже дышать и моргать; член Охотника, все еще твердый, по-прежнему был в ней. — В семье должен быть порядок, поэтому ты должна быть послушной. Ничего, я тебя научу, как следует вести себя с мужчиной, — за окном полуразвалившегося дома с металлическим лязгом сомкнулись челюсти капкана, однако Микаэла едва его слышала, как и Эван, слишком увлеченный жертвой. Жухлая трава практически полностью заглушила звук легких стремительных шагов, тень, скользнувшую по стене, никто не заметил. — И все еще удивлялись жестокости отца. Но они сами вынуждали его быть таким! Невозможно чего-то добиться, подстраиваясь под людей. Папа говорил, что это мы должны заставлять их меняться и отвечать за свои поступки. И, знаешь… он был прав, — Микаэла, взглянув на него, поняла, что Охотник улыбался, — поэтому я ставлю на вас капканы. Здесь моя земля, значит, я могу делать с вами все, что захочу. Микаэла пронзительно взвыла, когда Охотник сжал ее распухшее запястье. Он басовито захихикал, просовывая пальцы между девичьих ягодиц, Микаэла вяло дернулась, мысленно готовясь к новой порции боли, как за спиной Эвана выросла тень. Что-то со свистом рассекло воздух, в лицо Микаэлы брызнуло что-то теплое, и Охотник взревел, хватаясь за шею, из которой торчал осколок. Засел глубоко, практически полностью уйдя под кожу; чем сильнее убийца дергался, тем сильнее кровоточила рана. Мег Томас проворно увернулась от его руки, которой Эван пытался ухватить ее за плечо, и, просунув ладони в подмышки Микаэлы, сдернула ее с Охотника. Девушка не сразу поняла, что свободна, осознание забрезжило только тогда, когда Мег принялась трясти Микаэлу и пытаться поднять ее на ноги, подгибающиеся, как у сломанной куклы; между бедер было липко до омерзения. Содрогнувшуюся Микаэлу стошнило на сухую; Охотник выл, вгоняя пальцы прямо в рану, похожую на мокрый красный рот, силясь достать осколок. — Сука! — крик Эвана заметался среди стен; раздирая собственное плечо, он схватил маску, неловко пытаясь надеть ее на голову. — Я убью тебя! Убью! Прав был папа!.. — Приходи в себя! Ну же, Микаэла! Твою-то мать!.. — Мег от души хлестнула девушку ладонью по щеке и вцепилась трясущейся рукой в ее локоть. — Давай, надо уходить! Ворота открыты! Пошли, пока этот ублюдок не пришел в себя! — Я до вас все равно доберусь! — проревел Охотник вслед девушкам; Мег тащила за собой еле ковыляющую Микаэлу, по щекам которой катились слезы облегчения. Ей было уже хорошо от того, что Эван больше был… не в ней. Каждый шаг, поддерживающие пальцы Мег наполняли сердце радостью и желанием жить, вера в то, что она почти спасена и вот-вот вырвется из этого кошмара, толкала вперед, заставляла переставлять ноги. Она сможет; сегодня Охотнику не достанется ни Микаэла Рид, ни любой другой из них. — Рано или поздно вы попадетесь в мои ловушки, — залитый кровью Эван несся за ними, размахивая зазубренным тесаком, — и тогда не сможете уйти! Никто из вас не сможет!.. — Давай сюда, в тень, — шепнула Микаэла одними пересохшими губами и увлекла Мег за собой под раскидистое дерево, на стволе которого были вырезаны инициалы «Э. М.». Собрав во рту слюну, девушка с отвращением плюнула прямо на буквы и, пригнувшись, двинулась в сторону ворот, слыша в голове отсчет незримого таймера, пока Охотник растерянно оглядывался по сторонам, потеряв выживших из виду. — Вы же знаете, что мы еще встретимся! Слышишь, Микаэла?! Я еще приду за тобой! За всеми вами! Вы больше не сможете выставить меня идиотом! — рявкнул Эван и остервенело швырнул тесак на землю под грохот закрывшихся за девушками ворот.