i fell in love with an emo girl

***

      Вечер. В открытое окно врывается прохладный воздух, освежая полумрак комнаты. Единственным источником света служит настольная лампа, выглядящая как бракованное солнце. В комнате не очень уютно – пустые стены с обоями нейтральных серых оттенков, куча коробок в углу, широкий шкаф. Единственным обжитым предметом интерьера служит кровать. На ней, удобно расположившись на животе и положивши под грудь подушку, лежала хозяйка комнаты и слушала в наушниках любимых Bring Me The Horizon.

Pray for ALT🙏🏻

@Annyyyyay: Кир ау ты где пропадаешь? Мы скучаем! @Kira: Всем привет, давно не писала… @Anastasia: ОНА ЖИВА ДЕВОЧКИ @Annyyyyay: ура ура! @Anastasia: Мы тут на репетиции были, скучали по тебе :( @Kira: Как порепетировали? @Anastasia: В целом круто Новую песню взяли *When we die Но без тебя вообще не то... @Sascha: Ты правда в новом лицее? Как у вас там? @Kira: Всё по-другому. Школа строгая, новых друзей почти нет. @Sascha: Приезжай к нам! @Kira: Пока не могу, но надеюсь, скоро.       Кира смотрит на экран и вглядывается в буквы сообщений, будто найдет там какое-то спасение. Как же хреново она чувствует себя сейчас. В наушниках играет «DiE4u», и ее бодрый мотив вообще не сочетается с настроением Сменкиной. А вот часть названия песни, сложенная из первых трёх букв, вписывается просто отлично.       Девушка блокирует экран телефона и переворачивается на спину. Натяжной потолок встречает ее унылой бесконечной белизной. Кира зажмурилась, будто так можно было стереть жужжание мыслей в голове, но они только усиливались.

Pray for ALT🙏🏻

@Kira: Я тоже скучаю по вам девочки...       Она ловила себя на том, что стены комнаты будто движутся в ее сторону, загоняя в ловушку. Странные, безжизненные, чужие. Покрытые тупыми, безвкусными, по ее мнению, обоями. Эта комната ещё не обжита, не приручена Кирой, в отличие от той, что у нее была дома у мамы.       Жена отца (мачехой эту женщину у Киры язык не поворачивается назвать) сказала Кире, что она может чувствовать себя здесь, как дома, и делать с комнатой, что захочет. Это очень вежливо с ее стороны, но Сменкиной кажется, что здесь она никогда не будет дома. Даже несмотря на то, что здесь живёт её отец и брат-близнец.       Кира подходит к большому зеркалу в полный рост и осматривает себя. Короткие волосы, прижатые на макушке наушниками, словно ободком, и взъерошенные сзади из-за лежания на кровати; полосатый черно-синий лонгслив, домашние штаны с завязками. На глазах недостертый черный каял, увеличивающий синяки под глазами. На крыле носа – маленькое кольцо цвета холодного серебра, которое постоянно приходится снимать перед походом в лицей. Во рту, легонько стуча по ряду зубов, двигается штанга пирсинга языка. Этот прокол особенно памятный. Его Сменкина делала вместе с лучшими подругами из той школы.       Кира часто мыслями откатывается назад, в прошлое, что было до переезда сюда. Прогулы уроков, совместные ночёвки, репетиции каверов в дешёвых студиях, на аренду которых они собирались всей компанией, кто сколько сможет. Тогда каждая новая шалость, шутка, спетая строчка и сыгранная на инструментах нота становилась частью истории из дружбы. Там было понятно и просто: ты знаешь, кто твои люди, получаешь поддержку, а не тычок осуждения в спину. Здесь же — пустота, словно Киру выдернули из жизни и пересадили в какую-то холодную, чужую реальность. Где нужно всё начинать заново. – Это какой-то пиздец... – тяжело вздыхает девушка.       Кира снова перемещается на кровать, садясь спиной к стене. Руки обхватывают колени, создавая из тела защитный домик. Как будто она играет в прятки с призраками – если она никого не видит, то и её никто не найдет. В груди и глазах жжёт грустью, готовой вот-вот излиться слезами. Тоска по прошлой жизни и тотальный конфликт с новой разрывает на куски кости и мышцы, словно Кира сейчас взорвется от избытка нахлынувших эмоций. «Ну вот и надо было отправлять меня в этот ебучий лицей? Я бы смогла доучиться год в той школе. Взялась бы за голову... Почему мама решает все за меня?» Ком встаёт в горле. Свежий воздух холодит тело и заставляет Киру поёжиться. Она накрывается своим черным пледом и смотрит на темень улицы через окно. Где-то там, за стеклом, в других многоэтажках уже начинают загораться окна. «Она сказала, что, видите ли, так будет лучше. Что здесь я подготовлюсь к экзаменам. Буду ближе к брату. Но откуда ей знать, что значит быть ближе, если мы с Виком столько лет жили будто на разных планетах?» Влага начинает предательски течь по щекам. Всхлипы пробираются наружу сами собой, и Киру топит волна нахлынувшей грусти и отчаяния. «Ему, наверное, вообще всё равно, что я здесь. У него давно свои друзья, своя жизнь. У отца сто лет как новая жена. А я… я просто чужая, подсаженная к ним за столик, где все места давно заняты...»       Будто по команде, раздается стук в дверь. Он отрезвляет Киру, заставляет резким движением стереть дорожки слез и замести следы начавшейся истерики. Кира не хочет, чтобы ее застукали слабой, уязвимой в такой деликатный момент. – Можно? – раздается голос брата за дверью. Кира уже было отвечает, но голос запутывается в хрипе, из-за которого вместо «входи» звучит что-то похожее на звуки обитателя преисподней. – Чего хрипишь? – спрашивает Вик, входя в комнату и закрывая за собой дверь. – Пипец, Кир, ну и холод собачий тут, как будто в холодильник зашёл! – не смотря на сестру, парень подходит к окнам. Он раздвигает шторы шире и закрывает открытую форточку, которая только что источала сквозняк. – И тебе не холодно? – Нет... Не холодно... – отвечает Кира односложно, бубня куда-то в свой плед, и следом шмыгает носом. – То-то я слышу, ага, – усмехается близнец, садясь рядом на кровать. – А пледом накрылась так, для красоты. Не ври, Кир, я вижу, что замёрзла.       Кира поднимает голову и обращает свой взор на брата. Вик располагается у второго изголовья, соблюдая небольшую дистанцию, как это сделал бы любой нормальный человек, уважающий чужое личное пространство. Парень сидит спокойно и осматривает комнату: рабочий стол с лампой, открытый шкаф с вещами, зеркало в пол, коробки с вещами Киры, которые он и отец таскали прошлое воскресенье. – Когда вещи разберешь? – как бы невзначай спрашивает Вик. – Не знаю. Тебе какая разница? – с толикой недовольства в ответ вопрошает его сестра. – Как только, так сразу... Вик замечает, что у Киры какой-то потерянный взгляд. Её глаза, нос и щеки покраснели, а губы распухли. До парня доходит, что его сестра только что плакала одна у себя в комнате. – Эй, Кир, – брат пододвигается ближе к сестре и с беспокойством в голосе интересуется, – всё хорошо? Кира на секунду поднимает глаза на брата, а потом отводит в сторону, словно стыдясь того, что её раскусили. – Нет, братец. Тебе кажется.       Кира упрямо отвела взгляд, но всё равно краем глаза рассматривала брата. Сказать честно, ей было странно — столько лет они жили раздельно, встречались редко, и Вик для неё почти превратился в знакомого из параллельной реальности. Чужой и родной одновременно. Но сейчас… сейчас в нём было что-то такое, что заставляло её расслабиться. От Вика тянуло домашним уютом: еле уловимый запах сигарет, перебитый свежестью мятной жвачки, лёгкий след мужских духов и оттенок чистого белья после кондиционера. Смешение, от которого будто в комнате становилось теплее. Кира подняла глаза чуть выше, заметив блеск моносерьги в его ухе, аккуратную оправу очков, которые делали его взгляд сосредоточенным, умным. Даже манера сидеть у него какая-то вдумчивая: спина чуть сутулится, пальцы сцеплены, как будто он одновременно готов слушать и что-то сказать. Серый свитер оверсайз, длинные рукава которого чуть закрывали ладони, и простые такие же серые штаны. Одежда спокойная, без выпендрёжа, но при этом очень «его». Будто отражала характер: рассудительный, уравновешенный, внимательный.       Кире вдруг показалось, что он весь какой-то собранный, настоящий, цельный. И это ощущение сбивало её с толку. Потому что ей хотелось упрямо видеть в нём чужого, далёкого. Того, кто жил уже в другой семье. А вместо этого рядом сидел человек, от которого веяло чем-то надёжным, знакомым, тёплым — и от этого в груди делалось ещё тревожнее.       Возможно, он зашёл к сестре не вовремя, думает Вик сейчас. Парню это стало понятно по ее тону в голосе и внешнему облику в принципе: сестра сидела на кровати, укрывшись пледом, и выглядела так, будто мир вокруг неё давил сверху бетонной плитой. Глаза красные, губы прикушены, на щеках ещё угадывались влажные следы. Он знал этот взгляд — не от усталости и не от болезни, а от того, что внутри человек переживает свою внутреннюю стихию.       Ему стало не по себе. Было чувство, будто он подглядывает в чужую боль, на которую не имеет права. Кира явно не хотела, чтобы её застали в таком состоянии, и Вик это понимал. Он сидел рядом и чувствовал — в комнате будто стало тесно от её переживаний, но вмешаться прямо сейчас значило бы задеть её ещё сильнее.       Вик глядел на сестру и ловил себя на противоречии: он хотел обнять её, сказать что-то простое, но тёплое, и одновременно — держать дистанцию, дать ей пространство, которого она явно жаждала. Это была тонкая грань, на которой он балансировал, боясь перегнуть в любую сторону. Поэтому Вик молчал. Просто сидел рядом, стараясь своим присутствием дать ей понять: он здесь, если нужно. А вмешиваться напрямую он не будет – это не его дело. Только если Кира попросит. – Слушай, Кир, – неожиданно произносит Сменкин, повернувшись к сестре. – Пошли погуляем? Вопрос будто приводит девушку в чувство. Она отмирает, вырываясь из внутренних переживаний, на которых она была сфокусирована до этого, и поворачивается к брату в ответ. – Зачем? – Голову освежить хочу. После каток с этими двумя хочется развеяться. Кира хмыкает. Она слышала, как через стенку брат разговаривал с компьютером и время от времени немного эмоционально вскрикивал. Парни... – Я только что комнату проветривала. Освежилась на все сто процентов. – Блин, Кир, – цокает Вик, – это ты типо погуляла? Тут был не свежий воздух, а его жалкая пародия. Давай, нужно тело размять, а то ты из комнаты после переезда не выходишь. – Так поздно уже... – Кира немного смеётся от того, как Вик пытается уговорить ее на вечернюю прогулку. – Боишься, что волки в лес уведут? – с иронией в голосе и ухмылкой спрашивает брат-близнец . – Серьёзно? То ли от фразы про волков, то ли от выражения лица Вика, Кира хихикает ещё больше, чему улыбается и Вик тоже. Кажется, у него получилось растормошить сестру. – Всё? Кончились отмазки у тебя? Кира поднимает руки из-под пледа в знак поражения. – Сдаюсь, братец. Ты победил. – Отлично, тогда если через пять минут собираешься, я покупаю тебе вкусную шаверму. – А если нет? – с вызовом спрашивает Кира. – Если нет, ты мне покупаешь. Две. – Так нечестно, вообще-то. Мне одну, а тебе две. – Ничего не знаю, – невозмутимо говорит Сменкин, уже выходя из комнаты сестры. – Я засекаю время! И дверь в комнату захлопывается за парнем. Кира остаётся в комнате одна. Чувства и эмоции после прихода Вика немного улеглись. Ей стало лучше. – Спасибо... – произносит тихо девушка. А затем встаёт с кровати и начинает собираться на улицу.

***

— Вик, а ты… — начала Кира, но сразу замялась. — Зачем ты вообще заглянул?       Они вышли на улицу. Холодный, уже ночной сентябрьский воздух обжигал щеки, и девушка непроизвольно вздрогнула, сильнее натягивая вязаную шапку с маленькими кошачьими ушками одной рукой. В другой Сменкина держала шаверму, купленную братом. Ощущался запах сырого асфальта после дождя. Вик шёл немного впереди, руки в карманах пальто, с ровной осанкой. — Хотел убедиться, что ты не скучаешь и не чувствуешь себя одиноко, — ответил он спокойно. — И… чтобы немного поболтать, возможно.       Кира почувствовала странное тепло. Её брат, которого она ожидала считать чужим человеком, совершенно таким не являлся. Она немного опустила голову, не зная, как реагировать. Вик же наблюдал за ней, понимая, что шаг за шагом она привыкает к его присутствию. Сколько лет прошло, а теперь он снова рядом, пытается быть частью её жизни, но при этом ведёт себя осторожно, будто боится сделать что-то не то. – А что? – Да так, просто... Она смотрела на него и думала, как странно всё это — тревога, смешанная с безопасностью. Как будто снова открывается дверь к миру, который она знала раньше, но теперь через призму нового опыта. – Как поиграл с друзьями? Выиграли? Вик на секунду замедлил шаг, вытянув руки из карманов и поправив очки, чтобы поравняться с сестрой. — Да нормально поиграли, — сказал он наконец почти буднично. — Пару каток слили, потом вытащили. Фил, как всегда, орёт, но зато тащит в клатчах. В этот раз он решил нового персонажа опробовать, но потом пожалел об этом. Мы ещё в рейтинге были. Арт его подкалывал, параллельно сидел с винтовкой на мидле, инфу подсказывал. А я больше по тактике. Поддерживаю баланс. И прикрываю, — усмехнулся он. Кира прищурилась, разглядывая брата. — Клатчи, рейтинги, мидлы... Очень интересно, но ничего не понятно. И что за игра? — Valorant, — произнёс Вик спокойно. — Это типа шутер, где команда против команды, только с разными персонажами. Каждый со своими умениями. Там не только стрелять, но ещё и думать надо. Она кивнула, хотя название мало что ей говорило. Но в голосе Вика было что-то лёгкое, эмоциональное — он будто чуть оживлялся, когда рассказывал о чём-то, что ему интересно. – Это круто, что вы играете вместе. Но как по мне, твои друзья какие-то странные... — Странные? Почему? — Вик приподнял бровь и посмотрел на сестру так, будто действительно хотел понять, что ей не понравилось. В его голосе не было упрёка — скорее спокойное любопытство, привычка сверять чужую картинку с собственной памятью. — Ну, потому что они очень тупо себя повели, когда увидели нас за школой. – Кира сжала шаверму, зубами сдавив лаваш, и в её ответе слышался раздражённый хруст. – С блондина я вообще выпала. Совсем за языком не следит. Как бы врезала ему! Вик улыбнулся, но улыбка была не насмешкой, а защитной: он глубоко вздохнул и заговорил медленнее, выбирая слова. – Это Филипп Черных, – представил друга Вик. – Да, иногда базар из его рта летит впереди мозга. Согласен. – Не то флово... – подтверждает Кира с набитым шавермой ртом. – Бесит он меня. Весь такой типо белый, пушистый. Одетый с иголочки, уложенный, в начищенных туфлях. Пакета звенящего только не хватает, – девушка хмыкнула. – Высокомерный придурок. Вик смеётся. – Возможно, ты права, – пожимает плечами парень. – Но так только кажется на первый взгляд. Да, он весь такой из себя самоуверенный, вычурный, с дорогими вещами. Весь напоказ. Но не со своими. – Что ты имеешь ввиду? Они останавливаются у лавочки, где Кира решает присесть, чтобы спокойно поесть пока ещё не остывшую и не отсыревшую шаверму. Брат опускается рядом, откидываясь на деревянную спинку. – Фил из обеспеченной семьи. Его родители – владельцы строительной фирмы здесь, в Петербурге. Поэтому он получал все, что пожелает. До нынешнего времени. – Вик сделал паузу здесь, чтобы достать пачку сигарет и зажигалку. – Не против, если я закурю? – Валяй, – махнула рукой Сменкина.       Вик спокойно достал сигарету из пачки, не глядя — словно привычное, отточенное движение. Зажав её уголком губ, он щёлкнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью, и огонёк мягко вспыхнул в полумраке. Он прикурил без суеты, затянулся коротко, так, будто не хотел производить впечатления, и медленно выпустил дым в сторону, в темноту ночи. Кира тут же уловила резкий, терпкий запах табака — он впился в воздух, смешался с холодом и запахом мокрого асфальта. Её ноздри дрогнули, и она на секунду поморщилась: слишком явственный контраст с прохладой, будто дым чужим присутствием вторгся в пространство между ними. – Что случилось такого, из-за чего щедрая лавочка родителей Фила для него закрылась? – Сергей Олегович Черных – достаточно строгий и серьезный человек, – задумчиво сказал Вик. – Чем старше становился Фил, тем больше его отец хотел, чтобы сын был посвящен в дела бизнеса. Учился всему, вникал. А Фил не хочет. – Почему? – Потому что Филу хочется заниматься тем, что ему нравится, – Вик наклоняется вперёд корпусом, чтобы смахнуть пепел с сигареты. – Он мечтает пойти в айти, стать разработчиком игр. Как Кодзима, например. Сейчас ведёт стримы на твиче и ютубе время от времени. Мать ещё как-то поддерживает стремления сына, а вот отец им недоволен. Ответственность, чужие планы на твою жизнь – всё это давит. Поэтому Фил строит из себя нарцисса, чтобы защититься и скрыть, что творится внутри. Кира, молча взглянув на брата, вздохнула. – Не думала, что скажу это, но... Я его понимаю. Понимаю, какого это, когда твоей жизнью управляешь не ты сам, а предки... Вик понимающе покачал головой. Он знал, что Кира имеет ввиду. – Но я видел и другое: когда кому-то из нас реально хреново, именно он первым бросается помогать. Это не всегда красиво — часто это громко и неуклюже, порой может усугубить ситуацию... Но зато искренне.       Кира слушала брата и наблюдала, как сизый дым лениво стелется над их головами, растворяясь в ночи. В тусклом свете фонаря струйки выглядели почти прозрачными, словно тонкие нити, которые тянулись ввысь и исчезали, не оставляя следа. Вик делал всё это аккуратно, непринуждённо — как человек, который не задаётся вопросом, нравится ли это кому-то рядом, но и не делает нарочно назло. – А кто тогда второй из вашей компании? Я, кстати, заметила, что он единственный из вас не курит. – А это Артём Мещеряков, – назвал второго друга Вик. – Он не курит, потому что спортсмен. Так, может постоять рядом за компанию, но курить – никогда. – Ну и дурак. – прыснула Кира. – Пассивное курение хуже, чем обычное. – Правда? – с иронией спросил Вик. – Сказала Кира, которая сидит рядом со мной и занимается пассивным курением. Кира закатила глаза и усмехнулась. – Ну от одного раза мне ничего не будет, – развела руками девушка. – Ну-ну. Как скажешь... – сказал Сменкин, растирая докуренную сигарету об асфальт, а затем щелчком закидывая ее в рядом стоящую мусорку. – И чём занимается Артём? Каким спортом? – Борьба и атлетика. – лаконично ответил брат. – Арт, я бы сказал, лидер нашей компании. И вообще противоположность Фила. Он сильный, но не только физически, но и морально. На первый взгляд он выглядит сухим, замкнутым, серьёзным. Но это не равнодушие, а дисциплина. Внутренний порядок, что ли. Он очень ответственный. С мнением Арта считаемся не только мы с Филом, но и порой весь класс, – слова об Артёме звучали в голосе Вика почти с гордостью и уважением. – Да, Арт может быть упрям и жесток к себе, но зато на него можно опереться. А ещё он добивается того, чего хочет. И при этом чувствительный, хотя редко это показывает.       Кира прислушивалась. Вик поочередно снимал маски с каждого из своих друзей, и первоначальная защитная раздражённость девушки постепенно заменялась другим чувством — смесью любопытства и лёгкой уязвимости. Она заметила, как меняется голос брата, когда тот говорит о друзьях: он становится вдумчивым, твердым, восторженным. Приоткрывая жёсткий фасад и открывая вид на внутрянку, Вик будто произносил: «Я их знаю. Я их выбрал. Это мои люди». – Видимо, ты действительно дорожишь ими... – вздохнув, сказала Кира. – Да, так и есть. Дорожу. – согласился брат-близнец. И это «дорожу» ударило по чему-то в ней, что давно было болезненно пусто: семейные связи, принадлежность, тот самый тёплый шум, которого ей не хватало. — Слушай, а ты правда все это время не рассказывал своим друзьям обо мне? — спросила Кира неожиданно, сама удивившись смелости вопроса. Вик вздрогнул и замер на пару секунд. В его глазах мелькнуло что-то растерянное, и Кира почти пожалела, что спросила. — Я… — начал он, втянув холодный воздух.       Кира повернулась к брату и выжидающе посмотрела на него. Вик, до этого будучи собранным, вдруг осел на месте: плечи поникли, взгляд метнулся в сторону, словно он искал что-то за спиной сестры, а потом остановился на асфальте. Его лицо стало каким-то растерянным и уставшим, будто вся привычная уверенность разом испарилась, оставив лишь едва заметную тень боли в глазах. – Да... Я не рассказывал им о тебе, – с сожалением подтвердил парень. – То есть ты действительно намеренно умолчал и не сообщил своим друзьям о том факте, что у тебя, вообще-то, есть сестра-близнец? – с удивлением спросила Кира. – Просто вычеркнул меня из своей жизни? – Не то, чтобы я вычеркнул тебя из своей жизни… – сказал Вик, нервно сжав губы. Он опустил взгляд, будто искал слова где-то у своих ботинок — Тогда почему? — прозвучал тихий вопрос девушки. Вик провёл ладонью по волосам и усмехнулся без радости. — А что я должен был рассказывать? Мы тогда… вообще не общались, Кир. — Он повернул голову к ней, в его глазах отражался свет ближайшего фонаря. — После развода всё обрубилось. Я думал… честно думал, что мы никогда больше не пересечёмся. Кира нахмурилась, уставившись в асфальт. В груди кольнуло что-то неприятное, будто её снова отодвинули на задний план. — То есть ты просто… забыл обо мне? — спросила она почти шёпотом. — Не забыл, — Вик качнул головой. Его голос стал глубже, серьёзнее. — Просто… привык жить так, будто я один. Это был единственный способ не рвать себя изнутри. Я не вычеркнул тебя, Кир. Я просто перестал надеяться. Чтобы как-то справиться и жить дальше.       Кира молчала, не зная, что сказать. В его словах слышалась не жестокость, а уязвимость — и это сбивало её с толку. Она ожидала от брата холодности, но увидела человека, который когда-то точно так же учился справляться с пустотой. Вика можно было прочесть в мелких жестах: он поправлял очки, пальцы нервно теребили воротник пальто. В его словах слышалась не просто информация — в них была защита и желание объяснить.       Тишина повисла между братом и сестрой, как натянутая струна, и каждый вдох казался слишком громким. Ночь вокруг была мягкой и влажной — в фонарном круге таяли капли, асфальт блестел. Вик сидел, опустив голову; на лице его играли разочарование и страх, выплывший на поверхность, который он обычно прятал за ровностью голоса. Парень говорил тихо, почти шёпотом, но в каждом слове чувствовалась тяжесть прожитого. — Я не рассказывал им, потому что… — он остановился, провёл ладонью по лицу и продолжил уже с усилием: — потому что тогда у нас с тобой было всё порвано. После развода родителей мы просто перестали быть частью одной жизни. Я не знал, как объяснить, почему ты вдруг ушла в другую сторону. Я думал, что это останется в прошлом. И чтобы не жить в ожидании какого-то постоянного сожаления, я приспособился. Это было легче всего.       Кира слушала и ощущала, как каждое его слово попадает не только в уши, но и глубоко внутрь — туда, где давно жили холод и обида. Сначала ей хотелось крикнуть — обвинить, обрушить весь перечень причин, почему ему нельзя было просто исчезнуть. Но слова во рту горчили, и вместо напора появился другой поток ощущений: болезненное понимание того, что его «молчание» было не равнодушием, а попыткой выжить в собственной пустоте.       Её сердце колотилось неровно. На лице отразилась смесь боли и смятения: губы чуть подрагивали, глаза наливались теплом, от которого хотелось отвернуться и одновременно укрыться. Внутренний голос шептал: «запомни это, не отпускай», другой — «как мог он?» — отбрасывал тень обиды. Она чувствовала, как маленькая ярость остывает под тяжестью простого человеческого страха, который он пытался спрятать. Вик поднял глаза. В них был не вызов, а видимая уязвимость; он словно предлагал ей карту, по которой просил пройти вместе: «я был не лучше — пойми и прости». Он вдохнул глубже и прямо, без пафоса, сказал: — Мне жаль, что я тебя так оставил. Мне действительно жаль, Кир. Я был трусом. Я боялся, что если я напишу тебе, ты не захочешь со мной общаться, пошлёшь за то, что просто так бросил, и это будет ещё больнее. Я думал, что отдаление — это защита. Но это не защита. Я должен был быть рядом. Как настоящий брат. Прости меня.       Слова висели в воздухе. Они были просты и правдивы, и в них не было попытки переложить вину или смягчить поступок. Было только раскаяние и обещание. Вик выглядел маленьким рядом со своей привычной маской взрослого и уверенного, и это делало его человечнее в глазах сестры. Внутри девушки как будто что-то оттаяло. Восприятие брата смягчилось — не потому, что рана исчезла, а потому, что перед ней стоял человек, который тоже был сломан, и сумел признать это. — Ты был один. Я понимаю это. Но это не значит, что мне не было больно, — она сделала паузу, глаза сверкнули от слёз, которые она неторопливо сдерживала. — Мне было обидно, что ты не сказал. Но я слушаю тебя сейчас, и вижу, что тебе было тяжело.       Он кивнул, голова опускалась и поднималась в небольшом ритме, как будто от каждого её слова внутри него было легче. Затем, не выдержав, Вик протянул руку, немного робко, как будто просил разрешения, и нежно обхватил сестру за плечи. Её тело сначала напряглось, но потом расслабилось — в его прикосновении не было осуждения, только тепло.       Она обняла его в ответ, сначала осторожно, затем всё крепче, как будто хотела убедиться, что он настоящий и что это не иллюзия. Плечи брата задрожали; можно было почувствовать, как он глубоко вздохнул и, наконец, отпустил ту часть напряжения, которую держал в себе так долго. Их объятие было не театральным, а простым — два человека, уставшие от одиночества, нашли временное пристанище друг в друге.       Когда они наконец отстранились, в глазах Киры был след слёз, но на губах — тихая улыбка. Вик выглядел измождённым, но свет в нём зажегся чуть ярче. Он шепнул почти невнятно: — Должен был быть рядом. Буду. Кира прижала лоб к его плечу и ответила коротко, но от всего сердца: — Будь.