Урок

      В классе, как всегда на перемене, было достаточно шумно, хотя первые парты, видя, что учитель готовится к уроку, старались сдерживаться. Отличница Юля Ракитина перелистывала конспект и время от времени что-то подчеркивала карандашом, Гриша и Никита (к которым одноклассники чаще обращались как Дипломат и Малик, нежели по именам) совершенствовали английское произношение, троечники Гусько и Бойцов обсуждали успехи в какой-то онлайн-игре, а Вика авторитетно доказывала Миле и Маше преимущество нишевой парфюмерии против "вульгарного люкса". Всё как всегда; как сказал бы ироничный Шиловский, "С - стабильность". Алла Николаевна заполнила журнал (отсутствующих нет, как любезно подсказала Оксана), разложила нужные книги так, чтобы не пришлось долго искать нужный материал, записала на доске эпиграф к уроку. Тема должна была быть очень непростая - политика СССР в 1930-е годы.       Пронзительно взвизгнул звонок, заставив половину класса спрятать телефоны и прочие гаджеты в сумки, а другую половину, менее сознательную - положить перед собой, отключив звук. Встали, выжидательно смотрят на неё. - Здравствуйте, одиннадцатый класс, - обманчиво-бесстрастно заговорила Алла Николаевна. - Присаживайтесь. Откройте ваши тетради, запишите тему - она сегодня очень непростая; очень хорошо, что сегодня в вашем классе есть все, она важна для каждого человека. Политика СССР в 1930-е годы. Сталинские... - не дав учительнице договорить, Артем Жулбин возмущённо вскинулся: - Ой, ну вот только не надо либеральных соплей про "репрессии"! Знаю я эту туфту, проплаченный лжец СолжЕницын и миллиард расстрелянных лично Сталиным!       Подхватилась и Юля Ракитина: - Жаба, замолчи! Там люди гибли в мучениях, понимаешь?! За цифрами вы не хотите видеть реальных людей, только как мешки с картошкой считаете, один ли миллион или пять! Вот ты "Архипелаг ГУЛАГ" читал? Явно нет, иначе знал бы, что писатель только лишь сослался на данные профессора-статиста Курганова, который включал в свои показатели не только расстрелянных и попавших в лагеря, но и погибших в результате Гражданской войны и голодомора. На тот момент, при закрытых архивах, это были единственно доступные сведения. А вот Антонов-Овсеенко, сын революционера, основатель нашего музея ГУЛАГа, приводил ещё большие данные, и это, по твоему выражению, не проплаченный лжец, а человек, знавший систему изнутри. - Читал я, сто миллионов, - подал голос Григорий. - Он потому хаял Сталина и изображал сочувствующего всем жертвам, что за отца мстил. А окажись Антонов-Овсеенко у власти, как Берия или Хрущёв - ещё неизвестно, что писал бы. - Да и не оказался бы у власти, - подключился Игорь Шиловский. - Старый партиец, у истоков революции стоял, да ещё и троцкист. А "троцкист" в тридцатые - ругательное слово. - Да пиздишь, как Троцкий, поймай ледоруб! - грубо пошутил Гусько и расхохотался вместе с Бойцовым. - А я согласен с Жабой, - хмуро произнёс Сергей Петров. - Считаю, что многих осудили правильно. Оппозиция вообще лишняя, если государство хочет стать сильным и иметь какой-то вес на мировой арене. Чтобы не было раскола. Это вот, я понимаю, страна, а не какие-то непонятные удельные княжества порознь. - Скажи, Петров, неужели тебе не было бы интересно пообщаться с человеком, который выскажет другую точку зрения? - Алла Николаевна, наконец, получила возможность вклиниться в дискуссию, но она была даже рада, что тема вызвала у ребят такой отклик, и давала высказаться каждому. - Или каждому, кто тебе возразит, ты сразу в лоб? - Ну, не в лоб ("А сразу в пах!"- фыркнул Гусько), - смутился тот, было видно, что слова педагога угодили в цель. - Только дружба всё равно бывает с единомышленниками, с теми, кто на одной волне. А с теми, кто не согласен, всё равно в конечном итоге ни до чего не договоришься. - Люди разные, и это хорошо, - сказала молчавшая до сих пор Ира Соколова. - А в тридцатые уничтожали тех, кто выделялся. Людей искусства, например... - "Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?" - блеснул эрудицией Илья Раздоров, чуть иронично улыбаясь. - Довлатова читал, похвально, - кивнула Алла Николаевна. - А продолжение цитаты помнишь? - Илья помотал головой и снова сел. - Что-то про тенденции исторического момента, - это включился Гриша. - Чего? - не понял Бойцов. - Ну смотри, - взяла слово на этот раз Оксана. - Система доносительства не на пустом месте возникла, она прижилась на подготовленной почве! Кто-то на соседа донёс ради того, чтобы переехать в его большую комнату, "Мастера и Маргариту" помнишь? Кто-то в том же искусстве хотел конкурента подвинуть или просто старые счёты свести, а кто-то вообще действовал на опережение, чтобы себе́ безопасность обеспечить, пока на него не донесли, а заодно и показать себя сознательным гражданином: выявил, мол, скрытого врага! И поступали неофициально на службу в органы как осведомители, и привилегии за такое были. - Ну ясно, половина страны сидела, половина охраняла, - заговорил Стас Зеленко́. - Народная мудрость, при Сталине - как в автобусе, один ведёт, половина сидит, остальные трясутся. При Хрущёве - как в цирке: один говорит, остальные смеются. - А при Брежневе - как в кино: все ждут конца сеанса, - меланхолично, чуть нараспев, закончила старый анекдот Света Сизо́ва. Из уст мрачной готессы это прозвучало настолько уморительно, что все рассмеялись. - Да, но вернёмся к теме, - снова заговорил Стас. - В перестройку массово реабилитировали всех подряд, выпускали целые сборники на эту тему. И уже тот же Троцкий, перере́завший кучу народа в Гражданскую, вдруг страдалец за всё хорошее! Да взять фигуры и помельче вроде Тухачевского - почему они все признавались тогда́, на суде? Почему не отстаивали свою невиновность?       На мгновение в классе воцарилась тишина, все обдумывали сложный вопрос. Снова взяла слово учительница. - Спасибо, Стас, ты задал очень правильный вопрос. Дома каждый из вас попытается максимально полно ответить на него. Хотя Юля, кажется, уже готова, - Алла Николаевна махнула рукой в сторону любимой ученицы, давая ей высказаться. - О, опять защитница сирых и убогих, - фыркнул вполголоса Артём. - Им была обещана жизнь, и их семьям, за выступление на суде и принятие на себя несуществующих преступлений. Сталин хотел опорочить старую ленинскую гвардию в глазах общественности для установления единоличной власти, для этого и расправлялся над реальными и возможными соперниками, - отчеканила отличница. - У Солженицына прочитала? - фыркнул Артём. - И кроме Солженицына были свидетели, - высказался Никита. - Другое дело, что не стоит полагаться только на мемуары. Знание художественной литературы следует дополнять документальными источниками, потому что мемуары - они однобокие, человек писал на эмоциях, и естественно, мог что-нибудь преувеличить. Можно, конечно, понять его обиду, но объективно уже не оценишь. - Молодец, Никита, правильно рассуждаешь, - похвалила Алла Николаевна. - Только не стоит недооценивать чужие воспоминания, потому что они - отражение времени. Как, впрочем, и литература. А заслуга Александра Исаевича в том, что он первый взял на себя смелость заговорить о том, что замалчивалось. Ты верно сказал, Солженицын не был первооткрывателем темы, писали, например, о Соловках, о Беломоро-Балтийском комбинате задолго до него, зато Солженицын рискнул первым публично затронуть опасную тему. Иные ведь как поступали? Или публиковались за границей - те, кто бежал из СССР - или заявляли о себе только в Перестройку. Хрущёвская "оттепель" в плане свободы слова не слишком была щедра, об этом мы позже поговорим. - Да, был Варлам Шаламов, - снова заговорил Шиловский. - Колыма - это вам не подмосковные шараги! Солженицыну и не снилось, даже свои же лагерники считали, что он многое преувеличивает, и не уважали за это. Как Шаламов говорил, "деятельность дельца". - Ой, да ступил Шаламов, не подсуетился, как Солж, и в результате один - забыт и в нищете, подыхал в казённом интернате, а другой в шоколаде старость встретил, дети-внуки в Америке росли, и сейчас упакованы! И я не осуждаю, урвал чел своё, отомстил системе! - своеобразно заступился за писателя Боря Бойцов. - Кто сказал, что нужно страдать зря? Похоже на зависть к более удачливому, уж прости, Шило.       Неожиданно поднялась Юля Ракитина, распрямила плечи и продекламировала с максимальным выражением: - "Я видел всё: Песок и снег, Пургу и зной. Что может вынесть человек - Всё пережито мной. И кости мне ломал приклад, Чужой сапог. И я побился об заклад Что не поможет Бог. Ведь Богу, Богу-то зачем Галерный раб? И не помочь ему ничем, Он истощён и слаб. Я проиграл своё пари Рискуя головой. Сегодня - что ни говори, Я с вами - и живой".       Пронзительные строки поэта, о чьей судьбе минуту назад молодые люди ожесточенно спорили, заставили замолчать всех. В тишине опять взяла слово учительница: - Потрясающе читаешь, Юля, с душой. А вообще сегодня я хочу похвалить всех. Вы образованные, начитанные, думающие люди ("Ого!" - не удержался от возгласа Гусько). Тема сложная, неоднозначная, мнения относительно обоснованности сталинских репрессий всегда будут полярными. - Да чего там полярного, всё чётко, - безапелляционно заявил Петров. - Дыма без огня не бывает, не верю я, что все эти репрессированные - белые и пушистые. - Ага, только почему-то в каждой второй семье есть история о пострадавшем в те годы, - возмутилась обычно тихая светловолосая Маша. Раздоров показал ей "класс", одобрительно подмигивая. - Чума, а судьи кто? - снова поднялась Юля. - Кто определял степень вины определенного человека, кому это было выгодно? Генералы НКВД роскошно жили! "Преступления", высосанные из пальца, надуманные, под глупейшими формулировками! Попал в немецкий плен - изменник Родине, жена любила мужа - иди за недонесение! Неаккуратно оборвал газету с чьим-то там изображением - террор и контрреволюция! Мучили людей, многие с ума от такого сходили, и это невозможно оправдать! - голос девочки пронзительно звенел, казалось, она вот-вот заплачет. - Ну, возможно, были местные перегибы в отдельно взятых пунктах НКВД, - решила высказаться Мила. Класс дружно обернулся к говорившей, Алла Николаевна кивнула. - Вот, Мила, замечательно подметила! Человеческий фактор никто не отменял; не следует забывать, что в органах служили, прежде всего, люди. Все они были очень разными и попадали на службу тоже при разных обстоятельствах, и воспринимали своё дело опять же по-разному. Кроме циничных и беспринципных палачей, были совсем неплохие люди, честные и смелые, они понимали порочность Системы и пытались помогать арестантам в пределах своих возможностей. - А почему же они оставались, если всё понимали? - полюбопытствовал Григорий. - Об этом вы подумаете дома, в числе прочего, - сказала Алла Николаевна. - А вам я предлагаю следующее. В конце четверти мы проведём практический урок по теме сталинских репрессий, и это будет не простой урок, а инсценировка, спектакль, если вам угодно. Вас восемнадцать человек в классе, это будет восемнадцать судеб людей тридцатых годов. Будут каратели, и будут репрессированные, которые попытаются противостоять. Каждому будет присвоена своя роль, написана биография вашего персонажа. - А выбирать можно? - подняла руку Виктория. Алла Николаевна покачала головой. - К сожалению, нет, Вика, каждому будет отведена роль под его характер и психотип. - Какой псих-тип, где? - Гусько дурашливо завертел головой. - Псих тут только ты, - беззлобно сказал Зеленко и продолжил, обращаясь к учительнице: - А вообще это всё предсказуемо! Раздоров точно станет каким-нибудь Мейерхольдом, Малик стопудово белый! - Это почему? - спросил Никита. - Да ты самый умный у нас, и вообще - интеллигенция холеная, не то, что мы - матёрый пролетариат! - фыркнул Петров, и Никита шутливо ткнул соседа по парте в бок. - Зелёнка прав, Алла Николавна, - протянула рыжеволосая Женя. - И дипломат готовый есть, и оппозиция нацменьшинств... - И бандеровка есть, которой нужно вышку впаять! - Петров непримиримо сверлил глазами Оксану. - Почему-то я не удивлюсь, если "впаивать" будешь ты! - огрызнулась рослая девушка с белой косой. - Ты же стопроцентный каратель, Чума и есть. - Тихо! - прикрикнула Алла Николаевна. - Я тебя услышала, Стас, но поверь, всё не настолько предсказуемо, как тебе кажется. В пограничных ситуациях человек проявляет себя с самой неожиданной стороны, и вы ещё удивите друг друга. А сейчас запишите домашнее задание: повторить параграф тридцать седьмой, и поразмыслите над вопросами, которые мы сегодня затрагивали. Перечитайте Надежду Мандельштам, её мемуары лучше всего передают дух времени.       Звонок прозвенел почти одновременно с последними словами учителя истории. Алла Николаевна быстро сложила книги в объемный ридикюль и покинула кабинет.