Не жди до завтра

      — Тише ты!       — Не толкайся!       — А ты потише!       Несильный тычок в ребра щекочет, вызывая невольную улыбку.       Минхо хватает тонкие пальцы, держит — горячая мокрая ладонь прожигает насквозь, до самых костей, оплавляя кожу и плоть.       Больно.       С ним всегда так — слишком громко и слишком больно.       Слишком ярко.       Взрывающиеся сверхновые и крутящиеся в безумном хороводе звезды в разноцветных туманностях.       Минхо поднимает голову и смотрит на затянутое тучами небо.       — Пусти, я сейчас…       Шуршание и шорох, бряцанье — из того, что можно найти в карманах, Джисон способен создать целую вселенную. Такую же ослепительно яркую и безумную, как он сам.       Джисон дергает кислотные шнурки разноцветных конверсов — левый желто-салатовый, правый лилово-розовый. Дергает штанины, задирая манжеты джоггеров почти до колен. Высунув язык, стряхивает обувку с босых ног.       Звенят свисающие с пояса цепи, позвякивают колечки карабинов вшитых молний — у Минхо сердце бьется в такт. А Джисон — словно языческая ведьма, с тысячью сплетенных браслетов на тонких запястьях, с не менее кислотными прядями в черных, блестящих в свете уличного фонаря, волосах. Салатовый и розовый, с длинной челкой из ультрамарина, скрывающей левый глаз, почти до подпирающего уголок рта языка. Болтающийся на груди плетеный шнурок, обрамленный пучком мелких перьев, свисающая почти до плеча серьга — парная, у Минхо точно такая же, но в правом ухе.       — Нас же увидят! Тут везде камеры!       — И что? — влажный язык, влажно блестящие зубы, в ночи и в желтом свете фонаря неестественно белые.       Минхо прерывисто вздыхает — на секунду кажется, что сердце остановилось.       — Пойдем, — цепкие пальцы снова тянут за ладонь. — Оскверним летний бассейн семьи Хван как следует!       — Вряд ли Хенджин это оценит… — Минхо замолкает, сдернутый с места ураганом.       Он никогда в жизни не лазил через заборы.       Он никогда в жизни не лазил через заборы на чужие участки, так ярко освещенные, что спокойно можно читать ночью. Со спрятанными по периметру камерами — Хенджин рассказывал.       Но собственная рука, сжатая вращающейся галактикой, способна творить чудеса.       Минхо спрыгивает в пахучий, недавно стриженый газон, покрытый вечерней росой. Пружинит носками кроссовок, гася удар и тут же поддаваясь движению.       Джисон на шаг впереди — как всегда, впрочем.       Джисон на шаг впереди — и тянет за собой, пытаясь на ходу содрать толстовку вместе с футболкой.       Он же не собирается…       Он еще как собирается.       Светлая кожа в голубоватой подсветке кажется матовой.       Как каррарский мрамор — Минхо вспоминает лекцию по истории искусств и показанные преподавателем слайды.       — Минхо, вода теплая, — касается кончиками пальцев водной поверхности, разбивая идеально ровное отражение налитых свинцом туч. — Нифига себе, с подогревом!       Минхо глух и слеп — прожженный насквозь и оплавленный до костей.       До оставленных острыми резцами угольных разводов на самих костях.       Пальцы разжимаются, чтобы выпустить шнурки конверсов и все-таки стащенную толстовку. Чтобы выпустить его — всего лишь на мгновение, чтобы в следующую секунду потянуть за собой в зазеркалье.       — Здесь неглубоко, — Джисон хрипло смеется прямо в ухо, положив на мокрые плечи руки. На пропитанную действительно теплой водой ткань, сковывающую движения. — Здесь совсем неглубоко, не бойся. Я тебя держу. Я рядом.       Мокрые пальцы проводят по щеке, проводят по губам, повторяя изгибы.       В глазах Джисона крутятся плюющиеся яркими искрами мельницы фейерверков, а высоко в небе распускаются гигантские цветы.       — Я всегда рядом.       В глазах Джисона целые сады из колючего огня и шелковой проволоки, и совсем нет шипов.       И первые капли дождя, такого же кислотно-разъедающего, как его поцелуй.       — Алло, — Минхо отвечает не глядя. Да и зачем, если эту мелодию он узнает с первых тактов с закрытыми глазами. Отвечает и вслушивается в тишину на том конце. — Ну?       — Привет, — Джисон облегченно выдыхает — Минхо слышит и это. — Привет, Минхо. Как дела?       Как дела?       Минхо смотрит на свое отражение в покрытом влажными разводами зеркале.       Смятые и растрепанные после сна волосы. Стекающий после горячего душа конденсат.       Минхо где-то посередине между этими струями, текущими каплями, застывшими ледяными иглами.       Минхо где-то ровно посередине, словно вмерзшая стрелка компаса.       — Все хорошо, — он опускает ресницы, разглядывая шарик зубной пасты на щетке. — Все хорошо, правда. А у тебя?       — И у меня, — Джисон улыбается, расцветая невидимыми завитками растекающейся по листу краски. — У меня все хорошо, правда.       Тишина и дыхание, капающая вода из неплотно закрытого крана. Лежащий на полочке сотовый — в одной руке зубная щетка, вторая впивается пальцами в гладкий холодный фарфор. Текущие по зеркалу струи, словно внезапно начавшийся дождь.       Минхо морщится от боли, но не успевает.       — Ладно, мне пора идти, Хенджин зовет… Еще увидимся.       — Иди, — Минхо толкает в погасший экран концом щетки.       Просто иди.       — Ты что, сам с собой разговариваешь?       Волосы Чана вьются тугими пружинками, особенно когда отрастают. С фиолетовыми прядями, блестящими после нового шампуня. Минхо накручивает их на палец и думает об итальянских макаронах в том ресторанчике, куда они ходили…       — Ты не видел фен? — Чан протискивается за его спиной, вопросительно поднимает брови с серебристым колечком пирсинга. — А, Джисон звонил. Как у него дела?       — Все хорошо, — Минхо пожимает плечами, которые заметно уже тех, что у отражения за спиной. — У него все хорошо.       Зубная паста пахнет клубникой, и Минхо думает, что Джисон наверняка попробовал бы ее проглотить. Даже если ее нельзя есть, попробовал бы.       — Минхо.       Тяжелый подбородок упирается в плечо и Минхо перекладывает щетку в другую руку. Чан действительно тяжелый и давит слишком сильно.       — Что?       — Хочу выпрямить волосы, как думаешь?       Волосы Чана закручиваются в пружинки, которые так удобно наматывать на палец, когда думаешь о чем-то. Но сам Чан терпеть их не может. Минхо не понимает этой войны, но считает, что тот имеет право решать сам.       — Будет пахнуть химией, — Минхо морщит нос и наклоняется, чтобы сплюнуть. — Не боишься, что после покраски станет только хуже?       — Не подумал, — Чан смеется, щуря глаза как все, у кого не очень хорошее зрение. — Прости.       Минхо промывает щетку и ставит ее в стаканчик, где стоит такая же, но другого цвета. Смотрит, как собственное отражение наклоняет голову, открывая и подставляя шею. Как собственные пальцы зарываются во все еще влажные фиолетовые кольца, прихватывая пряди у самых корней.       Он всегда отвечает, когда звонит Джисон.       Длинные ноги затянуты тугой шнуровкой почти до колена.       Очень длинные ноги — Минхо ни у кого больше таких не видел.       Белоснежный ботинок режет взгляд — кроме обуви Хенджин весь в черном. Только обувь — и высветленные в блонд волосы, свободные пряди по длинной шее, заправленные за уши, собранные в низкий хвост.       Хенджин сидит на диванчике, занимая собою почти все пространство — почти такой же эффект, как от Чана. Покачивает закинутой на другую ногой, перелистывая глянцевый журнал по третьему кругу.       Минхо жалеет, что не взял с собой книгу. Или учебник. Или еще что-то, что может отвлечь и хотя бы попытаться успокоить.       Внешне Минхо — застывшая мраморная статуя, внутри — истекающий жаркой лавой вулкан.       Перед глазами — качающаяся нога, а в мыслях…       За плотным стеклом машут руками, смеются, хлопают друг друга по плечам. Улыбаются — Минхо видит, как светится Джисон, как удовлетворенно улыбается Чан и как горделиво выпячивает грудь Чанбин.       Видел — все последние два с лишним часа, пока они записывали какой-то трек. Или дорожку. Или что там еще — Минхо не вдается в такие подробности.       Особенно Джисона — в профиль, с огромными наушниками на залитой красками голове, которые он прижимал обеими руками. С почти вплотную к микрофону губами — раскрытыми как для поцелуя. С телом, движущимся в такт неслышным для Минхо звукам.       Джисон ведь всегда полностью отдается тому, что делает.       Или тому, с кем рядом — на тот отрезок времени, пока…       — Может, поедим? — взгляд у Чанбина цепкий и внимательный.       — Да, давайте, — довольный Чан обнимает их за плечи и смотрит на Минхо. — Минхо?       — Я не занят, — тот согласно кивает.       — Мы тоже, да, Хенджин? — блестящие глаза смотрят на прекратившего движение Хенджина. — Все равно ведь собирались поужинать.       Минхо почти физически ощущает сгущающийся холод, ощетинившийся морозными иголками. Но ослепительный блеск звезд легко топит лед.       — Пойдемте, но платит Чан.       Минхо шагает рядом с Чаном, касаясь его плеча.       Минхо шагает рядом с Джисоном, не смея придвинуться ближе, чем две ширины ладони. И пропасть между ними глубже Марианской впадины.       Минхо переставляет ноги, не слыша сигналов машин и городского шума.       Минхо слышит только, как взрываются фейерверки в далеком, затянутом дождевыми тучами, чужом небе.       — У тебя нос розовый, — ворчит Хенджин. — Ты замерз? Надо было взять шарф.       Минхо прячет подбородок в клетчатый кашемир — вселенной не нужен какой-то там шарф. Ей вполне хватает тепла, чтобы согреть не только саму себя, но и всех вокруг.       Минхо прячет подбородок в кашемир — и руку в карман дутой куртки, чувствуя ответное поглаживание горячими пальцами.       — Я не замерз, — смеется Джисон, взрывая сверхновую.       Белая куртка нараспашку, мир нараспашку.       Минхо морщится — вокруг слишком много белого.       Минхо морщится и сжимает пальцы Чана сильнее, словно спасительный якорь.       И что в голове у преподавателей, когда они дают такие задания?       Что может быть общего у архитектурного, дизайнерского и декоративно-прикладного курсов?       Минхо хмурится и ежится от внезапного движения воздуха. Хорошо, что свитер, подаренный Чаном, такой теплый, что он в нем совершенно не мерзнет.       Минхо хмурится и невольно упирается взглядом в чей-то зад, обтянутый узкими штанами в красно-зеленую клетку. И только потом выхватывает небрежно брошенную на спинке стула джинсовую куртку — с пришитым на спине ловцом снов. С серыми, в черно-белой пестроте, перьями, увешанном красными и синими бусинами на крученых шнурках.       Джисон носит ее только в одном случае — когда пытается поймать свой сон.       Но разве он не уже?       Минхо смотрит на недовольного Хенджина, шевелящего губами, и почти бросает на стол тяжелую стопку нужных пособий.       Смотрит на длинную шею и оголенное из-за сползшего оверсайзного белого пуловера плечо. На шее — черная полоска чокера, а на ключице — родинка.       — О, Минхо! — Джисон радостно выпрямляется, потирая затекшие руки. — Ты у нас в группе, да? Мы тут с Хенджином уже немного набросали…       Светится улыбкой, тянется рукой навстречу, подтягивая длинный рукав. Звенит браслетами, звенит голосом, сжигая к чертям бумажные наброски, подготовленные Хенджином.       А утром по телефону у него был совсем другой голос.       Минхо трет виски, отводя взгляд от скрывшегося под объемной вязкой плеча.       Подарок Хенджина?       Трет мочку правого уха, нащупывая пустые проколы.       Джисон тоже не носит серьги, хотя Хенджин постоянно щеголяет брендовой ювелиркой. У них на прикладном вообще довольно свободные нравы — в отличие от архитектурного Минхо и дизайнерского Хенджина. Как раз в духе Джисона.       — Надо переделать.       — Что? — густые брови дергаются вверх — Хенджин даже не скрывает своего недовольства. — Почему?       — Вот тут неправильно, — Минхо тычет пальцем в листок. — Это очень серьезная ошибка в расчетах.       — Может, сначала подождем остальных? — щурится Хенджин, поджимая губы. — Почему ты так уверен, что мы ошиблись?       — Потому что, — Минхо стискивает зубы, чтобы не выругаться.       На самом деле он ничего не имеет против Хенджина — просто от обилия белого цвета на его фоне начинает тошнить.       Но ошибка и правда глупая — скорее всего Джисон спешил и перепутал цифры. Или забыл формулу. Или еще что-то — когда в твоей голове миллионы вселенных где найти место какой-то дурацкой формуле.       — Ты это специально? — не успокаивается Хенджин.       Минхо всегда будет чувствовать себя бесцветным на его фоне. Бесцветным и безвкусным, без острых нот красного перца и жгучего имбиря на кончике языка. Без бьющих в нос и выжимающих слезы пузырьков колы.       Каменной глыбой, в вязкой серости которой без остатка исчезают яркие вспышки.       — Давайте подождем остальных.       — Я дома, — Минхо смотрит, как его отражение стягивает клетчатый шарф и расстегивает пуговицы пальто. Как кладет ключи и перчатки на полку.       Хотя, это вовсе не его дом.       Гостиная — почти полная копия снимаемой Чаном комнаты звукозаписи. С прямоугольниками спящих ноутбуков, с черными змеями проводов к затянутым в сетку кубам колонок. С висящей на стене акустикой, щедро украшенной костяными пластинками. С плотными амбрашюрами наушников, в которых можно спать во время урагана — настолько отсекают звук извне.       С разбросанными по письменному столу клочками листов и смятых бумажек, исчерканных торопливым почерком. С втиснутой почти в угол, занимающей так много драгоценного места чертежной доской, на которой сиротливо чернеют идеально прямые линии начатой курсовой.       — Ты уже вернулся? — Чан выглядывает из ванной комнаты — с мокрого подбородка капает, оставляя темные пятна на домашней футболке.       Война с несчастными кудряшками продолжается и явно не в его пользу.       Минхо трогает кончиками пальцев твердое ребро книжного шкафа, поправляет сдвинутый на пару сантиметров горшочек с кактусом.       — Что с тобой? — Чан целует сухими губами в нос, озабоченно сдвигает брови. — Выглядишь расстроенным. Что-то случилось? Что-то с Джисоном?       — Просто болит голова, — Минхо едва сдерживается, чтобы не уклониться.       — Хорошо, — Чан кивает и примирительно улыбается, пряча беспокойство за ресницами. — Если потерпишь, я приготовлю ужин. Но можем сходить в ресторан, ты как?       — Ресторан, — соглашается Минхо.       Чан за готовкой — та самая граница, за которой дальше только пустота.       Без выраженных вкусов, как рисовая лапша.       Минхо ковыряет кончиками палочек в своей плошке, словно археолог на раскопках. Отталкивает кунжутное зернышко, прилипшее к перу зеленого лука. Оставляет бороздки в густом соусе, обнажая неприглядное белое дно.       Чан говорит, что Джисон в связке с Чанбином — просто нечто.       Чан говорит, но Минхо это и так знает.       Всегда знал — еще два года назад.       Понял сразу, как только увидел.       Чан водит пальцем по экрану телефона, выискивая нужную композицию. Тянет каплю наушника к Минхо, натягивая над заставленным плошками столом длинную змею провода. Улыбается, видя, как изумленно поднимает брови Минхо.       От неловкой позы затекает шея, но Минхо слушает трек снова и снова, пока Чан не вспоминает, что они пришли сюда не за этим.       — Я скину тебе попозже, — Чан гордится проделанной работой, а Минхо смотрит на его губы.       — Я хочу снять квартиру.       — Я дома, — говорит Минхо, словно ему кто-то может ответить.       В небольшой комнате тихо и темно — перед уходом он зачем-то задернул шторы.       Минхо смотрит на белеющую бумагой доску в углу, на выступающий угол кровати — места тут в разы меньше, чем в квартире Чана. Но зато все — свое. Никаких проводов и жужжащего по ночам ноутбука, когда Чану нужно доделать то, или иное. Ни брошенных на кровать чановых футболок, когда тот торопится утром, опаздывая, ни его кровати — двуспальной, занимающей слишком много места.       Ничего лишнего, все на своих местах, даже словно застывший в стазисе кактус.       Минхо щелкает выключателем, избавляясь от темноты.       Расстегивает пуговицы, тянет клетчатый шарф, пропуская между пальцами мягкую ткань.       Чану его новое жилье понравилось — тесновато, но для одинокого студента в самый раз. Он даже помог с переездом — всего-то одна коробка, сумка с одеждой и чертежная доска. Но Минхо до сих пор не может избавиться от ощущения, что просто сбежал. Чан этого не заслужил.       Минхо падает на кровать, не переодеваясь в домашнее — прижимаясь лопатками к покрывалу и сминая рубашку. Смотрит в потолок, в рассеянный желтый свет точечных светильников.       — Да? — Джисон отвечает после третьего гудка. — Привет, Минхо.       — Привет, — отвечает Минхо.       На той половине мира играет фоном музыка, в которой он узнает один из треков, перекинутых Чаном на его телефон.       Что-то бормочет Хенджин, бормочет телевизор — ни капли тишины, как всегда.       — У тебя все хорошо? — спрашивает Джисон. — Я не видел тебя сегодня. Ты пропустил лекцию.       — Да, был немного занят, — Минхо кивает потолку и поворачивается набок, подтягивая ноги. — Все в порядке.       — Хорошо, тогда увидимся завтра?       — Увидимся.       За две недели после переезда Минхо ни разу не позвонил Чану.       Но спрашивать об этом Джисона… Минхо подкладывает сложенные ладони под щеку и смотрит на плоский прямоугольник рядом. Если бы с ним что-то случилось, он бы уже знал — Джисон видится с ним каждый день. И если бы что-то действительно случилось…       Минхо морщит нос и закрывает глаза — темный экран кажется черной дырой осуждения.       Ему с самого начала не надо было соглашаться на предложение Чана съехаться. Не надо было — даже после того, как Джисон сказал, что они с Хенджином вместе.       А ведь они терпеть друг друга не могли — та выходка с бассейном была устроена в пику Хенджину. Минхо и сам не понял, как Джисон уговорил его на подобную авантюру, напирая на то, что они друзья, а друзья всегда должны помогать друг другу.       Хотя, разве можно стать друзьями всего за каких-то полгода?       Такие непохожие, абсолютно разные люди?       Минхо утыкается носом в покрывало и сопит от нехватки воздуха — рядом с Джисоном нет слова невозможно.       Глупо, бестолково, громко, нереально, смешно, очень громко, идиотски, забавно, но не невозможно.       И если бы Джисон не звонил ему сам, каждый день, утром или вечером, не глядя на часы, Минхо бы никогда не стал делать этого сам. Не стал бы навязываться тому, у кого и без него целая вселенная, расцвеченная яркими красками.       Чан не такой яркий, но и до него Минхо не дотянуться, как ни старайся.       Чан, как и Джисон, ничего не откладывает на завтра, в отличие от него.       Минхо вздрагивает от порыва холодного воздуха и ежится — двигаться совершенно не хочется. Ни вставать, ни шевелиться, ничего — кроме, наверное, как впасть в зимнюю спячку, как гусеница, завернувшись до самых глаз в теплое одеяло.       Нехотя повозившись, он тянет на себя край покрывала и закрывает глаза.       Минхо просыпается от громкого звонка и не сразу понимает — звонят в дверь.       И стучат.       Минхо торопливо встает, подтягивая покрывало и кутаясь в нем — поленился увеличить обогрев и теперь в комнате довольно прохладно. Морщится — стук слишком громкий, а ему не нужны возможные проблемы с соседями. Поэтому даже не смотрит в домофон, отпирая сразу.       — Наконец-то! — облегченный выдох Джисона заставляет окончательно проснуться. — Живой!       Джисон толкает его в грудь ладонью и входит, бросая на пол спортивную сумку.       — Джисон? — Минхо недоуменно моргает. — Но… Как…       — Чан сказал, — тот пожимает плечами и с любопытством осматривается.       Минхо тут же становится стыдно — у него тесно и скучно. Безлико.       — Чан? — он облизывает губы, намереваясь задать вопрос, но Джисон опережает.       — Сказал, что ты, наверное, уже спишь, и велел подождать до утра, — Джисон дергает рукой, стряхивая джинсовую куртку прямо на пол, и Минхо автоматически вешает ее на крючок. — Еще чего.       — До утра? — Минхо идет следом, подтягивая сползающий край покрывала.       — Три часа ночи, — Джисон улыбается во весь рот, заглядывая на крохотную кухню и включая свет в ванную комнату. — Мне нравится. Тесновато, но нравится.       Минхо молчит, ничего не понимая.       — Чан сказал, что вы расстались, — уточняет Джисон между делом.       — Что?       — Это правда? — Джисон возвращается в комнату, Минхо следом за ним, словно не он тут хозяин. — Чан позвал меня выпить, и сказал, что ты его бросил и снял себе квартиру.       — Я его не бросал! — Минхо замолкает — по факту так и есть.       — И я узнаю об этом только через две недели, — Джисон хмурится и дергает себя за висящий на шее шнурок. — Через две гребаных недели. То есть, ты мне звонил каждый день, виделся со мной в универе и не мог об это сказать?       И что бы это изменило?       Минхо прикусывает губу и отводит взгляд.       — Минхо?       — И что бы это изменило? — Минхо не выдерживает. — Он этого не заслуживает, я знаю, но жить с ним еще хуже.       — Почему?       Почему?       Он что, издевается?       — Потому, — Минхо скидывает надоевшее покрывало на кровать и смотрит на ожидающего ответа Джисона. — И вообще, это не твое дело. Иди домой, Хенджин тебя уже потерял, наверное, звонить начнет, поссоритесь еще…       — Я ушел от Хенджина, — Джисон усмехается и падает на кровать спиной, раскидывая руки.       — В смысле?!       — Как только узнал, что ты ушел от Чана, — Джисон умудряется пожать плечами лежа. — Собрал вещи и ушел. Ну не все, конечно, остальное потом заберу.       — И куда ты теперь? — Минхо встряхивает головой, пытаясь поймать убегающие мысли. — Ну, в смысле, где жить будешь?       — А ты к себе не пустишь?       — Я должен сказать да?       — А ты хочешь сказать нет?       Издевается, что ли?       Минхо смотрит на развалившегося на его кровати Джисона.       Как раньше, еще на втором курсе, когда их поселили в одну комнату. Вернее, когда Джисона подселили к нему.       — Я ему сразу сказал, что у нас с ним несерьезно, — Джисон облизывает губы и смотрит в потолок. — Что я могу уйти в любой момент.       — Что? — повторяется Минхо.       Слова Джисона звучат слишком жестко. Даже жестоко.       Черта, про которую Минхо успел забыть за давностью.       Успел забыть, что Джисон всегда говорит прямо и в лицо, не заботясь о том, нравится это собеседнику, или нет.       — Я же не знал, что ты будешь так тупить, — Джисон садится рывком и подтягивает к себе ноги, скрещивая в лодыжках. — Я думал, что у вас с Чаном все серьезно.       — Ты шутишь? — кажется, Минхо забыл все слова, забыл, как вообще разговаривать — тот самый Джисон, не из телефона, пугает его своим напором.       — Думаю, нам еще долго придется перед ними извиняться, — Джисон кивает, дергая себя за длинную челку.       — Но Хенджин…       — Джинни не такой беспомощный, как тебе кажется, — Джисон коротко усмехается и встает, подходя к Минхо вплотную. — А вот с тобой я проебался по полной.       Минхо смотрит на длинную шею, на ставшие вдруг широкими плечи, на все еще разноцветные волосы, на блестящие глаза чуть выше уровня его взгляда. Джисон подрос и стал выше?       — Я дурак, я знаю, — Джисон кладет руки ему на плечи, свешивая кисти за спиной. — Но ты бы мог быть подобрее и дать мне еще один шанс. Клянусь, что в этот раз я его точно не упущу.       Минхо успевает прикусить язык, поймав готовый вырваться вопрос.       Джисон просит его о шансе, но…       — Минхо, — горячее дыхание в шею оставляет жгучий след — словно чиркнула разноцветным хвостом петарда, пролетая мимо. — Пожалуйста.       Его новое жилье слишком тесное для них двоих. Да даже для одного Джисона, у которого в глазах горы выше облаков, а в карманах моря и океаны.       — Если ты останешься… — Минхо вдруг думает, что справится — и с высотой, и с глубиной. — Если ты останешься, то тогда не сможешь мне звонить каждый день.       — И что? — Джисон смеется прямо ему в ухо, целует в шею, забираясь под воротник рубашки. — Зачем мне тебе звонить, если я буду рядом?       Минхо сглатывает, чувствуя, как внутри распускаются огненные цветы, и кивает.       — Оставайся.