Тишина Монтифера

Холодный октябрьский ветер гнал последние листья по аллее, когда Катерина и Анжела шли на социологию. Анжела, поправляя очки, бросила Катерине искоса взгляд: — Знаешь, мисс Томпсон вчера… хвалила твой доклад. — Она понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Это что-то невероятное. Она новичков обычно терзает, как паук муху. Ты явно произвела впечатление. — Да, она… весьма требовательна, — Катерина вспомнила ледяной взгляд преподавательницы и сокурсника, выдворенного с позором за непонимание «социологии политического воздействия на молодежные субкультуры». — Но в ней есть стержень. Мне это… импонирует. Они подходили к кабинету. Анжела оглянулась и придвинулась ближе, ее шепот стал едва слышным: — Шесть лет назад… ее чуть не вышибли отсюда. — Глаза Анжелы расширились от значимости тайны. — Говорили… интрижка со студентом. Старшекурсником. Неудивительно, — она кивнула в сторону аудитории, — с ее-то внешностью? Многие здесь слюнявят парты, глядя на нее. Катерина усмехнулась беззвучно, отталкивая тяжелую дверь. Ее взгляд автоматически потянулся к ее островку спокойствия — свободному столу у окна. Но островок был занят. Джереми Мейсон сидел, развалившись на ее стуле, как хозяин. Увидев ее, он оскалился в знакомой, наглой улыбке. Катерина почувствовала, как мышцы спины напряглись. Анжела бросила на нее полный сочувствия взгляд и поспешила к своему месту. — Ты меня преследуешь? — Катерина швырнула сумку на парту с грохотом, доставая тетрадь. Бумага хрустнула под ее пальцами. — Совмещенная пара, милая, — Джереми хмыкнул, его глаза, темные и прилипчивые, следили за каждым ее движением, как камеры наблюдения. — Судьба. — Я сижу одна, — она опустилась на стул, поворачиваясь к нему всем телом, как к противнику. — Надеюсь, ты не помешаешь мне учиться. — Клятва Скаута! — Он поднял руку в шутливой клятве, но в его позе читалась насмешка. Катерина невольно фыркнула. — Ого! — Джереми притворно ахнул, наклоняясь ближе. — Она засмеялась! Чэд тебе этого не простит. Он свято хранит свою обиду на меня. Как реликвию. — Прекрати, — ее голос стал ледяным. — Он имеет право обижаться. — Она отвернулась к окну, но видела только его отражение в стекле. — Он мог бы обижаться и на тебя, Кэт, — голос Джереми утратил игривость, став низким, колючим. — Целый год. Ни одного ответа на сообщения. Ни звонка. Как будто мы все для тебя… умерли вместе с ним. — Он не назвал имя Алека, но оно повисло в воздухе раскаленным железом. Катерина сжала ручку так, что костяшки побелели. — Я не собиралась возвращаться в Хэмпшир, — она выдохнула, глядя на вертящуюся в ее пальцах ручку, как на гильотину. — Тем более поступать… сюда. Не видела смысла… будить прошлое. — Что же изменилось? — Его вопрос прозвучал как шипение змеи. — Что заставило тебя вернуться в самое пекло? — Родители решили, — Катерина бросила фразу, как щит. Фраза «Родители решили» повисла в воздухе, отрезанная властным скрипом двери. Мисс Томпсон вошла, и аудитория замерла, будто под гипнозом. Пара шла своим чередом, но напряжение между Катериной и Джереми вибрировало незримой стеной. Их взгляды, быстрые и острые, как кинжалы, скрещивались — его, навязчивый и оценивающий; ее, настороженный и отталкивающий. Катерина старалась сосредоточиться. Татьяна Томпсон говорила о социальных структурах с гипнотической убедительностью. Ее голос — низкий, бархатистый, с идеально выверенными паузами — завораживал. Но не только это. Она была наделена опасной красотой. Строгий черный костюм лишь подчеркивал безупречность линий тела; из-под лацкана пиджака выглядывал мягкий бежевый топ, намекая на запретную теплоту под ледяной оболочкой. Темные волосы, собранные в безупречно гладкий хвост, открывали скулы, высеченные будто из мрамора. Голубые глаза, холодные и всевидящие, как горные озера, скользили по аудитории, а алые губы — словно две капли крови на снегу — произносили умные, безжалостные слова. Даже Катерина, не склонная к пустым восторгам, ловила себя на том, что рассматривает преподавательницу. Это была красота, граничащая с оружием, и каждый студент чувствовал себя одновременно загипнотизированным и беззащитным под ее взглядом. Звонок прозвучал как освобождение. Катерина собирала вещи, когда тень упала на ее стол. — Не хочешь пойти на вечеринку? — Джереми блокировал проход, его улыбка была слишком белой, слишком уверенной. — К «Змеям». В эти выходные. Будет… весело. Катерина натянула ремень сумки на плечо, сжимая кожаную ручку так, что пальцы побелели. — А Совет Домов одобрит первокурсницу? — Ее голос звучал ровно, но в нем читался вызов. — Я думаю, да, — он кивнул, легко шагая рядом с ней по коридору, как тень. Его плечо почти касалось ее. — Я бы позвал Чэда и твою пухлую подружку, Поппи, — он бросил имя Поппи с легким пренебрежением, — но правила строги. Только один гость. — И почему выбор пал на меня? — Катерина остановилась у двери своего следующего кабинета, поворачиваясь к нему. Ее глаза сузились. Джереми наклонился чуть ближе, его дыхание пахло мятной жвачкой. — Ты не смотришь на меня, как на прокаженного, Кэт, — он усмехнулся, и в этой усмешке сквозила старая боль и новая наглость. — В отличие от некоторых. Для тебя я все еще… Джер. Катерина почувствовала слабый укол вины, но тут же подавила его. Она взвесила риски. Вечеринка «Змей»… Это шанс. Шанс увидеть изнутри, как работают Дома. — Хорошо, — она сказала коротко, без улыбки. — Восемь вечера. У выхода из моего общежития. Не опаздывай. — Она повернулась к двери, отрезая разговор. — Не смею! — крикнул ей вдогонку Джереми, но его игривость казалась фальшивой. Катерина вошла в кабинет, на мгновение озарившись светлой, непринужденной улыбкой для приветствия сокурсницы. Джереми остался в полумраке коридора, наблюдая, как ее тень растворяется за матовым стеклом. Его собственное выражение лица — маска небрежности — сползло, обнажив голод, куда более острый, чем простое желание поесть. Голод по нормальности. По прошлому. Он резко развернулся и зашагал прочь, шаги гулко отдаваясь в пустоте. Общежитие Пум встретило его гробовой тишиной. Здесь всегда царил полумрак — тяжелые темно-синие портьеры поглощали дневной свет, деревянные панели стен отливали мрачным бордо, даже воздух казался густым и спертым, пропахшим пылью, старыми книгами и чем-то… металлическим. Студенты, разбросанные по кожаным диванам в гостиной, напоминали хищников на отдыхе — неподвижных, но с глазами, отслеживающими каждое движение. Ни смеха, ни разговоров. Только тихий скрежет перелистываемых страниц или щелчок клавиш ноутбука. Джереми прошел сквозь эту застывшую картину, ощущая на спине тяжесть чужих взглядов. Он свернул в кухню — функциональное, стерильное помещение с нержавеющей сталью и холодным кафелем. Холодильник гудел, как спящий зверь. Джереми распахнул дверцу, и белый свет выхватил ряды аккуратных контейнеров и несколько особых, непрозрачных пакетов с бирками. Его рука безошибочно выудила один из них — холодный, упругий. Содержимое было темно-красным, почти черным в тени. Он налил густую жидкость в стакан. Она пахла железом и… чем-то сладковато-терпким. — Проголодался, новичок? — Голос Карлоса Бланко прозвучал из дверного проема, мягкий, как удар бархатной перчаткой по лицу. Он опирался о косяк, его темные глаза — плоские, как у акулы — оценивали Джереми и стакан в его руке. Джереми сглотнул, ощущая, как закипает раздражение. — Я не ел с ночи. Полдня прошло. Обычное дело. — Он пожал плечами, стараясь звучать небрежно, но голос слегка дрогнул. — И хватит называть меня новичком. После меня были другие. Карлос вошел в кухню. Его шаги были бесшумными, как у призрака. Он проигнорировал протест. — Или же дело не в еде? — Он остановился напротив, его взгляд скользнул от стакана к лицу Джереми. — А в… общении со старой подружкой? Катериной Грейс, верно? — Он произнес имя с нарочитым любопытством, как ученый, рассматривающий интересный экспонат. — Ты знаешь правила, Джереми. Прошло еще слишком мало времени. Ты нестабилен. Искушение велико. — У меня все под контролем, — Джереми выдавил сквозь зубы, сжимая стакан так, что стекло застонало. Он чувствовал, как ярость — горячая, животная — поднимается по позвоночнику. Контроль. Ключевое слово в «Пумах». И его ахиллесова пята. — Да, я вижу, — Карлос сделал шаг ближе, сокращая дистанцию до опасной. Его губы тронула едва заметная усмешка. Он видел гнев в глазах Джереми, видел напряжение в его плечах, и это его забавляло. — Когда ты сорвешься… а ты сорвешься, Джереми, это лишь вопрос времени… — Он наклонился чуть ближе, его шепот был ледяным и неумолимым, как приговор. — …я не упущу возможности напомнить тебе, что был прав. И показать тебе последствия. Лично. Они замерли, разделенные лишь сантиметрами воздуха, который наэлектризовался ненавистью. Тяжелые, немые взгляды буравили друг друга — вызов против холодной уверенности. Тридцать секунд, растянувшихся в вечность. Потом Карлос вдруг рассмеялся — коротко, резко, без тени веселья. Его улыбка обнажила идеально ровные, слишком белые зубы, похожие на хищный оскал. — И да, ты новичок, — прошипел он, отступая на шаг, но не выпуская Джереми из поля зрения. — Потому что в отличие от тебя, Келли соблюдает правила. И у нее есть мозги, чтобы понимать, почему они существуют. — Он кивнул на стакан в дрожащей руке Джереми. — Утоли свой голод, новичок. Пока можешь. А то мы все прекрасно знаем, что случается… — его голос стал сладковато-угрожающим, — …когда жажда остается неутоленной. Карлос развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив Джереми одного на холодной кухне с его стаканом темной жидкости и гложущим страхом, что Карлос Бланко знает о его голоде куда больше, чем должен. И что этот голод может погубить не только его, но и Катерину, которую он только что втянул в игру со «Змеями». Стакан в его руке дрожал, как лист на ветру.

***

Тени от настольной лампы плясали по стенам комнаты, сгущаясь в углах, будто прячась от разговора. Чэд лежал на кровати Поппи, его рыжие кудри торчали, как знамя мятежа, а пальцы беспокойно сжимали край матраса. Он наблюдал, как Катерина наносила последний слой туши — движение руки было точным, почти хирургическим, как заточка кинжала перед боем. — До сих пор не верю, что ты согласилась, — его голос был низким, налитым свинцовой горечью. — Идти с ним. В логово змей. Катерина не отрывала взгляда от зеркала, но ее отражение в нем казалось чужим — затемненный смоки-айз, алые губы, волосы, собранные в строгий узел, обнажающий шею. — Это единственная щель в их броне, Чэд, — ответила она, голос ровный, но под ним дрожала струна напряжения. — Шанс увидеть изнутри то, что они скрывают. Узнать, что случилось с Джереми… и Меллисой. — Мне это пахнет предательством, — фыркнул Чэд, впиваясь взглядом в ее спину. В его глазах горел не просто гнев — старая, незаживающая рана. — И пахнет больно. — А я за, — встряла Поппи, отложив блеск для губ. Она сидела, скрестив ноги, как ручная фея в джинсах, но в ее карих глазах светилась сталь. — Во-первых, вечеринка старшекурсников — это золотой билет в самое сердце тайны. Во-вторых… — Она ткнула пальцем в сторону Чэда. — …ты просто ревнуешь. Что Джер дышит в сторону Катерины, а не лезет мириться с тобой. Признайся, рыжий. — Я не ревную! — Чэд взорвался, срываясь с кровати. Его лицо пылало, но он не смог удержать взгляд Катерины, когда она медленно обернулась. В ее глазах он прочел не упрек, а… понимание. И это ранило сильнее. — Просто это… неестественно. Полгода — ни слова. Как будто я для него сдох вместе с нашей дружбой. А теперь — бац! — «Давай как раньше»? Не верю я в его ностальгию, Кэт. В ней воняет ложью и чужим расчетом. — Именно поэтому я и согласилась, — Катерина встала. Платье — простое черное, но сконструированное так, чтобы подчеркивать каждую линию, — скользнуло по ее фигуре, как вторая кожа. Оружие и доспехи. Она сделала медленный поворот, ловя их взгляды в зеркале. Тень тревоги мелькнула в ее собственных глазах, но была мгновенно подавлена. — Джереми — ключ. Но игнорировать его — значит идти вслепую. Так что? — Она замерла, подбородок гордо поднят. — Прохожу? — Огонь, — проговорила Поппи, восхищенно. Ее взгляд скользнул по силуэту, отмечая красоту этого образа. — Абсолютный, беспощадный огонь. — ее восхищение было искренним, как солнечный луч в этой напряженной комнате. Ее взгляд метнулся к Чэду, ища хоть искру одобрения в его нахмуренном лице. Рыжий резко кивнул — короткий, скупой жест. «Согласен. Но не рад.» Его глаза, темные от тревоги, говорили куда больше слов. Катерина позволила себе мимолетную, почти невинную улыбку в ответ на их поддержку. Она повернулась к зеркалу — последний штрих, поправляя непокорную прядь волос у виска. Циферблат часов отсчитывал последние песчинки времени. Пять минут. Сердце стучало ритмом марша. Она опустилась на край кровати рядом с Чэдом, ее пальцы нежно, почти по-матерински, запутались в его огненных вихрах — жест примирения, прощания, ободрения. Поппи же подошла к окну, ее тучная фигура заслонила часть ночного стекла. — Джереми уже тут, — ее голос прозвучал как гонг, разбивая тишину и смех, застывший на губах друзей. Катерина замерла. Ее взгляд скользнул с довольного лица Поппи на мрачную маску Чэда — свет и тень ее мира. Улыбка, появившаяся на ее губах, была сложной: обетом, предупреждением, клятвой верности. Она встала. Без слов. И вышла из комнаты, унося с собой их надежды и страхи. Холодный октябрьский воздух обжег лицо. Джереми стоял у выхода, силуэт его был напряженным, как натянутая тетива, в свете фонаря. Увидев ее, его поза чуть смягчилась, но глаза оставались острыми, оценивающими. — Прекрасно выглядишь, — его комплимент прозвучал гладко, как отрепетированная фраза. Слишком гладко. — Спасибо, — Катерина шагнула к нему. И прежде чем он успел среагировать, обняла. Коротко, крепко. Жест дружбы? Его тело под ее руками стало каменным. Мускулы напряглись до дрожи, как у зверя, загнанного в угол. Он не ответил на объятие. Не дышал. — Ты в порядке? — она отстранилась, ее голос был тихим, но зоркие глаза сканировали его лицо, ловя малейшую тень. — Да, — он выдавил слово, слишком громкое в тишине. — Все отлично. Просто… — Джереми резко отшатнулся, как от прикосновения раскаленной проволоки. Он отвернулся, делая вид, что поправляет рукав куртки, и глубоко, с надрывом втянул в себя холодный воздух. Он задыхался. Запах ее духов — нежный, цветочный, напоминающий о тысяче утраченных дней — ударил в ноздри, смешавшись с металлическим привкусом собственной паники. Он был слишком сладок. Слишком человечен. И как нож вонзились в сознание слова Карлоса, произнесенные тем же утром с ледяной усмешкой: «Контроль, Джереми. Или последствия. Лично.» Голос пятикурсника звучал в его черепе навязчивым эхом, обжигающим шепотом, перекрывающим стук собственного сердца. Два демона дрались в его груди: голод по прошлому и страх перед тем, что таилось в нем сейчас. И вечеринка у «Змей» казалась не развлечением, а первым кругом ада, куда он добровольно повел Катерину. Его пальцы сжались в кулаки, спрятанные в карманах. «Контроль. Держи контроль.» Они зашагали по темным аллеям кампуса, их шаги глухо отдавались в тишине. Лунный свет, холодный и безжалостный, заливал дорогу, превращая тени в острые, угрожающие силуэты. — В честь чего вечеринка? — спросила Катерина, ее голос звучал слишком громко в этой гробовой тишине. Она чувствовала его напряжение, видела, как он держит дистанцию. — Дома обязаны устраивать их. Раз в семестр. Минимум. — Джереми ответил монотонно, глядя не на нее, а на звезды, будто ища в них спасения. Луна освещала его лицо, делая его резче, старше. — Ритуал. Поддержание связей. Иллюзии единства. — Он горько усмехнулся. — Руби приказала помогать. Как обычно. — И чем удостоился заниматься великий Джереми Мейсон? — Катерина подняла бровь, в ее тоне сквозила насмешка, но и любопытство. — Поездка в Хэмпшир. С ней. Закупали… припасы. — Он махнул рукой, избегая слова «алкоголь», но подтекст витал в воздухе густым туманом. — Колледж разрешает такое? — Катерина притворно удивилась, зная ответ. Ее пальцы нервно теребили ремешок сумки. — Монтифер разрешает многое, Кэт, — его голос стал низким, опасным. Он наконец посмотрел на нее. — Главное — не нарушать видимость правил. Держать фасад. — В его глазах мелькнуло что-то темное — усталость, цинизм, тень того, что он видел. Он отвернулся. — Расскажи лучше об Атланте. О… нормальной жизни. Катерина замолчала на мгновение, ее взгляд утонул в темноте под ногами. Луна рисовала их длинные, искаженные тени на асфальте. — Что рассказывать? — ее голос стал тише, хрупким. — Школа. Черлидинг. Я… попала в команду. Как мечтала. Были друзья… — Она сделала паузу, слово «парень» застряло в горле. — Была жизнь. Достаточно… обычная. — И ты бросила все ради этого? — Джереми резко остановился, повернувшись к ней. Его тень накрыла ее. — Ты ненавидела Монтифер. Боялась его. После… — Он не договорил, но имя Алека повисло между ними незваным призраком. Катерина сжала руки на груди, будто защищаясь от холода. Голос ее стал плоским, лишенным эмоций, как надгробная плита: — Моей мечтой был Йель. Я получила письмо. За две недели до отъезда… — Она сглотнула, заставляя себя говорить. — …нашли тело Алека. Йель… испарился. В этом году ответа не было. Ни от Йеля, ни от других приличных мест. — Она подняла на него глаза, и в них горел холодный огонь отчаяния и вызова. — Выбора не оставалось. Родители сказали: «Монтифер берет». Вот я и здесь. Чтобы не потерять еще один год. Джереми молчал, его лицо в лунном свете было маской. Он кивнул, не в силах найти слов. Когда он заговорил, его голос был чужим, сдавленным: — Понял, — Джереми произнес глухо, его взгляд был прикован к чему-то впереди, словно к гибельному магниту. — А вот мы и пришли. Здание «Змей» не просто светилось — оно пожирало ночь. Гирлянды из фонариков, наброшенные на готические арки и мрачные стены, напоминали ядовитые лианы, обвивающие каменного змея. Их холодный, мертвенный свет не согревал, а подчеркивал неестественную бледность лиц у входа. Оттуда бил мощный, низкочастотный гул музыки — не мелодия, а набат, сотрясающий кости, способный разбудить мертвых. Катерина усмехнулась, глядя на толпу первокурсников, кучкующихся у входа. Их лица, жадные и разочарованные, сливались в единую массу неоправданных надежд. — Они меня возненавидят после такого, — в голосе Катерины прозвучал короткий, сухой смешок, лишенный веселья. Джереми шагнул вперед, отсекая ее от толпы, как щит. — Просто надо иметь правильные связи, — бросил он через плечо, и в этом слове «правильные» прозвучала вся гнилая суть системы Монтифера. Катерине не оставалось ничего, кроме как следовать за ним, чувствуя на спине жгучую тяжесть десятков завистливых взглядов. Она прошла мимо массивного парня со значком Медведей на груди, его маленькие глазки-буравчики впились в нее с немой угрозой. Дверь захлопнулась за ними, отрезая внешний мир. Внутри было не просто шумно — это был удар. Звук обрушился на Катерину физической волной, заставляя барабанные перепонки вибрировать, а сердце сжиматься. Воздух был густым, как бульон, пропитанным сладковато-горьким дымом — сигареты, травка — запах запрета и потерянного контроля, и тяжелыми духами. Свет приглушили до фиолетового марева, превращающего лица в искаженные маски. Фонарики под потолком, как светлячки в ядовитой банке, отбрасывали мерцающие тени, удлиняя конечности, искажая улыбки. Толпа колыхалась — одни бились в конвульсиях танца на освобожденном от мебели пятачке, напоминая одержимых; другие теснились у столов с выпивкой, их смех звучал резко, истерично. Джереми крепче сжал ее руку — не жест заботы, а якорь в этом хаосе. Они пробирались сквозь тела, сквозь вибрацию воздуха, от которой немели зубы. Дым щипал глаза, сладковатый привкус горечи оседал на языке. Катерина чувствовала себя слепцом, ведомым в самое пекло. Наконец, Джереми остановился у группы, стоящей чуть в стороне от эпицентра безумия. Его друзья. Их глаза, блестящие в фиолетовых бликах, как у ночных хищников, мгновенно устремились на Катерину. Оценка. Интерес. Опасность. Джереми втянул воздух, его пальцы все еще сжимали ее запястье, как кандал. Один силуэт отделился — стремительно, как выпадающая змея. — Джереми! Наконец-то! — Голос Руби Монтгомери звенел фальшивой радостью. Она обвила его шею в театральном объятии, но ее глаза — холодные, как лезвия — мгновенно переключились на Катерину. — А вот и легендарная Катерина Грейс! — Руби отстранилась от Джереми и шагнула к ней, слишком близко. Запах ее духов — дорогих, удушающе-тяжелых — смешался с общим смрадом. В руке Руби появился стакан с мутной жидкостью цвета темной крови. Она сунула его Катерине прямо в руку, не спрашивая. — Мы виделись, помнишь? Быстро. Недостаточно. — Улыбка Руби была оскалом. — Да, помню, — Катерина заставила губы растянуться в подобие улыбки. Стакан был холодным и липким. Она поднесла его к губам, делая вид, что отпивает. На вкус — сладкая отрава с горьким послевкусием. — Пошли, я тебе покажу настоящую вечеринку, — Руби вдруг подхватила Катерину под локоть с железной хваткой, увлекая прочь от Джереми и его молчаливых спутников. Катерина бросила ему быстрый, вопросительный взгляд. Он лишь пожал плечами, его собственная улыбка была напряженной, а глаза кричали о предупреждении, которое он не мог озвучить. — Тебе невероятно повезло, новенькая, — шептала Руби на ухо, ее губы почти касались кожи Катерины. Дыхание было теплым, но от него мурашки бежали по спине. — Мало кто из первашей нюхает воздух в наших священных стенах. Мы очень… избирательны. — Да, я слышала. Приглашение. Одобрение Совета Домов. — Катерина кивнула, стараясь звучать равнодушно. Она снова пригубила напиток. Жидкость обжигала горло. — Правила, милая, — Руби засмеялась, как звяканье разбитого стекла. — Они здесь не для ограничений. Они для контроля. Чтобы знать, кто внутри круга… а кто снаружи. — Она резко остановилась, указывая подбородком на группу громко хохочущих парней. — Смотри. Медведи. — В ее голосе прозвучало легкое презрение. — Их стихия — выпить все под ноль и свалить любого, кто рядом, в ту же пропасть. Милые звери. До первой рюмки. — Она фыркнула, и Катерина механически улыбнулась в ответ. — А вот… Орлы. — Руби повернула ее к другой группе. Они стояли чуть поодаль, наблюдая за танцполом с высоты своего превосходства. Лица были гладкими, бесстрастными, глаза — острыми, оценивающими. — Наши птенчики. Любят поговорить. Обо всем. Особенно о том, что их интересует. — Взгляд Руби скользнул по Катерине, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. — И, конечно, наши Змеи. — Она махнула рукой в сторону эпицентра танцев. — Гибкие. Опасные. Знают толк в движении… и в яде. — Финал фразы был шипящим. — А на танцполе… — Руби жестом очертила бурлящую массу тел, — …там микс. Все, кто хочет забыться. Или быть замеченным. — Итак, — Катерина сделала глоток, пытаясь заглушить подступившую тошноту от дыма, шума и навязчивости Руби. — Медведи — чтобы утонуть. Орлы — чтобы болтать. Танцпол — чтобы слиться с толпой. Познакомилась с фауной Монтифера. — Браво! — Руби рассмеялась громко. — Схватываешь на лету. Настоящий потенциал. — Она снова потащила Катерину, теперь к столу, заваленному бутылками, как поле битвы после пира. — Здесь — все соки жизни, дорогая. Пиво для слабаков. Текила для смельчаков. Водка для отчаянных. Виски… для тех, кто уже мертв внутри. — Она провела рукой над бутылками, как жрица над алтарем. — А наш волшебник Том… — Она указала на угрюмого парня за столом, смешивающего жидкости в шейкере. Он поднял взгляд — плоский, безразличный — и подмигнул Катерине. Жест был пугающе механическим. — …создает эликсиры, от которых крылья вырастают. Или отпадают. Один из таких ты уже пробуешь. Надеюсь, тебе по вкусу? — Руби улыбнулась своими алыми губами. Том остановил шейкер, его пальцы, покрытые парочкой татуировок, сжимали металл. — И как вам, красотки? — Его голос был хриплым, как скрип несмазанных дверей в склепе. — Достаточно… ядреный коктейль? — На вкус… вкусно, — Катерина заставила себя улыбнуться, делая еще один крошечный глоток. Сладость обжигала, горечь скребла горло. Она почувствовала легкое головокружение. — Отлично сбалансировано. — Осталось минут десять, — Руби отпила из своего стакана, ее алые губы оставили кровавый отпечаток на стекле. Она смотрела не на Катерину, а в сторону входа, где копошилась толпа отчаявшихся первокурсников. — Пора разогнать этих назойливых мотыльков, жаждущих нашего огня. Чтобы все наши гости наконец присоединились. — В ее голосе звучало холодное удовольствие. — Так охрана там… это ребята из вашего общежития? — Катерина последовала за ее взглядом, пытаясь разглядеть в полумраке фигуру массивного «Медведя». — Медведи, — подтвердила Руби, презрительно скривив губу. — Идеальные вышибалы. Грубые, преданные и не задающие лишних вопросов. — Она резко повернулась к Катерине. — Вы же с Джереми… друзья детства? — Вопрос прозвучал как укол иглой. — Да, — Катерина почувствовала, как сжимается желудок. — Мы втроем: Чэд, Джер и я. Были… семьей. Руби засмеялась — коротко, резко, как выстрел. — Он очень настаивал, чтобы ты пришла. — Она подчеркнула слово «настаивал». — Говорил, это важно. Для старой дружбы. — Ее карие глаза, холодные и нечитаемые, впились в Катерину. — У Совета Домов… не осталось выбора. Хотя некоторые, — ее взгляд скользнул куда-то за спину Катерины, — были против. В этот момент тень упала на них. Джереми подошел, его лицо в мерцающем свете было бледным и напряженным. Руби сияюще улыбнулась, протягивая к нему руку. — Вспомни солнце, вот и лучик! — воскликнула она с преувеличенной сладостью, поднимая стакан в мнимом тосте. Девушки чокнулись стеклом — звук был хрупким, как трещина по льду. Катерина заставила себя рассмеяться, но смех застрял в горле, когда Джереми внезапно выхватил стакан из ее руки. Его пальцы обожгли кожу. — Боюсь, я должен украсть свою подругу, — он повернулся к Катерине, но его глаза избегали ее взгляда. Напряжение витало вокруг него, как электрический разряд. — Не хочешь потанцевать? — Голос звучал натянуто, как струна перед разрывом. — О, она уже и моя подруга, — встряла Руби, обнажая безупречно белые зубы в улыбке, не доходившей до холодных глаз. Ее взгляд, прикованный к Джереми, был вызовом. — Пока вы тут меряетесь правами собственности, — Катерина резко отступила на шаг, чувствуя, как чад и громкая музыка начинают пьянить сильнее напитка, — я пойду потанцую сама по себе. — Она не ждала ответа, развернулась и растворилась в пульсирующей массе тел, оставив их двоих в напряженном молчании. Музыка впивалась в виски, ритм совпадал с бешеным стуком сердца Катерины. Она закинула руки вверх, позволив телу двигаться на автопилоте — прыжки, покачивания, бессмысленный катарсис толпы. Голова была тяжелой, мысли плыли, как в густом тумане. «Что Том подмешал в тот коктейль?». Вопрос промелькнул и утонул в волне синтетического веселья. Она открыла глаза — и он был там. Джереми. Танцевал рядом, его движения были резкими, почти агрессивными, глаза — темными безднами в мерцающем свете. Выпивка ударила в голову Катерине с новой силой, окрасив мир в кислотные тона. Она махнула рукой на тревогу, снова закрыла глаза, отдавшись хаотичному ритму. Музыка сменилась. Резкие удары сменились томным, змеиным битом — низким, гипнотическим, затягивающим в воронку. Катерина не заметила, как развернулась спиной к нему. Не заметила, как его тело прижалось к ее спине — сначала случайно, потом намеренно. Грудь к спине, бедро к бедру. Воздух между ними испарился. Ее движения замедлились, стали плавными, извилистыми, как танец загипнотизированной жертвы. Его руки скользнули с ее плеч вниз, по бокам, к талии — сначала осторожно, потом увереннее, закрепляя ее в этой опасной близости. Они двигались как одно существо, подчиняясь змеиному ритму, растворяясь в густом мареве дыма и пота. Его дыхание стало горячим на ее шее. Джереми втянул воздух через нос — глубоко, с шипящим звуком. Запах ее волос, духов, кожи — сладкий, человеческий — ударил в мозг, как наркотик. Знакомое першение в горле превратилось в огненную волну, поднимающуюся из груди. Острая, режущая жажда, неутолимая ничем кроме… Его глаза, мелькнувшие в отражении зеркального шара, налились кровью — не метафорически, а буквально. Зрение помутнело, в ушах зазвенел набат собственной паники. — Черт! — Его шипение было больше звериным рыком, чем человеческим словом. Он отошел от Катерины так резко, что она едва устояла, и ринулся прочь, расталкивая танцующую толпу, как слепой бык. Катерина бросила ему вслед недоуменный взгляд, списав все на перебор с выпивкой, и снова закрыла глаза, пытаясь поймать ритм. Она не видела, как его ногти впились в ладони до крови.

***

Туалет Змей пах хлоркой и дешевым мылом. Джереми врезался в раковину, вцепившись в холодный фарфор. В зеркале на него смотрел чужой. Лицо было его, но глаза… Глаза принадлежали голодному зверю. Алыми паутинами расползлись лопнувшие сосуды, зрачки расширились до бездны, а в глубине светилась жажда — острая, нечеловеческая, сжигающая изнутри. Он судорожно глотал воздух, пытаясь загнать чудовище обратно в клетку. Тщетно. Клетка трещала. — Я же был прав, новичок, — голос Карлоса Бланко разрезал воздух, как лезвие по шелку. Он вошел, бесшумный, как тень смерти. За ним скользнула Руби, щелкнув замком. Ее лицо было каменным, но в глазах мелькало нечто похожее на… страх? — Пора домой. Ты здесь — бомба с часовым механизмом. — Я в норме! — Джереми прошипел в отражение, его голос — хриплый, полный ярости и отчаяния. — Джер… — Руби шагнула к нему, ее рука легла на его плечо. Прикосновение было ледяным. — Мы видим твои глаза. Видим, что ты еле держишься. — Я сказал — все в порядке! — Он рванулся, сбрасывая ее руку, как гадюку. Развернулся к ним лицом. Волна гнева исходила от него почти физически — жаркий, животный смрад, заставляющий Руби инстинктивно отшатнуться. Карлос лишь сузил глаза. — Ты лжешь себе и нам, — голос Карлоса был тише, но опаснее крика. Он встал вплотную, блокируя выход. — Ты не в норме. Ты на грани. И сейчас же… — Он протянул руку, не для помощи, а для захвата, — …вернешься в дом. Пока не стало слишком поздно. — Я останусь! — Рык Джереми сотряс стены. В нем не осталось ничего человеческого — только первобытная ярость загнанного зверя. Карлос двинулся молниеносно. Его рука — стальной капкан — впилась в шею Джереми. Удар — и Джереми взлетел назад, ударившись спиной о кафельную стену с глухим стуком. Воздух вырвался из легких хрипом. Руби ахнула, прижав руку ко рту, ее глаза округлились от ужаса. Карлос пригвоздил его к стене, его лицо было в сантиметрах от искаженного болью и яростью лица Джереми. Глаза Бланко горели холодным, безжалостным триумфом. — Повторять не буду, — прошипел он, и каждый слог падал, как камень в могилу. Его пальцы сжались сильнее, перекрывая дыхание. — Живо. В общежитие. Или я сам дотащу тебя, как мешок с падалью. Выбирай. — Он чуть ослабил хватку, давая глотнуть воздуха, но не отпуская. Власть была абсолютной. Они стояли в немом поединке — взгляд Карлоса, ледяной и неумолимый, буравил алое безумие в глазах Джереми. Секунды тянулись, как часы. Наконец, Джереми судорожно дернул головой — сдавленный, унизительный кивок. Победа. Горькая, кровавая, но победа Карлоса. Карлос отпустил хватку. Джереми сполз по стене, давясь кашлем, рука инстинктивно потянулась к горлу, где уже проступали багровые отпечатки пальцев. — Присмотри… за Катериной, — выдохнул он хрипло, прежде чем выпрямиться и, не глядя на них, выйти, походкой приговоренного. Карлос и Руби вышли следом, вернувшись в адскую симфонию вечеринки. Руби встала на цыпочки, сканируя толпу. Фиолетовые блики скользили по сотням лиц, но нужного — не было. — Где она? — Голос Руби был резким, лишенным привычной сладости. — Черт! Неужели он… — Она не договорила, но мысль витала в воздухе: «Неужели Джереми успел совершить нечто необратимое?» Карлос уже действовал. — Левое крыло — твое. Правое — мое. — Его приказ не терпел возражений. Руби кивнула, ее лицо напряглось, и они растворились в пульсирующей массе, как два хищника, выслеживающие одну добычу. Карлос шел медленно, методично. Его взгляд, острый как скальпель, выхватывал детали из полумрака: — Торчки: Свернувшись калачиком в нишах, их пустые глаза отражали мерцающие огни, пальцы судорожно сжимали самокрутки с дурманящим дымом. — Парочки: Сплетенные в тени лестницы, как голодные тени; слюнявые поцелуи, стоны, запах пота и похоти. Но Катерины не было. Ни в углах, ни у барной стойки, ни в дыму танцпола. Раздражение, холодное и опасное, начало клубиться в груди Карлоса. Где эта первокурсница? Он уже готов был повернуть назад, когда инстинкт подтолкнул его к тяжелой дубовой двери, почти скрытой в тени. Библиотека «Змей». Он толкнул дверь. Тишина обрушилась на него, контрастируя с грохотом вечеринки, как удар по лицу. Воздух пах старым пергаментом, пылью и… одиночеством. И вот она. — Ты находишься на самом громком событии семестра, — голос Карлоса, низкий и насмешливый, разрезал тишину библиотеки, как нож по пергаменту. Он стоял в дверном проеме, силуэт его был монолитен в полумраке, руки скрещены на груди. — А прячешься среди пыльных фолиантов? Ирония. Катерина не сразу обернулась. Ее пальцы скользнули по корешку старинного тома, будто ища в нем опору. — Просто… там стало слишком громко и душно. А здесь тише и спокойнее, — она наконец повернулась, улыбка тронула лишь угол ее губ, натянутая, как тетива. — И столько интересного вокруг. — Ее взгляд скользнул по полкам, тяжелым от веков. Карлос оттолкнулся от косяка и вошел. Его шаги были бесшумными, как у кошки на охоте. Лунный свет из высокого окна выхватил его лицо — резкое, неумолимое. — Если тебя манят манускрипты, — он остановился в шаге от нее, его тень накрыла ее, — то университетская библиотека тебя просто сразит. Мили редких изданий. Запретных знаний. — Его губы тронула едва заметная усмешка. — — Ты… не похож на библиофила, — Катерина не смогла скрыть искреннего удивления, ее брови поползли вверх. — Книги — инструменты, — он пожал плечами, его взгляд скользнул по полкам с холодной оценкой коллекционера. — Или отвлечение. — Его рука, сильная и с жилками старых шрамов, протянулась к одной из книг. Кожаный переплет, золотое тиснение. — «Война и мир». Толстой. — Он вытащил тяжелый том, пыль золотилась в лунном свете. — Одна из немногих, что стоит времени. Баланс хаоса и порядка. Жестокость и милосердие. Вечное противостояние. — Его пальцы провели по корешку почти с нежностью. — Серьезно? — Искра живого интереса вспыхнула в глазах Катерины, оттесняя настороженность. — Я… не дочитала. Только сериал видела. — Она покраснела, словно признаваясь в преступлении. — Обязательно прочти, — Карлос неожиданно протянул ей книгу. Тяжесть тома заставила ее руки опуститься. Его улыбка была странной — не теплой, но… понимающей? — Я тоже не фанат этих шабашей. Шум. Суета. Глупость толпы. — Он махнул рукой в сторону двери, откуда доносился приглушенный грохот басов. — Тогда почему ты здесь? — Катерина прижала книгу к груди, как щит. «И зачем он мне это говорит?» — Я глава Пум, — его голос обрел привычную сталь. — Моя работа — приглядывать за котятами. — Он кивнул в сторону. — Чтобы они не поцарапали не то, что нужно… или не потерялись в хаосе. — Его метафора висела в воздухе, многозначительная и угрожающая. Катерина рассмеялась — коротко, нервно. — А тебе? — Он наклонился чуть ближе. — Нравится наш зверинец? Или ты уже жалеешь, что последовала за своим… старым другом? — Вообще, я люблю вечеринки, — ответила Катерина, ее взгляд стал острым. — Но не когда тебя бросают посреди танцпола без объяснений. — Джереми… почувствовал себя плохо, — Карлос отступил на шаг, его глаза были непроницаемы. — Я отправил его домой. Отдохнуть. — Он повернулся к выходу, но не уходил, ожидая. — Прогуляемся? — Предложение прозвучало как приказ, завуалированный вежливостью. — Библиотека прекрасна, но даже призракам нужен воздух. Или… новые впечатления. Катерина посмотрела на тяжелый том в руках, затем на непроницаемое лицо Карлоса. — С удовольствием, — она кивнула, шагая за ним. Они вышли в коридор, где пульсирующая музыка снова обволакивала их, как липкая паутина. Карлос шел чуть впереди, его спина была прямая, плечи расслаблены, но Катерина чувствовала его бдительность — хищника, ведущего добычу сквозь свою территорию. Они минули кучки студентов — пьяных, целующихся, курящих. Катерина старалась не замечать их, но каждый смех, каждый нечленораздельный крик казались теперь частью огромного, опасного механизма, в который ее втянули. Руби Монтгомери наблюдала из тени арки, затаив дыхание. Ее острые глаза видели, как Карлос и Катерина скользят по краю освещенных зон, два силуэта в странном, синхронном молчании. Уголок ее алых губ дрогнул в едва уловимой улыбке. Идеально. Лучшего надзирателя для любопытной новенькой и не придумаешь. Карлос проследит, чтобы Катерина не увидела лишнего… или увидела именно то, что нужно. С чувством выполненного долга Руби растворилась в пульсирующей толпе, позволяя ритму и дурману унести прочь остатки напряжения. Вечер был спасен. Теперь можно ей повеселиться. Холодный октябрьский воздух обжег легкие Катерины, как нож после удушья вечеринки. Она ежилась, закутываясь в тонкую куртку, не рассчитанную на ночные прогулки. Влажный холод пробирал до костей. — Тебе не холодно? — ее голос дрогнул, пар от дыхания висел в воздухе белым облачком. Карлос, стоявший рядом, казался незыблемым, как гранитная глыба. Его легкая рубашка небрежно расстегнута на груди. — Не особо, — он пожал мощными плечами, его взгляд скользнул по ней, отмечая дрожь, но без сочувствия. — Привык. Холод… бодрит. Обостряет чувства. — Он сделал шаг на огромное поле кампуса, луна заливала его серебристым, призрачным светом. Катерина подняла голову. И замерла. Черный бархат неба был усыпан алмазной россыпью звезд, такой яркой и близкой после душного угара «Змей», что захватывало дух. Млечный Путь висел над головой, как замерзшая река света. — Смотри, — прошептала она, забыв на миг о холоде и опасном спутнике. — Какое небо… Оно же живое! Карлос последовал за ее взглядом. Его черные глаза, обычно непроницаемые, на мгновение отразили холодное сияние звезд. — Да, — согласился он, голос неожиданно лишенный привычной насмешки. Он снова посмотрел на нее, изучая ее лицо, освещенное лунным светом. Тишина опустилась на них снова, но теперь она была иной — неловкой, наполненной невысказанным. Не шум музыки, а шелест замерзшей травы под ногами, далекий крик ночной птицы. Шаги по хрустящему инею нарушили затишье. Они медленно двигались в сторону общежития «Кедра», черные силуэты на серебристом поле. — Я заметила, — начала Катерина осторожно, ее голос резал тишину, как стекло, — вы с Джереми… не очень дружны. Карлос усмехнулся — низко, беззвучно. — Многие новички Пум меня не любят поначалу, — сказал он, его взгляд был прикован к темному силуэту их общежития вдалеке. — Это… неизбежно. Я — стена.Тот, кто учит правилам выживания в берлоге. — Он бросил взгляд на нее. — Почему? — Катерина остановилась, повернувшись к нему. Лунный свет выхватывал ее нахмуренный лоб, искренний интерес в глазах. — Вы же тоже прошли этот путь. Разве вы не ненавидели своего главу, когда были новичком? Карлос замер. Его лицо в тени стало непроницаемой маской. В его глазах мелькнуло что-то — воспоминание? Боль? Гнев? — столь быстрое, что Катерина не успела разобрать. Он смотрел на нее, и в его взгляде было нечто новое: не угроза, не расчет, а глубокая, древняя усталость хищника, уставшего от своей жестокости. — Ненавидел? — он произнес слово тихо, как будто пробуя его на вкус. — Нет. Я… боялся. До дрожи в коленях. — Он сделал паузу, его голос стал еще тише, почти шепотом, заставляя Катерину невольно наклониться ближе, Карлос замер. Его тень легла на нее, длинная и неумолимая, как приговор. — Глава дома — не друг, — его голос был низким, словим шелест сухих листьев над могилой. — Он — страж. Тот, кто следит, чтобы стены дома не рухнули от внутреннего гниения. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по темным окнам спящего кампуса. — Большинство попадает к нам на стыке курсов… когда ты только начал чувствовать вкус свободы Монтифера. А тут — бац. Клетка. Новые цепи. — Горькая усмешка тронула его губы. — Поначалу бунтуешь. Потом понимаешь: правила — не решетка. — Он повернулся к ней, глаза — две угольные ямы в лунном свете. — Я говорил тебе в кафе: дом становится семьей. Но семья эта… выживает только на крови дисциплины. И я — ее хирург. Катерина обняла себя, книга Толстого — холодный щит у груди. — С Джереми всегда было… сложно, — ее голос дрогнул, уносясь в прошлое. Улыбка, появившаяся на губах, была печальной. — Я — осторожная. Прилежная. А они с Чэдом… — Она замолчала, глотая комок воспоминаний. — …два сорванца, искавших адреналин в каждой щели. Монтифер был их святым Граалем. Однажды пробрались ночью… — Ее пальцы сжали переплет. — Говорили, что видели что-то… невероятное. Глаза горели, как у детей, нашедших клад. Но что именно… — Она покачала головой. — Я так и не узнала. — Почему? — Карлос шагнул ближе. Его внимание было острым, как скальпель. Он заметил, как ее руки вцепились в книгу — якорь в море тревожных воспоминаний. Они стояли у тяжелых дубовых дверей ее общежития. Катерина подняла лицо к нему. Лунный свет серебрил слезу на реснице. — Мой брат… учился здесь, — слова вырвались шепотом, словно признание в измене. — Слухи о Монтифере… они пугали. А когда твой старший брат звонит раз в неделю в тринадцать лет начинаешь рисовать в голове кошмары. — Она сглотнула. — Я боялась этого места. Боялась знать. Потому что знание… делало бы кошмары реальными. До его… — Она не договорила. Имя Алека повисло в морозном воздухе незваным призраком. Карлос молчал. — Понял, — Карлос кивнул, но не спешил уходить. Его взгляд задержался на ее лице, освещенном лунным светом — на морозном румянце щек, на темных ресницах, отбрасывающих тени. В его обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то неуловимое: не расчет, не угроза, а… вопрос. — Спасибо за компанию, Катерина, — его голос звучал тише, грубоватые нотки смягчились. — Это был… неожиданно приятный разговор в часы хаоса. — Он сделал шаг назад, но не отрывал взгляда. — Мне тоже, — ее улыбка стала теплее, искренней. Пальцы нежно погладили корешок книги — подарка, который теперь казался связующей нитью. — Я сдержу слово. Прочту. От корки до корки. — Она встретила его взгляд, и между ними на мгновение повисло тихое понимание, глубже слов. Звезды над головой казались свидетелями этого странного, новорожденного доверия. — Доброй ночи, Катерина, — Карлос произнес ее имя с непривычной мягкостью, почти нежностью. — Спи… осторожно. — В его глазах, когда он в последний раз взглянул на нее, светилась не только привычная тень предостережения, но и едва уловимый огонек надежды. Он развернулся и растворился в серебристой дымке, его темный силуэт быстро слился с тенями. Катерина осталась на ступенях, прижимая книгу к груди. Воздух, казалось, все еще вибрировал от его присутствия, от того невысказанного напряжения, что пробежало между ними. Холод больше не кусал так яростно. Вместо тревоги в груди зажглось странное, щемящее тепло, смешанное с предвкушением их следующей встречи. Она толкнула дверь, унося с собой не только тяжелый том Толстого, но и нежданное обещание, посеянное в морозной тишине под звездным небом Монтифера.