Праздник

Рогозины были их соседями, а по совместительству хорошими друзьями родителей. Мама много общалась с тетей Оксаной, отец — с дядей Геной, а Роме по тому же принципу оставался их сын — Андрей. Роме Андрей, вообще-то, как друг совсем не нравился — слишком трусливый, глупый, даже подлый, пожалуй. А еще маленький — аж на два года младше, что в Ромины одиннадцать казалось просто колоссальным разрывом. Но и выбора у него не оставалось. Радуясь такому совпадению интересов, взрослые все праздники предпочитали отмечать вместе. Абсолютно все, не важно какие, лишь бы был повод собраться. Иногда, конечно, случались заминки, когда мама с тетей Оксаной не могли решить, в чьей именно квартире будут праздновать, и в итоге праздновали каждый в своей, но это было скорее исключением. В тот день решение было принято — праздновали у Рогозиных. Рома не слишком интересовался, а потому так и не понял, что именно они праздновали. Подозревал, что покупку дядей Геной нового магнитофона, который он с гордостью всем демонстрировал и который не замолкал весь вечер. Магнитофон Роме понравился, а вот песни, которые дядя Гена с отцом выбирали — не слишком, но он молчал. Поел немного котлет и овощей и хотел было просто посидеть за столом, не отсвечивая и не мешаясь, но мама тут же спровадила его, заявив: — Нечего тут уши греть! И тетя Оксана добавила: — Андрей так ждал твоего прихода! Сходи к нему, поиграйте. Андрей его явно не ждал. Он крутился возле дяди Гены, тянулся к магнитофону, что-то расспрашивал и убегал, потом возвращался, снова говорил и крутился, чтобы вскоре убежать вновь. Рома скучающе ходил за ним, стараясь не привлекать к себе внимания. Музыка все играла — очень, очень громко, а взрослые говорили еще громче, стараясь ее перекричать и делая шум просто запредельным. Настолько, что когда Андрей, в очередной раз пробегая по комнате, вдруг наступил на лежащую на полу кассету, никто этого не заметил. Даже он сам, наверное. Просто побежал дальше, не оборачиваясь и не отвлекаясь. А Рома заметил, просто потому что видел, как это случилось. И, недолго думая, нагнулся, стал собирать с пола пластиковые осколки, размышляя, что вообще кассета делала на полу. Вот тут-то отец и отвлекся от дяди Гены. Что-то сказал ему, потом подошел ближе, взял Рому за руку и повел. Прочь из квартиры Рогозиных, на лестничную клетку, а потом домой. Молча и быстро, из шестьдесят пятой квартиры в шестьдесят четвертую. Отец ничего не спрашивал, а Рома и не пытался оправдаться, зная, что всем уже все понятно. Он — гаденыш, сломавший новую кассету и пытавшийся втихаря убрать улики. Отцу не надо было это озвучивать, он обвинял взглядом. Музыка, чуть стихшая, пока они шли, снова заиграла почти во всю мочь, стоило им оказаться в Роминой комнате — ближней к Рогозиным, отделенной от них одной тонкой стеной. Пока отец вытягивал из шлевок ремень, Рома вдруг подумал, насколько хорошо мерзкому Андрею должны быть слышны его наказания, раз сейчас так хорошо слышно музыку. А укладываясь животом на противное жесткое покрывало, вдруг понял, что сам наказаний Андрея не слышал ни разу. Порка под музыку не казалась ни торжественной, ни менее унизительной, ни забавной. Шум из-за стены даже отвлечься не помогал, наоборот — пока отец лупил, попадая куда придется, Рома прекрасно слышал причину своих бед и старался не думать, как хорошо все слышно маме и проклятым Рогозиным. Выбив из него весь дух и еще немного, отец перестал вдавливать Ромкину спину в кровать, рывком сдернул с него болтающиеся у колен джинсы с трусами, за ухо поднял на ноги по повел к коридору. Ромка, вдруг поняв, что его сейчас заставят в таком виде извиняться перед дядей Геной, завыл, чувствуя — не переживет. А если и переживет — больше никогда не выйдет из дома, чтобы вдруг с ним не столкнуться на лестнице. Отец ткнул его в очень хорошо знакомый угол коридора, прямо у входной двери, и предупредил: — Не прекратишь реветь — будешь стоять на лестнице, между квартирами. Понял? Ромка закивал, судорожно втягивая воздух и стараясь успокоиться, а отец дернул его за ухо посильнее, заставляя привстать на носочки, и повторил: — Понял? Ромка, осознав наконец свою ошибку, выдавил из себя: — Понял. Ухо отпустили. Дверь за отцом закрылась, а Ромкин ужас усилился. Он так и простоял до самой ночи, до боли прикусывая губу и жмурясь, чтобы не реветь, но не смея трогать звенящий от боли и набухающих синяков зад. Прислушивался к шуму соседей и шагам в подъезде, стараясь понять, не идет ли отец вместе с дядей Геной, чтобы показать плоды своего воспитания, думал, не сунется ли подсмотреть за его позором противный Андрей. А праздник в соседней квартире продолжался. И Рогозины отмахивались от извинений за кассету, но даже не спрашивали, куда делся Ромка. Знали. Такое нельзя было не услышать даже за музыкой.