Милая моя герань

Москва. Москва своею пестротою зданий ласкает скудный и давно сошурившийся провинциальный глаз. В домах она изящно жонглирует и торжеством, и низменностью, а также преисполнена душой, что будто жилистая река проносит в своих водах русский дух, качает сквозь пурпурное сердце кровь народа. Всё в кольцах, переулках, архитектура нарознь уникальна, над окнами красуются гладкие узоры, а белоснежная лепнина, точно сошедшая с масляного холста, наливается солнечными лучами. Ласкается теплом. Вкусивший колорит Москвы, увидевший её сполна, ещё не раз в своих слезливых грёзах впредь возвращаться будет к ней, как будто город сам оставляет свой слепок массивной ладони в глиняном сознании. Ведь вся та роспись дышит и содержится здесь, в деревне на семи холмах, она есть искусство, живопись, фигура, она есть неугасающая история. Но несмотря на всю эту нынешнюю погоню за современностью, московский подчерк всё ещё остаётся неровным, старым и оттого милым сердцу. Это вам не Питер — младая копия Европы. Бродить по улочкам Москвы невероятно интересно: никогда не знаешь, что же таится в них. На какие причудливые вывески наткнёшься, каких людей ты встретишь важных, какое здание своей изюминкой поймает на крючок твоё внимание… Одним словом, это город, без которого Россия бы ушла в забвенье. И вот здесь, в полукольце вокруг сыпучего Кремля, нашла свое место улица Кузнецкий мост, излюбленная грузной знатью, облепившая её, словно мураши. Эта горбатая столица французской моды ныне представляет лишь плотное пространство банков и ресторанов, впрочем, что не мешает «мосту» по сей день оставаться галантным и красивым. Ах, что есть красота, что так дурманит ум людской? И открыто это сокровенное прекрасное какой душе, что может разглядеть его во всяком мраке сумрачной обители? Ах, красота, ты правишь лихо, утончённо: кому-то ты являешься в просторе, кого-то посещаешь в моде, ну а кого-то ты встречаешь в виде человека. И ведь на то ты существуешь — восхищать, очаровать горячее юношеское и дамское сердце. Но и Кузнецкий мост имеет своё великолепие, не даром же он так богат людскими душами в обычные деньки, что тут проводят. Тепло и жарко на душе у человека чувственного, как вспомнит: по обеим сторонам рядятся несколькоэтажные здания, своим образом не пытающиеся навязать своего изящества, поскольку вполне гармонично вписываются в общую атмосферу, не выбиваясь; они все по своему существу боле украшенные «у подножия», как будто диковинные туфельки — точно привлекут внимание какого-нибудь любопытного прохожего, а ведь русский нрав довольно часто слывит длинным носом; близ домиков располагаются скромненькие тесненькие тротуары, а посреди — просторная дорога для колясок. Топтал брусчатку всякий тут людской род, но среди них немало было строгих мужиков, имевших деловитые на один фасон костюмы, поверх которых были искусно пошиты сюртуки, тесным образом облегавших у самой талии. Отличались у них, собственно, головные уборы и лица, впрочем, имевшие различия лишь в степени гордости и высокомерности, присущие многим москвичам с большой буквы. Сразу видно — важные богатые шишки. Но не обделим и милых дам, у которых всё обстояло не так нудно: пышные волнистые юбки, создающие удивительный эффект воздушности, утонченные корсеты, изумительно подчёркивающие не только талию, но и грудь, нежный волокнистый материал, придающий всему образу черты изящности и эфирности, пёстрые аксессуары, вносящие капельку разнообразности. И все-таки верно подмечено в свете, что женщина в одежде имеет тонкий вкус и толк. Некогда погожим днём по обыкновению пробиралась по Кузнецкому мосту молоденькая девушка. Её русые волосы извивались волной, да и в принципе выглядели так, будто над ними не думали, не укладывали. Впрочем, небрежность играла ей на руку и, признаться, только умиляла. Личико этой Ромашки игралось бледностью на солнце, а её блюдечные большие глаза создавали иллюзию кукольной внешности. И безобразно прост её прогулочный наряд: пестрый сарафан из хлопка, французский перламутрово-ночной жакет и скромненькая округлая шляпка того же оттенка. Словом, одета совсем не по моде. Никаких сомнений, это Василиса Сергеевна, обучающаяся в московском учреждении по иностранным делам уже некоторый год. Она вдоволь истоптала Тверской и Цветной бульвары, Кутузовский проспект и множество популярных местечек. И несмотря на то, сколько красот она видала, всё равно возвращалась к мечтаниям о зарубежностях, пропитанных жасминово-розовым ароматом, однако в этом нет ничего уникального, ведь девушка ещё с пелёнок взращена заграницей. Ох уж эта молодёжь! Василиса осматривалась: во всю прыть металась меж зданий, словно ураган, кое-какие здания посещала с увлечённостью, а кое-какие лишь скучаюше оглядывала, всё шустрее спускаясь по тротуару, подгоняя себя, чтоб не затягивать со знакомством. Она была словно юла — так же незамысловата в своей сущности и так же резва. А спешка тут уж явно ни к чему, ведь не замечается тогда вся та цивильность и естественность, царящие вокруг, не чувствуется, как беспечно всё идёт своим чередом, как здесь так легко и благополучно. Надо уметь наслаждаться подобной атмосферой. Но уши её не слышали ни цоканья лошадиных копыт неподалёку, ни высокого говора, нос не чувствовал ни запаха свежести, ни аромата самой улицы, её характера, лишь глаза впитывали всевозможные дизайнерские решения, отчего и сама прогулка произвела крайне скомканные впечатления. Однако всё же одно здание смогло завоевать к себе особенное внимание Ромашки. Оно было довольно-таки серьёзным и официальным, таким же строгим образом схожим разве что с терпким и вяжущим вкусом чёрного кофея. В постройке собраны лишь бездушные угловатые формы и повсеместный, разбавляющий величину, карниз, плавным образом огибающий окно в самом центре, однако за всей этой обрисовкой стоит обычный банк, не более того. И тем не менее, именно он заворожил юную деву, завлёк непонятно даже чем, неизвестно как это сделал, но, вероятно, напомнил о чём-то сокровенно-важном. О прошлом. О месте родном, гнезде, где неизвестно что теперь уж происходит без неё. Что ей Москва? Раз-раз, прошлась и позабыла. А это… И любопытно, и тревожно даже как-то на душе. Сумбурный экскурс вдруг начал обретать более интересные черты, нежели это было несколько минут назад, однако. Но недолго беспечно любовалась банком Василиса: совсем уж близко источались некие надрывистые звуки, похожие на глухое кряхтение. Ромашка помотала головой и увидела, как в проходящей толпе одиноко поднимала свою трость старуха. Пожилая женщина представала в своём наряде настолько богатой и пёстрой, что не составит и труда сравнить её с разноцветным павлином. И вместе с тем она имела самую глубокую беспомощность в этот момент: старалась как можно скорее устранить неприятность, но от этого лишь теряла больше времени на процесс, отчего и несколько сгущалась в лице. Девушка не могла просто глядеть на случившееся обстоятельство, так как в своей жизни ещё ни разу не крутила в розовом языке слово ≪нет≫, хотя и понимала, что вряд ли бы она обратила своё внимание на седовласую, если бы не эта совершенно нелепая ситуация. Старуха, отведя одну руку к пояснице, медленно опускала свой торс к упавшей трости. Ещё не коснулись её дрянные пальцы этой палки, как то сделала Василиса, так мило и обходительно протянув предмет бабуле. ≪Держите≫, — сказала Ромашка, а старуха, которая, казалось бы, и так имела хмурый вид, только пуще озлобилась, одёрнула трость, хмыкнула и удалилась, гордо вскинув голову. Какой пренеприятнейшей оказалась. Василиса ещё с десяток секунд стояла неподвижно, вопросительно смотря пожилой женщине вслед и обдумывая случившееся. Но та даже не обернулась, постепенно растворившись за широкими спинами прохожих. Как будто бы ничего и не произошло, и никто ничего не видел. Впрочем, русоволосая в любом случае не отправилась бы догонять старуху, посчитав, что обычная благодарность не стоит того, что может произойти следом. Однако, забегая вперед, стоит подметить, что девушка ещё не раз в своём задорном танце наступит на грубые и ржавые кинжалы. Василиса неторопливо двинулась вдоль улицы, попутно сворачивая в глубь переулков, сама того не замечая. И несмотря на то, что место происшествия уже давно осталось позади, её голова ещё не остыла до конца. В душе волнительно по обе стороны боролись идеи покорного смирения и бесконечные потоки вопрошаний, что только то и дело решительно возникали, не давая покоя. Но её лицо не выражало разочарования и негодования, а лишь в глазах читались стылые вопросы, как будто провинившийся ребенок смотрит исподлобья на бранящихся старших, ещё не понимая сущности своего деяния. И в этом была вся она. Василиса не жалела, что сделала такой поступок, но не переставала о нём размышлять, не простила бы себе проявить равнодушие, но всё равно спрашивала себя о правильности выбора, понимала, что существование ворчливых и гордых людей повсеместно, но до сих пор думала о жесте той старухи. Так много «но» и так много вопросов. Роятся все они в любопытном чертоге, из-за которого частенько отрываются носы, но ничего со своей сущностью поделать русоволосая не могла, ведь подобный улей всегда был и будет вместе с ней. Когда как антитеза этому является простое воспитание и вложение нравственных убеждений, которые зачастую пересиливают детский голод. И каждая подобная борьба кончалась тем, что девушке оставалось лишь принять всё случившееся, затупить остроты, да продолжать пархать себе и дальше… Василиса опустила глаза: что-то безобразное ёжилось и присмыкалось на краю дороги, что-то мохнатое и косматое, грязное и с большими ушами. Точно серый среди радуги — такой выделяющийся и, одновременно, незаметный за всеми этими пёстрыми красками. Это кот, всего-лишь кот, вкусивший тоску не одного брошенного русского человека, понял и существует в этом пурпурном тумане, замирая смертью на мгновение, а затем вновь дрыгаясь, как кажется, от боли. Русоволосая чуть приблизилась к маленькому, сделала это необычайно аккуратно и тщательно, дабы не спугнуть чумазого, а тот услышал шажки, почуял опасность и внезапно дёрнулся, привстал, да задыбил. Девушка остановилась, а вместе с ней успокоился и кот. ≪Как ты напуган…≫, — жалобно проронила Василиса, через силу больше не смея ни подходить, ни гладить измученного, а лишь смотреть и думать о его дальнейшей судьбе, которая, к слову, не имела в себе ни малейшей нотки надежды на скорейшее благополучие. Это просто никчёмный кот, весь набитый иголками, брошенный на испытание жизнью, обречённый бродить в поисках объедков. И всё это ради того, чтобы под конец быть усыплённым. Воистину печальная судьба. Ромашка ещё некоторое время рассматривала большеухого, просто не могла оторвать от него глаз. Безысходно подул ветерок, и, казалось, тень вокруг стала только черней от глубокого сожаления. Девушка просто горько склонилась над грязным комком, больше не в силах утешить его ноющую грудь. Ей некуда забрать обречённого кота. Озабоченная чужой жизнью, Василиса не обращала никакого внимания на внешнюю шелуху, для неё сейчас всё окружающее ничего более, чем приглушённый шум, далеко маячащий где-то у самой макушки. Никогда-никогда она не чувствовала такой грусти, такой, какой она является в своём истинном обличии — горьком. Никогда-никогда не встречалось ей существо, настоль погружённое в петлю, что вся эта убогая чернота просачивалась извне. Никогда-никогда. — Извините! — разразился откуда-то сзади мужской голос. — Извините! — Позвольте, вы мне? — наконец отрываясь от безнадёги и как-то рассеянно оборачиваясь, спросила девушка. К тому же, услыхав громкий низкий тембр, четвероногий быстренько слинял, не позволив Василисе боле вариться в своих дождливых мыслях. Ромашкиному взору предстал запыхавшийся низкорослый мужичок телосложения ни худого, ни толстого. Не презентабелен его внешний вид, как подобает столичным господам, но и не волочит за собою тряпки. Видать, прислужник. Особенно выделялись его внушительные белокурые усы, что завивались на кончиках, а его чистые васильковые глаза, казалось, пылали от ликования. Ох, этот трепетный взгляд человека, который отыскал всё необходимое, всё, что ему так страшно было нужно… Такой живой и неподдельный. Немного погодя, отдышавшись, усач, выпрямив плечи, продолжил: — Да-с, Василиса Сергеевна, да-с. За вами по поручению господ. — А что же? Ах! — хмуро прищуриваясь, девушка различила до боли знакомую солидную физиономию, а вместе с тем в сознании как-то по щелчку вспомнилось и его имя. — Павел Андреевич, вы? Как всё чудесно! Однако ж кому я пригодилась? — Сергею Юрьевичу, сударыня, Сергею Юрьевичу. — Неужто? Сколько времени прошло с тех самых пор, когда я покинула отцовский дом… Неужто заскучал? — Заскучал-с, заскучал-с, — замешкавшись, протараторил мужчина, лишь спустя некоторое время продолжая, — отец ваш места не находит, зовёт к себе. Торжественно зовёт, торжественно. — Ах, вот как… В таком случае, раз он страдает, я должна ему помочь. Я еду. — Пройдёмте-с… — произнёс усач, проворно подмахивая ладонью. Интересным образом в тот момент выглядело его лицо: губы хоть и содрогались в слабенькой улыбке, но на глаза, казалось, падала тень мрачности, как то бывает у людей бывалых, что смотрят на всякого рода простак. Василиса охотно двинулась не сразу: вопросительно облепляла то улицу мрака, куда она и забрела, то самого проводника, явно желая, чтоб этот мужчина чуть больше рассказал об её отце. Но он хранил тяжёлое молчание. Всё произошло как-то слишком быстро и сумбурно, толком и не поразмыслить, и не бровью дрогнуть. Но вот сейчас, когда они оба остывают от угорелого припадка, стремительно меняются и их внутренние чувства. Ромашка как обычно стала обдумывать всё в последний момент, а Павел Андреевич по пути совсем переменился: несколько раз оглядывался, переглядывался с Василисой, что-то бурчал, да и вовсе подавал все признаки для того, чтобы думать о нём, как о человеке нервном, с бурей в душе. Что-то явно терзало его, что-то, что он пытался скрыть за слепком солидности, но получалось крайне нелепо. Часто он трогал свой нос, почёсывал, шмыгал, что-то смахивал с него, в общем, был неспокоен. Примечательна была одна особенность в его поведении: когда он поглядывал на Василису из-за широкого плеча, его лицо каким-то странным образом обмякало, резкие черты, казалось, становились более округлыми, как от какого-то ужаса. Интересно, в каких же мыслях ковырялся Павел Андреевич? Можно выдать множество предположений, но одно останется неизменным — он страшится того, чего делает, знает о последствиях, но в силу событий, которые происходят, ничего поделать не может, а оттого ему и страшно, и стыдно перед Василисой. Несёт грех на спине. Вскоре пришли они, напротив воронья карета, запряжённая проворными кобылами. И коляска хорошая, без изысков, и кучер прилично одетый — просто и со вкусом, без козырей, без пыли. А Павел Андреевич до сей поры молчит. Открыл лишь было он дверцу, так вновь ладонью подмахнул, дождавшись барышни, и следом сам забрался, пред тем лишь выпалив серьёзно: «Трогай». Слабая дрожь, пронизывающая всю карету, ознаменовала начало этой очень интригующей поездки. — Вы как в мелу, — спустила с языка Василиса. Павел Андреевич обеспокоенно покосился своим мерцающим взглядом. Кажется, снял он всё-таки свою горькую маску. — Да тут вот, приболел, голову мою всё черт не пустит. Пустяк. — Ну что ж вы так? Зачем убиваться? Неужели нельзя отправить за мною кого другого? — Нет, нет, мне лучше, чем вы себе представили, тем более на свежем воздухе всяк легче лечится. Пока кровать не тянет, — приподняв кончики губ, быстро проговорил мужчина. И усмиряет пыл спасателя у девушки, и уводит всё дальше от истины. — Надеюсь… — выдержала паузу Ромашка. Она вскоре продолжила диалог, под началом глубокого вздоха рсспрашивая об отце. Павел Андреевич, в свою очередь, сперва похмурел, но потом все-таки отозвался на вопросы. — Сергей Юрьевич… Когда покинула его и его жена, и вы, он в пьянстве стал искать покой. И только вот с недавних пор он новую голубку завёл себе от горя. Поженились, понаехались, да поживают. Хотя, признаться, уже трещит по швам их брак. И тут его встречает горе, видите, нет людей близких, не на что опереться. Взывает к вам, вы — его единственный кровный потомок, ближе вас нет у него никого. — Не думала уж, что всё дойдёт до такого, — охотно верила Василиса. Слова мужчины, сидящего рядом, были правдивы, но, справедливости ради, приукрашены, отчего эти речи дерзко обманывали чувства девушки. Ещё немного поболтали они о том, о сём, о моде, о еде, да о погоде, потом ещё раз об отце, на этом кончив бурю диалога. Больше они не пересекались словесно вплоть до окончания поездки. Да и к тому же, Ромашка быстренько себе умолкла, глядя через небольшое оконце на улицу. Не на шутку задумалась она о прошлом своём, о своём детстве, проведённом в городе N. В воспоминаниях тепло всплывали и пестрили моменты канувших лет: от вечеров, проведённых среди симпатичных кукол, до каких-то маленьких проказов, которые сейчас играют в голове без капельки багрового стыда. Малые года любому сейчас покажутся и слаще, и лучезарней, и живей. Конечно, если у тех детство было воистину счастливое. С таким восторгом тыкать в подзаборную кошку, которую всё подкармливают здешние не равные душой, с пылающим азартом всё скатываться со старой горки, бегать по двору без устали в глазах, со страстью, в догонялки и салочки играть. Бесконечно-долгое лето. Такие простые вещи, а такие тёплые и родные, хорошенько обрамлённые тем самым детским восприятием розовины. И столько стремлений в маленьких сердцах, столько желаний… И грустно, и приятно мысленно возвращаться в то время. С возрастом осложнилось как-то всё. Время нудно и медленно шло, а сама поездка, кажется, затянулась. Который десяток часа уж прошёл? Ах, нет, уже не столь важно, ведь деревья и великие полевые просторы вдруг прекратили сменять друг дружкою под призмою окна. За ними вышли кривые и бледные домишки. Они представали однотипным строем и, признаться, скорее отталкивающим, чем притягающим. Улочки здесь мрачные, скверные и грязные, а единственное, на что не стыдно было положить свой глаз — это на высокоствольный парк, сладко пахнувший опьяняющей липой. Пустой и маленький городок, весь из себя искалеченный. Но взволнованно-радостные глаза Василисы выдавали в этих самых скучных очертаниях её родное гнёздышко, родной городок N. Они приехали, наконец приехали! Такого сильного восторга она давно не ощущала, ни от романов, ни от французских франтов оно не было так мощно. Видать, перетомилась мыслями о прошлом, отсюда и такой жар в глазах тотчас завёлся. А если бы не погружалась в это всё, признаться, эффект намного скуднее был бы. Василиса, чуть дыша, внимала увлечённо каждому косому безобразию, каждому чумазому прилавку, всё дивясь от того, что ничего не поменялось здесь, здесь всё родное осталось прежним, всё чётко по воспоминаниям. Казалось даже, вот пробежит по тротуару мальчик, так у него лицо знакомо, шаги и голос был знаком, как будто бы Ромашка всю жизнь его знала, как закадычного друга своего. Будто бы и городишко, и людишки в нём специально замерли, всё время ожидая возвращения моей русоволосой. Воистину чудесно. Они заехали чуть далее, где начинаются поместья. Дыханье с новой силой спёрло, ведь осознанье к ней пришло о том, что какие-то шутливые минуты разделяют её не только от конца путешествия, но и от роковой встречи, что таит в себе завесу неизвестности. Остановились. Павел Андреевич, благополучно выдыхая, выскакивает первый, галантно помогая барышне спуститься. Ну вот он, дом о двух этажах, да цокольный. Прямо напротив. Неясно, что творилось в голове Василисы, казалось, всё и сразу, но от такого изобилия эмоций, казалось, ничего не ощущалось. Какой-то немой ступор. Всё это пролетело за считанные мгновения. Потом осадок чуть сошёл, освободив Ромашку. Опять же, сразу же всё произошло, не затягивая. Ну что, вот он первый шаг, за ним второй и третий. И вот уже дверь пред носом. Её покорно отворяет Павел Андреевич, впуская девушку вперёд. И перед тем, чтобы войти, единственно запомнилось Ромашке перед этим — как где-то вдалеке, как где-то сзади эхом раздавался вороний голос, крик их стаи. Но каким бы статусом их жалкий поэт не наградил, как бы не называл предвестниками, питомцами смерти, вряд ли глупые те птицы на предостережение способны… Иль всё ж таки способны?