Бремя победителей

Николай со стоном, в котором поровну было немощи и раздражения, опустил руку на кровать. Читать было никак нельзя. Секретарь после всего пережитого запинался и конвульсивно подергивался, и слушать его было сплошным мучением. Сам же он мог удержать книгу навесу минут пять — дальше рука начинала дрожать, буквы перед глазами расплывались, и, если он продолжал упорствовать, вскоре оказывался придавлен к кровати новым приступом дурноты. Хорошо — если не тошноты. Перевернуться на живот и приподняться на локтях тоже было невозможно — всему мешала выматывающая, обезоруживающая слабость. Благо, хоть ел теперь сам, а не с ложки, как было в прежние дни. Все же кризис миновал — он теперь и сам явственно чувствовал, что не умирает. А если постарается — и вовсе будет жить еще долго и счастливо. Теперь это казалось очень важным — жить долго и счастливо. Выздоровление должно было бы отнимать все силы, но нет — едва он поверил, что все-таки задержится на этом свете, тут же ощутил жажду деятельности. Хоть на смотр, хоть за бумаги — лишь бы не лежать на обочине истории. Слабое тело ограничивало и жестоко мстило, когда Николай пытался пойти против законов природы. В некоторой степени со скукой помогали бороться визиты. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь настанет день, и Николай будет рад видеть Павла Ивановича Пестеля? Видно, все дело было в том, что на его мнение о своей персоне, Николаю было совершенно все равно — рядом с ним и захлебываться рвотой было не стыдно. Впервые Пестель явился, когда Николаю удалось сутки продержаться в сознании. Он то засыпал, то просыпался, но это был именно сон, а не забытье. Уже не склонялись над его кроватью ни покойная Шарлота, ни брат с пробитой головой, никто не звал, никто не ставил пудовую гирю на грудь. Мучила ломота во всем теле, живот болел, тошнило от слабости и собственного запаха, и меньше всего на свете Николаю тогда хотелось с кем-то разговаривать. Пестель долго обсуждал что-то с врачом. Собственно, этот разговор его и разбудил. Голоса доносились из-за двери, слов было не разобрать, но по интонациям Николай понял, что врач доволен собой. Потом дверь открылась. Павел Иванович сначала сощурился, потому что в комнате задернули шторы и было темновато, но быстро освоился. Он подошел ближе, сел в кресло. Это показалось Николаю странно-неправильно. «Там должен быть кто-то другой». Раздосадованный на глупую мысль, он шевельнулся, чтобы дать о себе знать. — Кажется, господин Рюль не зря ест свой хлеб, — встрепенулся Пестель. Кажется, не пошевелись Николай, он бы даже не поздоровался. Чего тогда пришел? — Неплохо выглядите, как для человека, едва не отправившегося на тот свет. Хотелось ответить какой-нибудь резкостью. Положение тяжело больного позволяло не размениваться на правила хорошего тона. Но сил было мало, а одну вещь Николай хотел успеть сказать обязательно: — Меня четырежды обыскивали за этот год. Придется признать, что либо ваши люди идиоты, либо я не сам это сделал. Пестель потер лоб, глянул из-под ладони. — И не я, — сказал напряженно. — Я согласовал с вами все двадцать восемь пунктов. Если бы думал, что проще вас отравить, сделал бы это заранее и избавил себя от лишней головной боли. Кажется, это для него было важно. Утопив Россию в крови — он все-таки не хотел становиться убийцей. Странный человек. — Шарлота… — Не тратьте силы на глупости. Разумеется, не сама. Яд был тот же самый — болиголов: слабость, головная боль, сонливость, паралич дыхательных мышц. Следствие ничего не дало. Я распорядился заменить всех слуг у детей. В висках начинали стучать молоточки. Еще не больно, но уже предвестник грядущего приступа. — Вы не сказали этого раньше. — Что бы это изменило? — Я не считал бы свою жену самоубийцей? — Это уменьшило бы ваше горе? — Да, — сказал Николай и понял, что не лжет. Он все еще винил себя в ее смерти — этого было ничем не отменить. Но… теперь он знал, что жизненные обстоятельства не привели Шарлоту в отчаяние, что она не призывала к себе смерть добровольно. И что в последние минуты ей не было слишком больно. — Могу лишь принести свои извинения. Пожалуй, и правда стоило держать вас в курсе. — Идите к черту… Павел Иванович действительно ушел. Вряд ли к черту, но Николаю и этого было достаточно. Он поверил. Не должен бы был, но так хотелось доверять хоть кому-то в этом мире. Хоть даже и врагу. За Пестелем на следующий день приехал Рылеев, развел кипучую деятельность по своему обыкновению, трещал и зубоскалил. Он принес с собой запах мороза и ягодного пирога, и одно только это уже смогло примирить Николая с его присутствием. — Вот вам, — сказал визитер, протягивая свернутый в трубочку лист, перевязанный лентой. Николай долго пытался ее развязать, пальцы не слушались. Наконец, плюнул, стянул ленту с краю. Почерк сразу узнал: ровненькие кругленькие буквы, слишком правильные для взрослого, одно маленькое чернильное пятнышко почти в самом конце — видно, устал уже Саша к последним строчкам. — Вы диктовали? — спросил, не отрываясь от послания. — Почти все сами написали, — улыбнулся Рылеев. — Я разве что напомнил добавить побольше про себя. Иначе вышла бы ода Каштанке. Саша писал про Оленьку и свою подружку, про собаку и про то, как было здорово, когда Наталья Федоровна разрешила поставить в доме дерево, как делала мама. Простая детская болтовня, за которой не стояло ничего тревожного. — Что они знают? — Что вы простыли, — ответил Рылеев. — Александр, кажется, не вполне поверил. Но он скрытный малый, ваш сын, даже если и думает что-то, мне ничего не сказал. — Не важно, — Николай отложил письмо, рука устала. — Даст Бог, они и не узнают. — Да. Так будет лучше. Передать им что-нибудь? — Когда вы увидитесь? — Дети сейчас живут у меня, — после краткой заминки сказал Рылеев. — По уму следовало бы отослать их в Михайловский после рождества, но у нас с Наташей сердце было не на месте. Из виду только выпустишь, и представляется худшее. В этом был смысл. Хотелось бы верить, что отравить кого-то в доме одного из самых важных людей в государстве чуть сложнее, чем проделать то же самое в тюрьме. — Спасибо, — сказал Николай, он даже почти не скрипел зубами. — О, это не ради вас, — смешно расфыркался Рылеев. — Кормлю, как видите, свою паранойю. — Привезете их? — попросил, сам понимая, что не слишком хорошая это идея. — Хоть ненадолго. Кондратий Федорович грустно вздохнул, и это был очень непохожий на него жест. — Оправитесь сначала хоть немного, иначе вранью про простуду конец. — Так скверно выгляжу? — он постарался улыбнуться, но что-то подсказывало, что выходит не очень. — Сообразно ситуации, — уклончиво ответил Рылеев. И потом добавил: — Поправляйтесь скорее. Так всем будет лучше. Эти слова плотно врезались Николаю в памяти. Слишком мало в них слышалось политического контекста. Теперь времени на мрачные мысли было предостаточно, и можно было, не ища себе бесполезных оправданий, вопрошать, как они дошли до жизни такой? Прошлые враги, политические оппоненты. Как могло так случиться, что вот у одного сердце не на месте за Николаевых детей, второй приходит посидеть у его кровати, даже не надеясь застать в сознании, а третий… ох, не думать о третьем, иначе станет слишком тошно. Что бы делал он сам, случись что-нибудь с кем-то из них? Не порадовался уж точно. Проклятье! Посланный к черту Пестель явился обратно довольно быстро. С собой принес звон колоколов — звонили к обедне, было Крещение. Щеки и нос у него были смешно красные от мороза. За шторами был ясный солнечный день, как раз для праздника. — Кажется, мы в прошлый раз с вами не с того начали? — не стал ходить вокруг да около Николай. Его собеседник, гревший озябшие руки на изразцах печи, вскинул бровь. — Признаться, это было не самое резкое, что я слышал в свой адрес за последнее время. — Тогда забудем и не станем больше вспоминать. Пестель кивнул. — И, надеюсь, это будет нам уроком, — продолжил Николай. — Союзники не скрывают друг от друга важные сведения. — Что же, если вы так ставите вопрос… — Как еще мне его ставить? Вы бы от моей смерти ничего не получили, значит, существует некая сила, которая одинаково опасна и мне, и вам. Хочу, чтобы ее не было. — Кстати, об этом, — Пестель, наконец, отлип от печи. — Хотел вас попросить об одной услуге. — Все, что будет в моих скудных силах. — Перо, надеюсь, вы удержите? — Кто будет адресатом? Глаза у Пестеля блеснули, он резко прошелся взад-вперед мимо кровати, поддавшись азарту. — Бенкендорф, — сказал, остановившись. Николай прикинул, в чем тут может быть интрига, и фыркнул. Павел Иванович недурно придумал. — Что же мне ему написать? — Пригласите расследовать покушение на вашу жизнь. Сошлитесь на меня, пообещайте, что все ресурсы будут к его услугам. Зная Александра — он придет, понял Николай. Новая власть ему по понятным причинам должна была претить, но ради такого дела, по личной просьбе старого друга… — Вы и правда собираетесь их предоставить? — Разумеется, — скривился Пестель. — Вокруг вас находился очень ограниченный круг лиц, всех их проверили — и ничего. Мне не нравится такое положение вещей. Николай думать об этом пока не мог. Только начинал — и тут же в глазах темнело от ярости. Кто мог поднять руку на него? Да кто угодно! Бог им судья, и пусть держат в уме, что Николай собирается мстить. Но кому помешала Шарлота? Насколько нужно быть чудовищем, чтобы… — Что-то вы побледнели, — нахмурился Пестель. — Позвать кого-нибудь? — Уж будьте так добры, — конец фразы скомкался — дыхание сбилось. — Пришлите нарочного ближе к вечеру, будет вам письмо. Над посланием он и правда постарался. Знал, что это, может быть, единственный шанс перетянуть Александра себе в команду — а команда эта скоро будет очень нужна. В одиночку тяжело строить свое долго и счастливо. Закончив с первым, Николай принялся за второе письмо. Хоть права переписки у него все еще не было, он надеялся, что оно найдет адресата, даже если пройдет перед этим через руки кого-нибудь из господ диктаторов. «Сергей Иванович» Невыносимо было терпеть эту немоту в том месте, где раньше роились чужие мысли и чувства. Он ужасно от этого уставал — разум Муравьева, такой неорганизованный, яркий, подвижный, постоянно конфликтовал с его собственным. Иногда казалось, он расплачется от счастья, если удастся отключиться от него хоть на минуту. Оказалось, он привык к их постоянной связи, без нее было одиноко. «Знаю, вы в праве злиться на меня за все произошедшее» Простите-простите-просите-простите. Я чуть не убил вас. Понимал, что делаю — и все же тянулся к вам, тянул вас за собой. Когда руки и ноги не слушались, когда я не мог кричать, чтобы позвать на помощь, когда свет перед глазами мерк — у меня не было ничего, кроме нашей связи. Вы были так счастливы, вы даже не понимали сначала, что я тяну из вас силы. Я очень хотел выжить, можно ли меня за это упрекать? «Я хотел бы объясниться лично» Что с вами случилось? Почему я вас не слышу? Все ли с вами хорошо? Покажитесь хоть на глаза… «Прошу, навестите меня, как представится возможность» Я ведь знаю. Я слышал. Там, на самом темном дне, когда до смерти было ближе, чем до утра. Я слышал, прежде чем утонуть в милосердном ничто: вы молились обо мне. «Приходите» Спасибо.