Восход

В зал вошёл лорд Зейир. Едва Крейд его увидел, как поперхнулся и закашлялся. Мне могло показаться, но на лице вошедшего лорда появилась довольная ухмылка. Брат его боится. Софа похлопала родственнику по спине, тот откашлялся и устремил взгляд к лорду-брату. — Утром вместе с нами отправится леди Форест. — сказал он, садясь за стол. — Дженна? — булочка посмотрела в сторону дяди. — Лорд Форест разрешил ей? Почему? — Он предложил объединить охрану, чтобы было безопаснее ехать вам обеим. Да и одна она ехать боялась. — Лорд Форест говорил с тобой? — Крейд слегка изумился. — А почему мне не сказал? — Очевидно, потому что ты менее значимая фигура, чем я. — Почему это?! Я такой же лорд, как и ты. Я твой брат… — К сожалению, — перебил его пришедший. — Может, нам стоит уйти? — шёпотом спросил я у Софочки. — Пока нет, — тихо ответила мне булочка. — Если подерутся, надо разнять. — Подерутся?! — Зейир! — воскликнул Флейм не то обиженно, не то возмущённо. А может, всё сразу. — Что «Зейир»?! — Почему ты вечно унижаешь меня перед всеми?! Ладно перед племянницей, она уже привыкла, но не перед гостем же! — Тебе не нравится? — злобно улыбнулся Зейир. — Представь себе, не нравится! Кому может такое понравиться?! — Ну так беги и расскажи матери. Ох, пардон, забыл, она мертва. Тогда скатертью дорога к Дарону. — Ты… ты… Сколько им лет? Судя по разговору, одному пятнадцать, а другому шесть. Ну и про мать жёстко конечно, особенно если умерла она не так давно. — Ну кто? — Зейир злостно посмеялся и съел пару креветок. — Сволочь, иди сюда! — Крейд встал из-за стола и ринулся ломать лицо брату. — Смелый стал? — Дядя Крейд! Дядя Зейир! — Софа вскочила с места и встала между родственниками, упираясь каждому рукой в пузо и не подпуская друг к дружке. — Да ну тихо, стойте! Пожалуйста, хватит! — Уйди отсюда! — рявкнул на неё Зейир, засучивая рукава рубахи. — Как ты там меня назвал, недо-братец? — Стоп! — я метнулся к лордам и оттащил Зейира. Софа придерживала Крейда. — Милорды, ну правда, вам по сколько лет? Вы в самом деле драться собрались? — Руки от меня убери, чернь! — София, не лезь под руку! — Молчать!!! — рявкнула она, а пламя в камине стремительно взметнулось вверх. — Не то Я… я… й-я папе расскажу, чё вы тут устроили! Видимо, эта угроза была рабочей, потому что оба перестали вырываться и только посмотрели друг на друга. Зейир со злостью, Крейд с нервным волнением. Полагаю, что одного лорд Дарон отчитывал, а второго стыдил. Лорд Зейир Флейм отмахнулся от меня, сильно пихнув в живот, от чего я прошипел и немного согнулся, и сел на своё место. Софа отпустила второго дядю и за руку повела меня к выходу. Закрыв двери обеденного зала она обняла меня, поглаживая больное и большое пузо. — Бедняжечка, животик сильно заболел? — ласкала меня она, обнимая и льня к брюшку. — Пожалуйста, извини за него, мне очень жаль, пончик! — Ничего… хух… мне полегче, правда. — Мой хорошенький, — Софа наклонилась и нежно поцеловала меня в живот. Я раскраснелся. — Т-ты чего? — Я твой животик жалею. Он, бедняжка, пострадал сегодня уже который раз за день? То поранился, то голодненький, то одежда тесная давит, то сейчас ударили. — Ударили? — невольно ухмыльнулся я. — Это даже не удар был, это так… — Нет, выпендриваться будешь потом, дай животик пожалеть, — Софа наклонилась и прильнула к моему круглому животу щёчкой, продолжая поглаживать и бережно похлопывать. И как назло, в этот момент желудок начал урчать. — Ворчит. Не наелся? — Неважно, обратно я не пойду. — Ничего, давай ко мне. — Софа отпрянула от живота и за руку потянула меня к лестнице. — Идём. Я велю принести ужин в мою спальню. Поешь как следует, а потом пойдёшь спатеньки. — Поем как следует в твоём понимании, или в моём? — В моём конечно. Если в твоём, то ты опять стесняться станешь. — Я обожрусь, как в прошлый раз, — буркнул я, плетясь за моей булочкой. Моей… какое счастье считать её своей. — Не «обожрусь», а «плотно поужинаю». Ты же интеллигентный человек, почти советник, выражайся культурно. — Ой! Ой! Кто бы говорил, милая леди Флейм! — Это во-первых. А во-вторых, лучше переесть, чем ходить, а тем более ложиться спать голодным. На личном опыте проверено. Я невольно усмехнулся. — Знаешь, что мне в тебе очень нравится? Ну кроме всего. — Что же? — игриво спросила Софочка, легонько подтолкнув меня бёдрами. — Твоё отношение к еде. Вернее даже не к еде, а к объеданию. — она вопросительно, но явно довольно на меня смотрела, ожидая продолжения и пояснений. — Ну просто мне всегда казалось, что люди негативно относятся к тому, что ты берёшь и обжираешься… мф, ладно, объедаешься как свинья. Так, что даже встать сам потом не можешь, а ты… ты ведёшь себя так, будто тебе это нравится. — Потому что мне это нравится, — она слегка смутилась. — Если честно, я всегда испытывала нечто странное, когда видела, как объедаются братья и иногда отец. Ну и так как видела я это ещё с детства, то переедание до потери пульса для меня не является чем-то удивительным или ужасным. Но когда это было с тобой… я просто… нет, не могу сказать, я ж типа приличная лЭди. — Я никому не расскажу. Она помялась. Раскрасневшись, Софочка продолжила: — Ты такой… такой… вроде бы и беззащитный, ленивый, сонный… но такой желанный… с очень горячим большим животом и горячими щеками… наверное, я тоже тогда слегка опьянела, потому что не совсем понимаю, как не трахнула тебя, даже пока ты спишь. Ты и без того мне сильно нравился, а когда объелся, и когда нужно было придерживать тебе животик, потому что тебе самому было тяжело и больно, и когда ты потом лежал и умолял себя погладить… боже, я клянусь, у меня бак прорвало и Ниагара хлынула из-за тебя. Я сглотнул появившийся комок в глотке. Очень хотелось сейчас прижать её к себе и лапать везде, где можно и нельзя. Но нельзя. — Я… я… не ожидал. — Не все Флеймы такие припизднутые, — несмело добавила она. — Многим нравятся стройные. Верду, например… хотя нет, ему без разницы, главное не слишком тощих. — Я не думаю, что ты припизднутая. И раз уж на то пошло… мне ведь тоже всегда пышечки нравились. А я им нет. И с силой воли у меня, мягко говоря, не сложилось, так что и похудеть я не смог. — Ты пытался? — с каким-то шоком сказала Софит. — Безуспешно. Ты чего так смотришь? — В моей семье никогда никто не худел. По крайней мере, специально. До меня. — Стой, и ты из-за веса загналась впервые в девятнадцать лет? — Ну да. Вернее, я конечно видела, что я немного побольше и мягче других девочек, но в роду-то у всех пышные формы, вот я и считала, что со мной всё нормально, и что я просто так выгляжу. — Как же я тебе завидую. — Мгм, только потом мне было как-то неудобно рядом с Брэйвом, а когда он мне на вес намекнул, я вообще в осадок выпала. Не помню, когда мне ещё раз было так стыдно. Да до сих пор немного стыдно. — Софа, — я взял обе её ладошки в свои. — Я считаю тебя красивой. Красивой, милой, очаровательной, прелестной, восхитительной, соблазнительной и аппетитной пышечкой. И я не думаю, что тебе нужно пытаться похудеть и загоняться из-за веса. Это просто цифра, важна не она, а то, как ты выглядишь. А ты выглядишь прекрасной. Она засмущалась и прослезилась. Софа сильно меня обняла, пряча лицо у меня в груди. Я обнял её в ответ. — Ты самый… ты не… т-ты такой… добрый, классный, самый-самый лучший… мой. — Твой. Леди Флейм подняла голову и погладила меня по щеке, влюблено улыбаясь. Чмокнула меня в левую. — Пончик. — Пышечка. Я так люблю тебя, моя милая леди. Если бы не угроза лишиться жизни, я прямо сейчас подхватил бы тебя на руки, выпрыгнул в окно и увёз куда-нибудь далеко-далеко. Мы поселились бы в уютном тёплом домике у моря, каждый вечер провожали закаты, сидя у окна с чашечкой горячего чая с мёдом и корицей, а зимой, в пургу, мы бы сидели у камина под треск поленьев, кутались в мягкий клетчатый плед, пили какао с зефирками, я целовал бы твои горячие и сладкие от шоколада губы, а ты бы льнула ко мне и дремала у меня на плече, пока я обнимал бы тебя и дышал в твои красивые волосы, читая какую-нибудь книжку. Ты звала бы меня «пончиком» и «сладеньким», а я тебя «пирожочком» и «пышечкой». Я так люблю тебя, милая леди. Сейчас, когда я видел тебя такой смущённой, влюблённой, ласковой и искренней у меня вылетели из головы все сожаления и угрызения совести, волнения и страх. Я брошу всех и пойду за тобой, любимая, чтобы потом похитить и сбежать. Мы будем неразлучны. И ты всегда будешь моей, а я твоим. Мы пришли в спальню Софочки. Через десять минут трое служанок принесли несколько подносов еды, вино и приборы. Закрывшись в комнате, Софа прыгнула ко мне на кровать и приобняла, поглаживая круглое брюшко. — С чего начнём? — спросила она ласково. — С жаркого. Оно слишком уж вкусное. — Приятного аппетита, дорогой, — она поцеловала мою щёку, начиная чистить себе мандаринку. Мы стали ужинать. Я ел и ел, желудок медленно заполнялся, когда меня подташнивало от сладкого, я впихивал в себя мясо, а когда поплохело от него, я заедал фруктами. Я уже откидывался на кровать, но продолжал есть. Жадность и любовь к вкусной еде сильнее меня. В аду я буду гореть за эти два греха. Когда я разъелся до такой степени, что пирог и индейка застряли где-то посередине пищевода, я простонал и начал скулить от боли. — Господи, совсем плохо? — Софа придвинулась ко мне и, улёгшись рядом, обняла обеими руками тяжёлый живот. — Ох, какой большой. — Софа… хух… умоляю… п-погладь… — тяжело дыша просил я. — Мой бедняжка. Так хорошо поужинал, так много скушал, — ласково говорила Софочка, описывая ладонью круги мне по животу. Я тихо постанывал, выпячивая и без того большое брюхо к её рукам. Когда мне стало полегче, и я ощутил, что в желудке освободилось место, я умоляюще посмотрел на девушку. — Что такое, мой пухленький? — она аккуратно убрала с моих глаз прядь вьющейся чёлки. — Ещё кушать хочу. — жалобно и стыдливо признался я, выпячивая живот. Тут её как-то перемкнуло, она нависла надо мной, несильно продавливая ладошкой мне живот, от чего у меня вырвался стон. — Ргх… ещё? Покормить тебя, дорогой? — страстно дыша спросила она, стягивая с меня толстовку и оставляя в футболке. — Пожалуйста… ах… й-еще… — Мой ненасытный… — она взяла блюдце с мясной нарезкой. — Нет, мясо не хочу… — уже слегка капризно сказал я, тяжело вдыхая и выдыхая. — Ах, а что ты хочешь, мой милый? — Софа нетерпеливо примяла мой живот. — Сладенькое… ай, С-Софа, милая, н-не так сильно… — Прости-прости! Ты слишком… чёрт, не могу, какой же ты толстый, — она впилась мне в шею, жадно поцеловав, а потом поднесла к губам кусочек пирожного. — Открывай ротик, любимый. Я стал есть с ложки. Меня хватило на большой кусок и ещё полтора пирожных, после чего меня уже тошнило. — Я всё… й-я сейчас лопну… нгх, как же больно… — скулил я, всем видом умоляя Софу сделать массажик живота. — Мой милый, — она стала гладить мне огромное пузо и целовать его. — Кто у меня так накушался? Кто у меня такой ненасытный? Чей животик у нас подрастёт уже утром, и будет расти и дальше? Кто у меня самый сладенький мальчик на свете? — Я, — краснел я. — Моя прелесть, — она чмокнула меня в нос. — Мой самый толстенький, самый миленький, самый красивый и самый сексуальный мальчик в мире. — Правда? — Самая правдивая правда, мой ты кругленький аппетитненький сырный шарик! Сильнее тебя я люблю только твой животик. — Он тоже тебя любит… ох… и я… м-мамочки, как плохо… — Потерпи, любовь моя, — Софа снова убрала у меня с глаз упавшие волосы. — Ты же у меня сильно много скушал, нужно немножко подождать. Ох, глазки слипаются, ты засыпаешь, мой толстенький? Спи-спи, моя радость, я помну тебе животик. — Доброй ночи… нгх… — Доброй, мой сладенький пончик в шоколадной глазури и сахарной пудре. — С джемом? — сонно уточнил я. — Абрикосовым, — кивнула булочка, успокаивающе похлопывая мне пузечко. — Вкусно звучит… мф… Моя голова склонилась ей на плечико, и, чувствуя на себе её мягкие руки, я погрузился в сон.