В преддверии грозы

— Знаешь, несмотря ни на что, мне, наверное, стало легче. Правда легче. Теперь, спустя столько времени, я наконец могу не изводить себя мыслями о том, как ты и что с тобой, в опасности ты, скучаешь ли, ешь ли и спишь ли достаточно. Теперь я могу не бояться за тебя. Чтоб ты знал, мои седые волосы — твоих рук дело, — сигарета при помощи простого движения руки выскакивает из пачки. Простое Инсендио пускает по ветру горький запах дыма. — Ужасная привычка. Тоже твоих рук дело. Ты, конечно, всегда меня ругал за неё, но с тобой попробуй не закури. А я ведь и спиться мог. Но не стал. Ненавижу, когда ты расстраиваешься… Ненавидел. Небо словно нависает над землей, почти касаясь вершин деревьев. Полные дождя облака скрывает солнце, но вычурный перстень на пальце блестит даже в сумерках. — Совсем не мой стиль. Выгляжу из-за него, как идиот. И снова твоя вина. Тебе он шёл, кстати. Ты тоже умудрялся сиять даже во тьме. Никогда не понимал, как тебе это удавалось. И почему ты, такой яркий, что слепнешь, любил меня. Теперь я готов признать, что любил. Видимо, опаздывать — это у нас общее. Сигарета тлеет между пальцев, пепел теряется в густых зарослях травы, а дым поднимается вверх, чтобы присоединиться к своим братьям-тучам. — Ты всегда ненавидел такую погоду. А мне она до сих пор нравится. И нравилось, как ты воровал мои свитера, говоря, что такую погоду решительно невозможно терпеть без свитера. Извини, сегодня я в рубашке. Но могу принести свитер тебе. Синоптики говорят, что ближайшую неделю солнца ждать не стоит. Окурок подлетает в воздух, чтобы раствориться по щелчку пальцев. Пальцы уже привычно выуживают новую сигарету. Инсендио. — Этому, кстати, тоже ты меня научил. Помнишь? Мне иногда кажется, что ты научил меня вообще всему, — кривая ухмылка, — даже любить. Листва на деревьях начинает шуршать громче, подпевая заунывной песне ветра. — Слишком сопливо? Уж извини. Это тоже ты со мной сделал. Надеюсь, тебе стыдно. Будто из-за горизонта раздаётся первый рокочущий раскат грома. Природа слово замирает в предвкушении грозы. — Это так глупо, что я обрёл спокойствие теперь. На самом деле, я бы лучше ежедневно рвал на себе волосы и сходил с ума от ужаса. Не нужно мне такое спокойствие, знаешь, — глубокая затяжка и тяжелое молчание. — Это даже и не спокойствие, наверное. Просто все внутри будто сдохло. А ведь раньше я думал, что от меня и так ничего не осталось. Оказывается, было. Пока был ты. А теперь нет. Дождь ещё не начался, но одна крупная капля падает вниз, чтобы затеряться где-то в траве, обещая сохранить этот момент человеческой слабости в тайне. Второй раскат грома проносится над землей предупреждением. — Я люблю тебя. Так же сильно, как любил все эти годы и даже сильнее. Просто хотел, чтобы ты знал. Если бы не любил, то уже покончил бы с собой. Но терплю. И снова из-за тебя. Всё из-за тебя. Всегда. Для меня всегда. Очередной окурок растворяется в воздухе как раз перед тем, как сзади слышится шелест травы и чужое громкое дыхание. Сил и желания обернуться и посмотреть на того, кто пришёл, нет. Даже если враг — все равно. Теперь правда на все плевать. — Так и знала, что ты здесь. Сейчас начнётся гроза, пошли в дом. Как раз собираемся начинать собрание. Нимфадора стоит сзади, ее взгляд сверлит сгорбленную спину. Это так глупо, но внутри скребется четкое ощущение того, что она здесь третья лишняя. — Хорошо. Иди, я за тобой буквально через минуту. Тяжелое молчание, не менее тяжелый вздох и звук удаляющихся шагов. Пройдёт маленькая вечность до того, как шершавая ладонь, покрытая шрамами, ляжет на холодную каменную плиту, гладя резную надпись «Сириус Блэк — Бродяга. 11.03.1959 — 18.06.1996». — Я приду завтра. Уверен, ты будешь ждать меня — не одному же мне скучать каждую секунду. Может, я и сказал, что могу больше не думать, как ты там и что, но я все равно не могу не думать о тебе. Каждое прожитое мгновение. Все ещё надеюсь, что тебе совестно. Что ты… оставил меня, — под конец шутливая интонация рушится, обнажая с таким трудом скрытые боль и горе. Такие глубокие и сильные, что у человека, наблюдающего за этим, пошел бы мороз по коже. — Спокойной ночи, Бродяга. Римус Люпин поднимается на ноги и ещё несколько секунд собирается с духом, чтобы покинуть это место, которое они с Гарри создали, не в силах смириться с тем, что даже не могли похоронить Сириуса. Желание просто лечь рядом и превратиться в траву, окружающую равнодушное надгробие, так велико, что хочется кричать. Римус тяжело выдыхает и делает первые шаги прочь. Чувство, будто он прикован к этому месту верёвками, что натягиваются сильнее с каждым шагом, не отпускает его уже больше месяца. Он должен идти, чтобы обязательно вернуться. Чтобы все не было зря. Он уходит, подгоняемый раскатами грома и порывами ветра. Уходит, в который раз оставляя позади все, что от него осталось.