Где твои крылья?

      Мягкие пёрышки, красиво отдающие  зеленью на свету, нежные, коснёшься один раз и не захочешь отвести руки, сильные, стоит только раскрыть, и ветер сам наполнит их, подхватит и поднимет высоко над землёй, до самого солнца с ними долететь можно — Сура свои крылья любила, бывало, оборачивалась, точно в кокон, и жмурилась от удовольствия.       А ещё её крылья нравились Джаро.       Он был немногословен, даже молчалив, смотрел на неё долго и с каким-то странным выражением, которого она не могла понять, и иногда, только спросив разрешения, аккуратно касался её крыльев, гладил яркие перья невесомыми движениями — Сура его почти не чувствовала, — и улыбался легонько, одними уголками губ. У всех, кого он знал, крылья были тёмные, разных оттенков от обсидианового до угольно-серого, а у Суры…зелено-изумрудные, совсем белые у основания, необыкновенные — Сура и сама была такой. Тоненькая, с мальчишеской фигурой, дерзкая, смелая и вместе с тем — легко смущающаяся комплиментов и долгих взглядов. Ей было одиннадцать, ему — на пару лет больше, они были друзьями.       Она совершенно точно ему не нравилась.       А потом Сура сбежала. Здесь, во власти Эфиры, она чахла, умирала по-немногу, скучала по родным местам, хоть и не помнила их, и жаждала вновь вдохнуть свободной, без ощущения цепкого взгляда своей похитительницы на затылке. И Джаро вместе с Нурай ей помогли. Сура вернулась домой.       Туда, где у всех крылья точно листья с яркими жилками.       Всё вроде бы было хорошо — вернее, всё должно было так быть, но чувствовалось иначе: Сура была здесь чужой. Её крылья, её прекрасные крылья, которые Сура любила всей душой, всем вокруг напоминали о том, что принцесса была похищена, украдена тёмными и сокрыта в чужих стенах так долго, что стала больше походить на своих похитителей. Об этом шептались повсюду, в стенах замка, в домах, на площадях и ярмарках, во всех уголках их королевства, где только могли найтись любопытные уши и рты — и её пугались, стоило только пролететь или попросту оказаться рядом: Сура вызывала страх, сменяющийся стыдом при осознании ошибки. Она пыталась терпеть, игнорировать, но даже сестра, с которой они были вместе ещё до рождения, бывало, вздрагивала еле заметно. Это продолжалось слишком долго.       Ей не давали забыть о том, что случилось, и Сура возненавидела свои крылья.       И в какой-то момент похищенная принцесса вновь пропала, только на этот раз сама, оставив записку с просьбой не искать.       И отрезанные крылья.       Это было больно, невыносимо больно, глаза жгло от сдерживаемых слёз, но руки обагрились кровью — своей собственной, залившей всю одежду и руки по локоть, кажется, въевшейся в кожу, словно пролитые чернила, которые приходится тереть очень долго, прежде чем они хотя бы побледнеют.       Сура, кажется, не сможет смыть эту кровь никогда.       Она ушла далеко, туда, где её бы никогда не нашли, освоилась постепенно, привыкла к лёгкости за спиной и тяжести на сердце, перестала смотреть на небо с тоской и тянуть руки к спине, на которой от прошлой жизни остались лишь ужасные шрамы. Сура хотела бы сказать, что всё было хорошо — но всё было терпимо, и большего нельзя было желать. Так проходили недели, месяцы, переткающие в годы, и Сура не заметила, как минуло пять лет её отшельничества.       А потом на пороге появился раненый путник.       Он был без сознания и чудом не упал с лошади, благодаря которой здесь оказался. Сура дотащила его до очага, обработала раны и убрала спутанные волосы с лица, показавшегося смутно знакомым. А потом он на мгновение открыл лихорадочно блестящие глаза — и Сура отшатнулась, уронив бинты и лекарства на пол.       Это был Джаро, которого она не видела десять лет.       У него была лихорадка и несколько дней Джаро не приходил в сознание, бормоча что-то в бреду. Сура сидела рядом, забывая спать, только прикрывая глаза на несколько минут, готовая в любую минуту оказать ему помощь. Наконец он пришёл в сознание.       Джаро был слаб, толком не мог говорить, но встрепенулся при её виде, не сразу узнав в изящной девушке подругу детства. Она стала женственнее: округлились бёдра, появилась грудь, волосы, собранные в косы, опускались до талии, только потеряла Сура больше, чем получила. — Где твои крылья?       Он мысленно добавил «которые нравились мне», а Сура повела плечом и отвернулась, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. Она не ответила, молча перемешала что-то и остудила, протянув ему и взглядом заставив выпить горькую жидкость.       Джаро провел в её доме полгода, не меньше, Сура успела окончательно его излечить. Они познакомились заново. Джаро всё рассказывал, что происходило после её бегства, и Сура слушала внимательно, словно боялась что-то пропустить или услышать плохое, сама при этом молчала и ничего не говорила о своей жизни. Но постепенно они начали сближаться. Сура открывалась медленно, словно ракушка с жемчужиной, шаг за шагом впуская его в свою жизнь, отвыкшая от общения в целом, Джаро старался не совершить ошибку и не спугнуть её, такую несчастную. Они разговаривали вечерами, готовили, сначала поочереди, со временем вместе. Она даже вновь начала смеяться и отпускать остроты в его сторону.       У Суры обнаружился букет проблем, от подозрительности до тотальной неуверенности в себе, порой доходящей до самоненависти, и Джаро хотел, чтобы она смогла увидеть себя его глазами, такую интересную, умную, весёлую, прекрасную, любимую — в этом он не хотел признаваться даже себе, что уж говорить о Суре.       Ей его любовь ни к чему, не в этом она нуждается.       Кожа у Суры гладкая, точно бархат, не считая мозолистых ладоней и грубых шрамов на спине — она не хотела их показывать, но однажды Джаро зашёл невовремя, когда она переодевалась, и аккуратно коснулся её спины, начал выводить по шрамам невесомые дорожки, как гладил когда-то её крылья, и она, стоявшая неподвижно, задрожала, зарыдав. Видеть её слёзы было непривычно и неправильно, Джаро обошёл её и прижал к себе, чувствуя, как быстро бьётся чужое сердце. Сначала это было неловко — всё же на ней не было верха, — но всё это казалось таким неважным, когда он чувствовал девичьи ладони на своей спине, сжимающие его в отчаянных объятиях. — Пожалуйста, не уходи.       Мне одиноко. — Не уйду.       Я люблю тебя.       Он поможет ей справиться со всем, разделит печали и радости, вернёт вкус жизни и вытянет из болота одиночества. А со своей любовью уж как-нибудь разберётся.