Утро

      Мокрое тягучее прикосновение. Нет, нет, что, уже? Простыня коварно мягкая м-м-м… Просто преступление, что люди вынуждены вставать в такую рань, когда существует незаконно мягкое постельное белье! Ну, ещё чуть-чуть, пожалуйста!.. Раздражающая щекотка заставляет протестующе всхрапнуть, дернув щекой. Какого хрена?..       Веки нехотя поднимаются, туманный мозг медленно соображает: телефон. Будильник поставил на вибрацию, ведь проснуться должен только я, но не ты. А так как разбудить меня в обычный день не может даже скачущий по голове Коржик, то я положил телефон под подушку и, видимо, во сне сдвинул ее.       Выключаю раздражитель, потирая слипающиеся глаза. Краем уха слышу смачное чавканье, вновь ощущая настойчивые касания мокрого язычка: даже не глядя, знаю — корги сейчас своим несчастным видом олицетворяет все голодающие народы Африки, даром, что весит, как упитанная поросячья тушка. Машинально глажу псину за ухом, мимолётно наслаждаясь шелковистостью шерсти под пальцами, и поворачиваю голову к тебе. Ты спишь, трогательно подложив ладонь под щёку. С уголка приоткрытого рта тянется ниточка слюны, расплываясь темным пятнышком на подушке, а у меня захватывает дыхание. Гроза центрального суда Чикаго, заноза в заднице окружного прокурора и любимчик губернатора — собственной персоной в моей постели. Невинный, будто ангел, но я-то знаю, какие отвязные черти порой танцуют на дне изменчивых глаз. Мысленно застонав, кусаю уголок подушки, борясь с подступающим желанием. Жемчужный полумрак нашей спальни обманчив: из-за светлой цветовой гаммы кажется, что уже рассвело, но солнце ещё только-только всходит, ненавязчиво проникая сквозь неплотные шторы. Хочется обмануться тишиной замершего дома, подгрести тебя под бок, сдавить до хруста, игнорируя недовольное сонное ворчание. Целовать теплого, бессознательного, наслаждаясь распускающимся на щеках румянцем и трепетом опущенных ресниц, только по участившемуся дыханию определяя, что ты уже проснулся. Так обычно проходит наше пробуждение, задавая ритм последующему дню с его суматошными сборами и поздними выходами из дома. Обычно, но не сейчас. Сегодня я выбираю завтрак. Потому что нынешнее утро — не о сексе. Оно о тебе, Бонт.       Коснувшись губами лёгкой щетины на твоей скуле, аккуратно поднимаюсь, молчаливо кивая псу на дверь. Толстая коржья попа тут же, деловито покачиваясь, семенит к выходу. Подхватив с кресла небрежно брошенный кардиган — ты купил нам обоим, но я всегда выбираю твой, ютясь в объятиях родного запаха, — забираю оба телефона. Ты проснешься когда я́ решу.       Утренние процедуры в ванной сопровождаются посыланием на известный орган всех твоих назойливых чикагских коллег. Правда, мысленно, я же профессор как никак.       Иди, нахрен, Шепфакис! И Малумиса туда же! О, Торендо, и ты тут? Не стесняйся, в этом вагоне и тебе место найдется. Прихвати с собой Эда, Джоша, Монику, все, все отправляйтесь экспрессом на… Мамон?       При виде этого имени внутри протестующе скребёт и воет тревожное чувство, а гаденький голосок за левым плечом нашептывает удалить сообщение мерзкого хача безвозвратно. Вот только я устал ссориться с тобой по этому поводу, и совсем не хочу чтобы твой отъезд в двухнедельную командировку ознаменовался очередным конфликтом. Со вздохом сожаления свапаю уведомление, как и все остальные, и на мгновение испытываю облегчение, будто и правда они исчезнут навсегда, а не только до того момента, как ты проснешься. Но лишний час наедине с мужем я все же украду.       На кухне чувствую себя привычно и умиротворенно. Мои действия точны и расслаблены. Я сам участвовал в проектировании дизайна, выбирал отделочные материалы, обивку, гарнитур: здесь все устроено так, чтобы не приходилось ни за чем тянуться, чтобы каждый предмет радовал глаз, служа во славу функциональности. Это моя обитель, и нахождение здесь — сродни дзену. Насыпав Коржику корма доверху, первым делом включаю нижнюю духовку, где уже с вечера лежат особые глиняные блоки — полые внутри, а потому — идеальные теплопроводники. Нагреются как раз в твоему пробуждению. Теперь черед завтрака. У тебя есть еще пятьдесят минут на сон, а у меня — на утренний «ритуал», которым, обычно, мы жертвуем из-за нехватки времени. У тебя. Но не сегодня. Достаю посуду, продукты. Наслаждаюсь, священнодействуя. Творю, не торопясь. Медитирую.       Белки круто взбить отдельно от желтков, ввести пару ложек кукурузного крахмала, выложить нарезанные ломтиками помидоры на дно формы, залить сверху омлетом и отправить в предусмотрительно нагретую верхнюю духовку. Через двадцать минут посыпать сыром, украсить сохраненными в целости желтками и зеленью, и еще на пять-семь минут томиться в выключенный духовой шкаф. Установив таймер, завариваю листья молочного улуна в специальном керамическом чайничке. Твой подарок, и я им особенно дорожу. Сам ты предпочитаешь кофе: покрепче, погорячее, без сахара, но из этого заварника иногда пьешь чай вместе со мной. Что ж, кофе тоже будет, только не на голодный желудок и не впопыхах, как ты привык. Осталось разогреть вчерашние круассаны, но это чуть позже. Сам ты ни за что не впихнешь в себя столько еды с утра, но мне нравится процесс сервировки обильного завтрака.       Звон таймера оповещает, что пора тебя будить. Отрываю недовольно вякнувшего Коржика от порядком опустевшей миски, несу в спальню. Толстенькие короткие лапки по инерции колышутся в воздухе, собачья морда в крошках недоеденного корма выражает обиду и непонимание. Запустив псину внутрь спальни, командую:       — Буди, — тихонько прикрываю дверь, усмехаясь.       С удовольствием бы послушал твое возмущенное сопение, когда корги полезет целоваться, но нужно ещё накрыть на стол.

***

      Успеваю вытащить омлет из духовки, разложить приборы и как раз ставлю в центр стола вазу с белыми тюльпанами из моей оранжереи, как за спиной раздается твое сонное босоногое шлепанье. Опять не нашел тапочки, и будешь поджимать замёрзшие ступни. Ну, как же так, родной? Хорошо, что тебе повезло с предусмотрительным мужем.       — Я подорвался ни свет ни заря ради этого завтрака, так что отказ от еды расценю как личное оскорбление. И никакого кофе натощак.       Не оборачиваюсь, но чувствую, что ты совсем близко: теплое дыхание щекочет шею, заставляя короткие волоски на загривке встать дыбом. Как же меня ведет от одного лишь твоего присутствия, Бонт. Утешаюсь, что это взаимно. Иначе бы я уже просто сдох от передоза эмоций. Забираешься ладонями под кардиган: лениво, медленно, лаская загарцевавшие по коже мурашки, что табуном метнулись вверх, кажется, прямо в мозг. Прижимаешься, опуская сонную голову мне на плечо, влажно мажешь губами, бормоча что-то неразборчивое, но невыразимо щемящее.       Знал бы ты, как сложно мне не послать к черту свой же план, не сгрести тщательно сервированный завтрак к херам прямо на пол, и не усадить тебя голой задницей на стол. Стоп, ещё не голой. Кажется, я забегаю вперёд в своих фантазиях, любовь моя. Ты урчишь, игриво оттягивая мочку моего уха и я… отстраняюсь. Потому что выбираю тебя, а не секс.       — Садись давай. Завтрак остынет, а ты замёрзнешь.       Развернувшись, шутливо бодаю лбом твой лоб, оставляя лёгкий поцелуй на припухших со сна губах. Ты слушаешься, сладко вздыхая, когда стопы касаются разогретых глиняных блоков, которые я предусмотрительно положил у твоего стула. Кажется, будто твои мурашки передаются мне. Мгновение просто любуюсь как ты удовлетворенно жмуришься.       — Почему ты не разбудил меня раньше? — тщетно пытаешься подавить зевок, одновременно приподнимая уголки губ в нежной улыбке.       Как можно быть таким… идеальным? Скажи мне, Бонт? Уж ты то точно должен знать, ты лекции мог бы читать по этому несуществующему предмету! Но вся твоя прелесть в том, что ты не отдаёшь себе отчёта, насколько очарователен. И это делает тебя просто ослепительно прекрасным в своей чистоте и невинности. Конечно, вне стен суда и за пределами спальни. Безупречный баланс святости и блядского разврата сделал меня твоим рабом. Навеки. Безусловно. Бескомпромиссно. Тебя будто прошили в моем заводском коде, пустили током по венам, а меня создали, как оправу для твоей души.       Наклоняюсь, чтобы коснуться губами тонко пахнущего шампунем виска, и внезапно слышу:       — А где мой телефон, Люци? Наверное, там много сообщений.       Ещё бы! До пиздеца много. А ты умеешь отрезвить за секунду, радость моя. Блестящая черта для суда и невыносимая дома. Спорить с тобой бесполезно, но я и не буду. У меня свои методы. Подхожу к микроволновке, демонстративно извлекая телефон из кармана пижамных брюк. Открываю, кладу ненавистный гаджет внутрь, нарочито громко хлопаю дверцей, заношу палец над кнопкой.       — Ты этого не сделаешь.       Что-то твой голос звучит не слишком уверенно. Ты даже со стула поднялся. Глазищи наполняются тьмой. Ну-ну, любовь моя. Конечно, не сделаю. Я же не самоубийца. Но тебе сейчас не до анализа моих суицидальных наклонностей, чем я, собственно, и собираюсь воспользоваться. На твоём лице эмоции сменяются одна за другой, порой, грозя выплеснуться яростной бурей на мою голову, но постепенно тучи рассеиваются, ты садишься обратно, и с преувеличенным изяществом берешься за приборы.       Кормить тебя — неописуемое удовольствие. Такое, что я выбираю уделить время своему фуд-фетишу вместо утреннего траха. Принимаешься за еду, а я, налив себе чаю, любовно наблюдаю, как ты героически пытаешься осилить гигантскую порцию омлета на твоей тарелке.       — Бесишь, — методично пережевывая, произносишь спустя какое-то время с лёгкой обидой.       Трудно отказать себе в удовольствии протянуть руку через стол и утереть льняной салфеткой капельку соуса с уголка твоего рта. По виду не скажешь, что ты в восторге от этого жеста, но покорно замираешь. А я продлеваю момент, касаясь кончиком большого пальца нижней губы — удивительно мягкой и теплой. Глаза цвета грозового неба вспыхивают лукавством. Чувствую влажное касание твоего языка, засасывающий вакуум жаркого рта… Ох, родной, отмени ты свою гребаную командировку, мы бы устроили секс-«фуд»-марафон на сутки, и не успокоились бы пока не «испекли» тонну «круассанов». И не только на кухне. В гостиной, на лестнице, в коридоре на тумбочке — везде бы мы пекли эти чертовы «круассаны» с клубничной... Но ты уезжаешь через час, и я, ещё мгновение наслаждаясь шелковистостью твоего языка, нехотя убираю руку.       — Клянусь бесить тебя каждое утро, всю оставшуюся жизнь… сладкий.       Интимное прозвище меняет ритм ленивого утра. Времени все меньше, увертюра к твоему отъезду набирает обороты. Звучат кульминационные аккорды, когда я подсаживаюсь и заключаю тебя в объятия, зарываясь носом в чувствительное местечко за ухом. Ловлю все твои переливы и вибрации, когда отзывчиво тянешься за лаской, подставляя беззащитную шею под мои кусачие поцелуи. Сожрать бы тебя целиком! Чтобы был только моим, чтобы никуда не уходил, никогда! Но в этом и заключается любовь — отдавать, не удерживая, и получать, не владея, да, Бонт? Как бы мне не хотелось нажать кнопку на микроволновке, с садистким удовлетворением наблюдая, как в ее утробе взрывается твой телефон, это не сделает тебя моим больше, чем ты уже есть.       И я отпускаю. Снова. Бросив недопитый чай — впихнуть в себя даже кусочек круассана так и не вышло, — я хожу за тобой по дому надоедливым кошаком, все время норовя притереться наглым боком, прижать к стене, к перилам, вдавить в шкаф, закрыть собой от целого мира, став им для тебя, заполнить твое пространство собой на эти последние мгновения, выжимая последние надрывные ноты перед тем, как увертюра оборвется. Мне страшно, но вслух в этом никогда не призна́юсь. Страшно, что тебе наскучит чрезмерное внимание, что моя любовь начнёт раздражать, диссонируя заунывным аккомпанементом с твоей яркой насыщенной жизнью в Чикаго.       В попытке скрыть внезапно нахлынувшую нервозность и тоску, хватаю бегущего мимо Коржика, сдавливая ни в чем не повинного корги так, что он начинает взвизгивать и вырываться.       — Люци, — ты обращаешься ко мне уже стоя на пороге.       И в любимых глазах столько неги и понимания, а в одном единственном слове — щемящего тепла, что я, отпустив глухо шмякнувшую о пол собачью тушку, одним движением сгребаю тебя в объятия. До умопомрачения вдыхаю родной запах, зарываясь лицом в ворот лёгкого пальто, которое я же и выбирал. Обцеловываю точёные скулы, веки, разглаживаю губами трогательную морщинку между бровей, шепча что-то на языке, который сам не понимаю, но главное — понимаешь ты.       — Я буду скучать.       — Я уже скучаю.       Слитное дыхание, не разбираю, где мои слова, где твои. Чувствую касания теплых ладоней, под которыми расслабляются напряжённые мышцы спины, и вдруг успокаиваюсь. Увертюра закончилась. Звучат аккорды твоей сюиты. Моя вторит меланхоличными струнными переборами. Я отпускаю. Ведь больше всего на свете люблю, когда ты возвращаешься ко мне, Бонт.