Самая лучшая хунта

Что делать, когда тоска не отступает, а притупить её едой или сном не выходит? Остаётся только петь, выпускать боль наружу, будто сдувать воздушный шарик. – Вдоль по Питерско-о-ой… И тут же усмешка – совсем рядом. Что? Я пропустила, как кто-то вошёл? Хотя почему кто-то? В это время может прийти только он – недоумок Семён. – А не поперё-о-ок! – ещё и глумится над словами. Прикусываю язык: концерты для публики я давать не собираюсь. И так опростоволосилась. И посмотрим, как ты будешь лыбиться, когда твоя дражайшая Леночка, или кто у тебя там, вдруг тебя трагически покинет. Ну, вот! Как подумала, аж злость вышла – одно злорадство осталось, эх. Впрочем, никто не мешает мне побурчать просто для порядка. – Ты чего буянишь, хунта? Тебя сюда никто не звал, приём в хор закрыт. А он-то всё ещё ухмыляется. – Да, меня не звали, зато послали! Как следует! С линейки и с обходным. Запрокидываю голову и вздыхаю. Одно и то же. Каждые две недели. Это лучше той, настоящей, работы только тем, что не выгонят и не обрекут на голодную смерть за сон на рабочем месте. – Се-мён… – только и остаётся выдохнуть. Тот улыбается и разводит руками. Мол, ну, это я, прошу понять и простить. А я и так уже не злюсь. – Что такое? – и снова этот наклон головы. – Же-неч-ка как обычно – не в духе? Делаю шаг назад и нервно сглатываю. Как я не поняла раньше?! – Ты – не он! Ухмылка. – Я – не он, потому что я – это я! И снова он одновременно и ухмыляется как хозяин положения, и как-то неловко, неуверенно разводит руками с подрагивающими пальцами. – Я… я… – что-то мямлю. Если на меня опять нападёт эта громадина, я ведь снова не сумею ничего… Сглатываю, глаза будто превращаются в трясущееся желе. А он? Он смеётся. – Я-я, шлагбаум, товарищ Миц! – Я… я… Нет, не «буду кричать»: это бесполезно. Но и не «прошу не убивать» же: это ещё хуже – это их только раззадоривает, заводит. Наклоняет голову вперёд, окончательно скрывая глаза за чёлкой, и облизывает губы. – Давай помогу? «У меня в ящике стола вилка, и я умею ей пользоваться»! Делает шаг назад и смеётся. Выдыхаю с облегчением. Дрожь во всём теле. Упираюсь ладонями в стол, чтоб не упасть. Рывком отбрасывает чёлку и смотрит тревожно, растерянно. – Прости, напугал. Может, закурим? Угощаю. Смеюсь сдавленно, истерично. После такого шока ожидать от меня чего-то иного просто глупо. – Не курю. И тебе в библиотеке не дам. Пожимает плечами. – Хозя… товарищ сам себе хозяин! Качает головой и продолжает улыбаться, но, видимо, сдерживается, чтобы вышло обаятельно, а не как обычно – маньячно. Сажусь за стол и, выдохнув, смотрю на Семёна. А была ли у него, вообще, эта пачка? Он её не доставал, тем более – не протягивал. Или я тут же забыла? Не нож – и ладно. Трясу головой. – Ты сама не своя, – замечает с тревогой Пионер. Пожимаю плечами уже я, и как всегда в ответ на такой вопрос – с горькой улыбкой. – Конечно, не своя: я лагерная. Как и ты. Смотрит с надеждой, покачивается с пятки на носок. – Я ведь н-не ошибся? Ты… ты такая же? На этот раз подаюсь вперёд и ухмыляюсь уже я. – А что? Думал поиграть с моим ботом? Прости, мальчик: на заводе копий пересменка! Но нахальство порождает нахальство ровно так же, как насилие – насилие. – О, тогда не желаете ли сыграть со мной лично вы, леди? Морщусь. Играла уже. И правду выпытывала и сама, и за компанию с Семёнами. И с Электроником уезжала. Игр с меня довольно. Сценарий я поняла: я принадлежу повторяющейся постановке. Причём даже не как действующее лицо – я так, мебель, «кушать подано». Дыхание перехватывает, а сердце с болью колотится. Прикрываю глаза. Ладонь Семёна на моём плече. Они любят так делать перед тем, как перерезать горло. Глупо задумалась и подпустила. – Всё? – …только начинается. Смеётся и с украшенной надеждой улыбкой смотрит мне в глаза. Напряжённо медленно сглатываю. А теперь будет то, чего они не любят. Смотрю на него снизу, а всё равно свысока, устало и оценивающе. – Ты какого чёрта подкрадываешься? Пожимает плечами, смущённо улыбаясь. – В следующий раз буду топать. – Если будет следующий раз, – уточняю я холодно. – Если будет, – тут же соглашается. Усмехаюсь уже я. – Какой ты смирный – спасу нет! Отходит и встаёт напротив, между нами стол. – Нету-нету! Будто когда-то был Спас и кого-то спас! – хохочет, скалясь и привычно, как все они, наклоняя голову. Атеист, значит, это неплохо: больно не люблю разговоры про то, что все мы здесь в аду или в раю – неважно, главное, что после смерти. – «Нету». Лучше нету того свету, – бурчу едва слышно. Да, из временной петли нельзя вырваться при помощи петли на дереве – всё просто начинается заново. Трясу головой. Приходится одёргивать себя, а то веду себя как Мику: тоже дорвалась до общения вместо обычного обмена оскорблениями. – Но ты же не попеть сюда пришёл. Обходной подписать? Морщится… Нет! Даже кривится! Да, душевная боль хуже зубной: от неё не спасёшься, обколовшись новокаином. И от обеих не помогут торты – даже если спасти не только Шурика, но и попрятать пол-лагеря, а затем привести их, перепуганных до немоты, к Ольге. – Кстати, леди! Не желаете отобедать со мной? Я знаю одно чудесное заведение! Смеёмся. А ухмылки-то наши до ужаса одинаковые. Хотя нет: не до – после ужаса. «Одним миром мазаны, в одной войне утоплены», – так сказала мне одна странная девочка, кажется, целую вечность назад. Наконец отвечаю, когда звук молчания начинает резать уши. – Я, пожалуй, приму ваше приглашение. Но не думайте, что это из-за хорошего отношения к вам, сэр! Наклоняю голову, а он смеётся, снова откинув чёлку со лба. – А я и не собирался! Будто думать, а тем более «думать нечто эдакое» – это моё! Смотрю недоверчиво, с прищуром. – А кто для местных обитателей сотню видов пыток да казней придумывал? Не ты ли? Разводит руками. – Наверное, я. Грешен, мадрэ, но не перед кем просить прощения: те боты мертвы, а эти, безумно похожие, невредимые, бегают, улыбаются и ни о чём не подозревают. Пожимаю плечами и уже без раздумий, а значит, боязни выхожу из-за стола. Пионер принимает руку, и вместе мы идём на выход. Действительно, что мне терять? Я даже свои цепи не потеряю! Только тело – не более! Лагерь, как и положено, не провожает сотней любопытных глаз, и даже на крыльце пусто. Только перекати-поля не хватает. Столовая забита детишками – как и обычно, но вот у раздачи всего одна пионерка – запоздавшая из-за неотложных дел помощница вожатой. Семён проходит мимо Слави и, без зазрения совести, встаёт впереди неё. – Прости, – нахально произносит ей в лицо, – или не прощай. – Поставив поднос, он развёл руками. – Как там было? И последние станут первыми! Кто был никем, тот станет всем. Славя смотрит на Семёна скорее со страхом, чем просто с непониманием. И между ними встаю я. Хмыкнув, подношу кулачок прямо к носу Пионера. – Девочек не смей обижать. Понял? – зло спросила так, что «не понял» бы только самоубийца. И всё же... – Ты из меня порядочного пионера сделать, что ли, планируешь? – спросил нахально, ухмыляясь, голову набок склонив. Качаю пальцем. – Нет уж! Такую цель ставили до меня и не добились ни черта! – а ухмылка та же, наглая, с ощущением собственной силы и безнаказанности. – И я прекрасно знаю, что ты – порядочная свинья, а не пионер, а делать из тебя будем порядочного человека! – поджав губы, подняла палец и кивнула сама себе. Семён похлопал в ладоши. – Браво! – и усмехается. – Ощущение, что ты здесь на мою голову, – он помолчал, – и на моё счастье. Славя улыбнулась и, недоверчиво смотря, всё же решилась задать вопрос. – А вы, случайно, не брат с сестрой? Семён завёл глаза вверх. – Ну, вроде того, – в итоге ответил он. – Сводные, – поддерживаю и тут же с ехидной ухмылкой наклоняю голову. – Кажется, я здесь застряла, братик, помоги мне! Они-чан! Если Славя выпучила глаза, потому что не поняла, то это же сделал и Семён уже потому, что всё прекрасно понял. Открыв рот, он просто смотрит на меня, красный, как свежевыкрашенный четыреста десятый «Икарус». Троекратно хлопаю в ладоши. – Времени здесь, конечно, нет, но и у нас его – тоже. Сейчас обед закончится – и привет. Семён что-то шепчет – едва слышно, а уж в этом гомоне… Разобрать могу только: «Теперь и на». Без начала и конца фразы. И фиг с тобой. Неприятно плохо видеть, а если при этом ещё и слух неидеальный, связи с внешним миром обрываются сами собой… Отодвигаю Семёна (или точнее помогаю ему отодвинуться: сама я эту махину не сдвину) и пропускаю Славю на её законное место в очереди. А повариха здесь, конечно, дважды «кушать подано»: без слов, не отвлекает, пока мы не закончим. – Может, за один столик? – вдруг обращается ко мне Славя, и у меня чуть всё не посыпалось с подноса. Не донесла бы. Печаль. Я ведь и думать о ней забыла: беру себе порцию. – Нет! – хором отвечаем с Семёном и тут же переглядываемся. Пожав плечами, Славя просто удаляется – всё у неё просто: без сожалений, без лишних мыслей. Надо, значит, надо, а кому это надо и что будет, если забить… на дело или книжкой того, кто приказывает, – даже не задумывается. Скучная кукла. Барби. У меня таких не было. Я собирала конструктор. И во время игры, и за младшим братом. – Что? Всё по завету настоящего пионера: ешь – потей, работай – мёрзни, на ходу немного спи? – наклонившись, с улыбкой говорит Семён мне на ухо вкрадчивым голосом. Галантно, мать его: чтоб другие не слышали. Пожимаю плечами, балансируя всё с тем же многострадальным подносом. Хотя чего это я? Многострадальная здесь я. Хотя… Не так уж и много. Кормят, одевают, работаю умеренно. Даже мухи не кусают. И эти, как их, цикады – почти тоже. – Есть такое. Безразлично кивает. Видимо, это укладывается в его картину мира: Женя – спит. Ну-ну. Уже за столиком, ополовинив содержимое тарелки, обращаюсь к Пионеру. – Вот чего ты, вообще, к Славе полез? Хмыкает. – Не, ну, она что? Аплодирую, ухмыляясь. – Именно, Сёма, именно! Она – «что»! Ты же тогда, в городе, в бытность человеком, когда ходил по квартире, просто так не пинал, допустим, тумбочки? Вздыхает и морщится. – Ой, вот не надо мне этих нравоучений. Наклоняю голову и подаюсь вперёд. – А твоё поведение говорит об обратном! Что надо, Сёма, надо! Мне чудится, что я слышу скрип зубов, но не могу – сама себе придумала, просто предположила, глядя на лицо. – Напомни, почему я тебя ещё не послал или не проломил череп? В горле пересыхает, колени подрагивают – благо, под столом. Отпиваю компот. – Потому что тебе больше не с кем общаться: ты не знаешь, кто тебе противен больше – боты, тени или ты сам. Вместо ответа наклоняет голову и ест молча. Покончив со своей порцией, убираю посуду и выхожу из столовой, не оглядываясь. Это и сыграло злую шутку: чуть не падаю, когда мою руку ловит чья-то лапа. – А-ай! В итоге на крыльцо падаем вместе: ну, хотя бы я сверху. А то дело-то такое: лагерь потерю библиотекаря переживёт, а я на этом витке – нет! – Ты чего хотел? Х… – останавливаю себя и отмахиваюсь. – Ну, давай! Назови меня хунтой! Ты же хочешь! – скалится, смеётся. – Пошёл ты! И тут же, будто испуганно, трясёт головой. – А можно – нет? Прищуриваю один глаз. – В смысле? Вздыхает и помогает мне подняться. – В общем… Я не хочу к ним идти. Особенно к Мику. И слушать её мне больно, и делать больно уже ей – не хочу. Барабаню пальцем по перилам. – И-и-и… Вздыхает и закрывает лицо руками. Стесняется, что ли. Парень! Непроглядный мрак и так скрывает твои глаза, тебе только рот и прятать, ну-ну. – Женя… – наконец решается заговорить. Даже называет по имени, надо же. – Ты не могла бы подделать подписи в обходном? Ухмыляюсь. – Не-а! Не могу, не умею подделывать, – и развожу руками. Вздыхает и качает головой. – Но ведь я могу расписаться за них. Как и ты… А-а-а… поставь, где взял! Он подхватывает меня и кружит в воздухе. Придурок. Я могла бы кричать, бить его в грудь, но не хочу: лучше от этого не станет никому, а мнение ботов мне неинтересно… мнение людей в целом – тоже. … Наконец укрывшись от неумолимо палящего солнца под сводами библиотеки, я занимаю своё законное место, Семён же остался стоять рядом. Галстук свой теребит. – Слушаю, – обращаюсь уже надменно, с полным правом: он сейчас в роли скромного, смущённого просителя и сам это понимает. – Же… ня… Усмехаюсь. – Ещё один магистр просмотра аниме? Хотел-то чего? Пожимает плечами, а затем кивает сам себе, ухмыляется и ставит руки на пояс. Кажется, так он выглядит органичнее. – Же… кавай! – щёлкает пальцами. – А расскажи, пожалуйста, какая она – другая неделя! Кивает. Ещё раз кивает. Да ты дрожишь, милок! Это хорошо. А мне от этого веселее. – С таким пиететом сказал – «другая неделя». Будто это другая сторона Луны. – Ну… Для меня это примерно одно и то же: что одного мне не видать, что другого – как своих ушей. Качаю головой. Знакомая песня. За забором трава зеленее, а за границей не тюрьма и даже не кутерьма. – Да нет там ничего эдакого! Лето – это маленькая жизнь, а… – Даже бесконечное лето? – говорит недоверчиво, с прищуром. Безразлично киваю. – В жизни так и бывает – недели похожи одна на другую. Проснуться, когда положено, умыться, чтоб выглядеть как положено, идти на работу и делать то, что положено и сколько положено, потом тащишься домой и отдыхаешь, как положено. И заново. Снова и снова. Пока не захочешь украсить какую-нибудь ёлочку под новый год так, как совсем не принято. – Нервно посмеиваюсь. – Впрочем, вам, фрилансерам, не понять, не оценить. Морщится. Странно: Пионеры никогда брезгливостью не отличались. – Как ты изволила выразиться ранее, «в бытность человеком», товарищ Евгения, я был обычным скучным обывателем, даже работал на работе. Не скажу, что особо успешно, но стабильно. Правда, кажется, у нас зима вызывала сходные чувства. Вздрагиваю, во рту сухо. Непроизвольно потираю шею. Сболтнула, конечно, лишнего. Даже если на самом деле на это наплевать: я – просто я, он – один из бесконечных «их». Мы – никто, и звать нас… пусть не «никак», но имена наши весьма условны. – Поясни, – шепчу, а он кивает как-то обречённо: сам нарвался. – Когда идёшь на работу или с работы в одинаковой ночной темени, снег в сугробах кажется особенно нежным и так и манит прилечь… Поджимает губы и опускает голову. Тяжело вздыхает, смотря в стол. – Я бы, наверное, пожалела тебя, не будь всё это в прошлом. Как и мы сами. Кивает и тянет руки через стол к моим. Грожу Семёну пальцем. – Нет-нет-нет! Я не из местных девчонок – я не прыгаю на члены просто по факту их наличия. И даже после одной слезливой истории. Ухмыляется и разводит руками. – Ну, нет так нет! Будто я рассчитывал на это! – Смеётся. – Злюка ты! Душу тебе изливаю, а ты уже решила, что я тебя трахнуть вознамерился! О, безвременье, о нравы! Со скорбным выражением на лице отклоняется назад. А мне смешно. – Какая драма! Какая экспрессия! Сейчас ты окажешься собственным давно пропавшим братом, а сорок слонов станцуют! Ну же! Признайся, что вознамерился! Снова разводит руками и смеётся. – Ну, вознамерился и вознамерился – чего бубнить! Но не потому что доступная! – строго поднимает указательный палец. А я поднимаю большой палец. Ну тебя, клоун! А впрочем – не «ну»: мне хочется знать, чем всё кончится… …или не кончится. Как и в настоящей жизни, неделя пролетела чудовищно быстро, и вот мы уже сидим рядышком в «Икарусе», готовые отбыть в направлении райцентра, но с конечной точкой где-то в закольцованной неизвестности. Странно, но мне комфортно – как не было, наверное, никогда в жизни. Пусть даже рядом не нормальный человек, а… Семён. А он и рад паясничать, подкалывать. В общем, раздувать во мне пламя. – Курить ты, конечно, не куришь, но в библиотеке дала! Наклоняет голову всё так же нахально, даже тон старается держать, а всё равно слышится не только похабщина, но и «спасибо». Но я ведь не могу спустить – хоть и в шутку, для порядка! – Хам! Придурок! – отвечаю вполголоса. Мотает головой. – Нет! Придурок – это нечто неполное, а я – Семён-дурак. Молчим совсем недолго. – Неплохо бы увидеться снова, – отводя взгляд, смущённо наконец произношу, как бы подводя черту под сменой. Ты должен это знать: я хочу признаться не только себе. – Я буду жить только с такой надеждой. Ему бы и отводить взгляд не надо: с этим мраком на верхней половине лица – но нет, отворачивается. Краснеет, как школьница. Видимо, и правда так думает. Но оба ведь знаем – этот свинтус найдёт, чем утешиться: Пионерам для жизни надежда уже не нужна. – Тили-тили-тесто! Жених и невеста! – кричит на весь автобус Ульяна. Выпучив глаза, хватаю ртом воздух и перевожу взгляд. Семён усмехнулся, но, на удивление, быстро нашёлся. – Будешь буянить, станешь на нашей свадьбе свидетелем! Качаю головой. – Нет, эта на свидетеля не тянет – максимум может быть понятОй. Смотрю с хитрецой и оцениваю: с одной стороны, угроза для девочки миновала, с другой – я её унизила, так, чуточку, почти любя. Ну же! Отреагируй. Но она просто молча возвращается на своё место. Это даже разочаровывает. И тут же вздыхаю: Семён схватил мою ладонь. – А вот ты помни: не так важно, кто понятОй, куда важнее – кто пОнятый! Киваю с улыбкой, а щёки аж сводит. – Ты, конечно, тот ещё придурок, но придурок понятливый. Пожимает плечами и жестом предлагает лечь. Не откажусь: дорога нас ждёт дальняя. Может, и не только в автобусе. Пожалуй, я на это даже надеюсь.