А в немецком доме...

- Поторапливайся, Hirschle*! Не жалуйся, что мы застряли в пробке, опоздали и не выбрали подарки этому самовлюбленному красноглазому придурку. Ты еще не встал! – у пунктуального Вальдеберта дернулся глаз, когда он увидел соседа, завернувшегося в одеяло в обнимку с телефоном. - Забей, шваб. Мы же не на другой конец света едем. К тому же сейчас только восемь утра. Сущая рань, прошу заметить! Даже банки еще не открылись, а ты уже выкидываешь меня на улицу! Я, между прочим, последовал твоему совету и заказал все в Интернете. Пара кликов и все можно будет забрать прямо в Берлине. Делов-то! – мужчина зевнул и демонстративно потянулся. - Прогрессируем. Это радует. А часы работы посмотрел, schläfrig hirschle*? – спросил шваб, разворачивая «гусеницу» и доставая оттуда баденца, - А то в прошлый раз кто-то истерил всю дорогу! Зато улыбочка все 11 часов была до самых ушей. - Все путем, скряга. Приедем вовремя. Заберем по-быстрому, ты и крумбеере* перехватить не успеешь. - Встань, - совершенно без эмоций попросил мужчина. Он заправил кровать, прошелся пальцами по тумбочке и, не обнаружив пыли, молча вышел из комнаты. - Сухарь, - бросил Рудольф, зная, что от соседа он больше ничего не узнает. Больше всего он бесился из-за пародирования швабского диалекта, что всегда выражалось в гордом молчании. И упрямца нисколько не смущало, что на его территории также живут швабы. Он также имеет право говорить на нем, черт возьми! Мужчина взял телефон и, не заметив Людвига, молча хлопнул дверью, гордо оставив за собой право на ответную обиду. Байльшмидт-младший ударил себя по лбу от количества семейного упрямства на квадратный метр, вздохнул и направился следом за Баденом. Слова Дрездена по-настоящему пугали, но он должен невидимой тенью следовать за своими многочисленными родственниками. Возможно, их воспоминания и есть ключ к спасению, да и другого выхода все равно нет. По рассказам брата и своим личным наблюдениям немец знал, что эти двое собачились с самого рождения. Начиналось все с мелочей, например, спорили о том, кого мама больше любит. И не важно, что они практически не помнили ее лица. Делили еду, что приносил Бавария, доходя при этом до драки. Как бы немец не убеждал младших братьев, что не ошибся ни на грамм, чётко все отмерил и принёс, пользы не было совершенно, а итог по-прежнему оставался предсказуем. Потом спорили из-за разных привычек и черт характера, что вскоре стали национальными стереотипами, в которые они сами первыми и поверили. Увы, его братья и впрямь слишком разные, но в некоторых деталях они были на сто процентов предсказуемы. Никогда не называли друг друга людскими именами – только клички, правда особой изобретательностью они никогда не отличались: олень, олененок, шваб и сочетания этих слов с прилагательными. Все это порядком раздражало остальных членов немецкого дома, но разве провинция Баден-Вюртемберг упустит возможность напомнить о своей разобщенности? К тому же Рудольф мог часами рассказывать анекдоты про швабов и ни разу не повторяться – особенно его забавляла швабская скупость и чрезмерная чистоплотность. Сам же Вальдеберт шутил над непостоянством соседа и его праздным образом жизни, отличавшим его от упрямого трудоголика-шваба. Пока варился кофе, мужчина проверял свои счета. Считал деньги он не хуже соседа, что совершенно неудивительно – бани и индустрия развлечений его единственный доход. Людвиг смотрел на комментарии к денежным переводам, выделенным родственником в категорию «Швабия». «Неудачная масть», «Пиво отстой, но я еще отыграюсь», «В следующий раз автоматы»... Баден заливался смехом, листая, казалось, бесконечную ленту. Хотя еще совсем недавно эти глаза орехового цвета напоминали льдины, а с языка слетали колкости. Вскоре божественный напиток оказался в кружке, и мужчина стал есть совсем нетипичные для Вюртемберга сэндвичи, вообще не задумываясь над тем, откуда они вообще взялись на столе. Поняв, что ничего интереснее анекдотов больше не увидит, Людвиг вышел на улицу, по - прежнему оставаясь невидимым и не чувствуя холода. Вальдеберт только закончил чистить двор от снега. Его соседи - швабы делали то же самое каждый день, недоумевая, как он может жить с ленивым баденцем под одной крышей. Он и сам не понимал: как? Строго говоря, они родня, но верится в это с трудом. Этот спящий до обеда лентяй, знающий лишь дорогу до своих казино и не способный самостоятельно найти магазин, совершенно не заботящийся о том, откуда берется еда и чистая одежда. И как он без него прожил столько веков? Все правильно, в полном спокойствии от его отсутствия и как на иголках от нахождения рядом. Увы и ах, но мужчина вынужден был признать, что никто, кроме этого постоянно считающего деньги засранца, не понимал его лучше. Неужели так сильно сказалось многолетнее соперничество? Мужчина протер стекло своей любимой Ауди. Да, не самая дорогая в модельном ряду, зато своя. Как и маленький уютный домик близ Штутгарта, в котором вот уже десять лет прописался блондин. Вюртемберг готов провалиться сквозь землю: лишь недавно он смог накопить на свое собственное жилье, не забывая ежедневно твердить соседу о важности труда. Вот только деньги всегда водились именно у Рудольфа, что раздражало трудолюбивого немца. Мужчина еще раз заботливо прошелся тряпкой по стеклу, совершенно не замечая смотревшего на него Людвига. Байльшмидт – младший действительно начал верить, что Дрезден обладает уникальным талантом и самовлюбленный сакс хвастается им не на пустом месте. Внезапно воздуха перестало хватать. Людвиг осел на колени и закашлялся, понимая, что в очередной раз проваливается в прошлое. Улицы Баден - Бадена казались бесконечным лабиринтом. Повсюду валялись обломки жилых домов, а бетонная пыль совсем недавно улеглась, перестав засорять легкие при каждом вдохе. Одинокая фигура беспомощно волочилась на костылях, тормозя перед каждой улочкой, возникавшей на пути. Сил на подъем чудом собранной ноги совсем не оставалось, да и срастется ли она правильно, мужчина не знал. Черт бы побрал эти войны – вторую ногу ведь ломает за прошедшие тридцать лет! В прошлую войну как котенок беспомощный хватался за любую стену через каждый метр и вот опять на эти же грабли! Немецкая форма теперь не внушала прежней гордости. Чего уж греха таить, на него даже свои – немцы – смотрят с нескрываемым презрением. Знали бы они, что он не по своей воле ходил с пулей в голове, начиная с тридцать восьмого, руководил солдатами и посылал людей в концлагеря, из которых почти не было возврата! Не только они были безвольными куклами в руках собственной страны, служение которой они свято несли все это время! Он, в отличии от них, был пленником собственной семьи, не оставлявшей его на протяжении нескольких столетий. От нее не спрятаться, не убежать, не эмигрировать, ведь кто такой Вюртемберг без своей земли и людей? А земли его, как и люди, принадлежат Германии. Теперь, правда, эта великая держава выбрасывает его, больного и бедного, на обочину, чтобы снова прийти лет через пять и напомнить о долге, что он, как часть единой Германии обязан исполнять! Хотя это вряд ли когда-нибудь смоет кровь с его рук. Ступени опять были залиты водой из - за вечно текущих труб. От влажности и холода нога предательски заныла, но выбора у него не было. Нужно как можно скорее подняться по ступеням, потянуть эту чёртову заедающую ручку и снова оказаться наедине со своими мыслями. Французы высадили его на окраине города и с интересом наблюдали за тем, как он хромает в сторону барака. Если бы мужчина хоть на минуту остановился, солдаты без угрызений совести начали стрелять, ведь он нацистский преступник, хоть и содержится по решению Коалиции под домашним арестом в одной квартире с Баденом. Хуже и быть не может, о чем союзники прекрасно осведомлены. Что ж, с пулей во лбу он уже ходил неужели не сможет вытерпеть какого-то оленя? Стоило ему зайти в квартиру, как ответ обнаружился сам собой. С кухни послышался грохот, но Вальдеберт был ограничен в своих скоростных возможностях, поэтому не мог оказаться там быстро. Досчитав до десяти и услышав баденский мат, ставший привычным музыкальным сопровождением, говорившем о "небольшом" беспорядке, он проковылял до кухни, благо коридорчик был совсем коротким. Рудольф продолжал проклинать так не вовремя покачнувшийся стул, из-за которого столь долго приготавливаемый клей оказался на полу. Угрызений совести за очищенный, но не сваренный картофель мужчина не испытывал, ибо обои стоили дорого, серые стены давили однообразием, а столь долго собираемые капиталы превратились в бумагу. Поэтому лучшее, что мог сейчас сделать баденец - это поклеить их вместо обоев. Экономия. Собственно за этим нехитрым занятием его и застал сосед, вернувшийся с допроса раньше обычного. Взглянув на очищенный мешок картошки и окружающий беспорядок, Вальдеберт тяжело вздохнул, понимая, что отсутствие денег тяжело повлияло на психику ленивого оленя. Ни сказав не слова, мужчина подошёл к ящику и достал кухонный нож, собираясь разобраться с пока ещё не бесполезной едой. Денег на новую нет, да и боль во время занятости не так сильно докучает. - Мог бы и поздороваться, шваб, - начал возмущаться баденец, поднимая стул и собирая кистью клей, - я вообще-то для нас стараюсь! - Замечательно, а соседей спросить не забыл? - меланхолично заметил мужчина, опираясь на костыль и поглядывая на соседа. Ровные дольки с громким плеском стали заполнять кастрюлю, - Не тебе одному в этом ужасе жить. - А-то! - приободрился мужчина, смазывая жижей купюру, - даже подписи собрал. В лучших традициях французской республики. - Ты можешь хоть иногда сменить пластинку, идиот! - мужчина бросил нож в раковину и посмотрел на соседа, что совершенно спокойно продолжал клеить самодельные и по - настоящему безвкусные обои, - Думаешь мне так нравиться с французом сотрудничать! Да, я бы все на этом свете отдал, клянусь Богом, лишь бы твои чертовы северные территории опять стали твоими! Гогенцоллерн знать меня не желает - чертов упрямый пруссак, приперся без гроша в кармане и ведет себя, как хозяин. Обиженка, блин! Как будто мне нравиться ходить под этим винососом! Посчитай мол, кольца замученных евреев, mon cher, все равно ты больше ни на что не годен, mon cher. А что я по - твоему должен делать, если этот козел Саару всю жизнь испоганил! Уголь на земле не растет. Вот блять! В эмоциональном порыве он даже не заметил, как бросил костыль и чудом устоял на ногах. Замахав руками, немец потерял последнюю точку опоры и полетел навстречу полу. Блондин, заметив это, неожиданно спрыгнул со стула, вновь уронив клей. Он подхватил соседа, не смея сдерживать улыбки от сложившейся ситуации: - А ты оказывается можешь быть человеком, чертов трудоголик. Прибереги столь пылкие речи для Франции. Он оценит, будь уверен. Хотя ругаешься больно чопорно, непорядок! - Ты это специально, бессовестный ублюдок! До ручки довести захотел. - Возможно. А теперь иди проспись, - мужчина вмиг стал равнодушным к происходящему, подражая недавней манере соседа, - Поплачь в подушку, отпустит. В одном ты прав, продолжил он, вернув стул на место, - у меня действительно нет совести. Воспоминание резко оборвалось, но Людвиг вновь оказался на той же самой кухне. Только теперь Вальдеберт стоял на стуле и аккуратно сдирал "обои" удивительно хорошо сохранившиеся на коммунальной кухне. Нога полностью зажила, костыли были заброшены куда подальше, как и военная форма, ненависть к которой за пару лет заметно поутихла. Даже Рудольф променял прусскую форму на простую белую рубашку и темные штаны. - Выше нос, шваб, - командовал Баден, удерживая мужчину и стул от падения, - нам еще нашу комнату облагораживать от обоев. Черт, а я ведь так старательно клеил их три года назад. - Уверен? - совершенно потухшим голосом поинтересовался собеседник. Их контраст с каждым днем становился все более явным. Людвиг начал беспокоиться, совсем забыв, что перед ним дела давно минувших дней. - Более чем. Братец Теодор должен мне кучу денег, а наш министр экономики, родившийся на его земле, между прочим, явно что-то задумал. Зуб даю, мы еще будем танцевать на костях этого самовлюбленного француза, вот увидишь. Когда откуплюсь от него, так и быть, позволю остаться моим водителем. Эй, ты вообще слушаешь? - Конечно. Прости, мне надо идти. - Опять! Он хочет все смертные грехи человечества на тебя повесить. Да стой, ты! Стой, кому сказал, - мужчина казалось совсем игнорировал своего собеседника, воспринимая его просьбы на уровне комариных укусов - неприятно, но пережить можно, - Стой, кому говорят. Черт, Вальдеберт, баран упрямый, повернись! Мужчина опешил. Давно он не слышал свое собственное имя, а из уст Бадена это и вовсе сопоставимо со вторым пришествием. Вюртемберг, не задумываясь, повернулся и... получил удар табуретом по голове. Он схватился за косяк и сполз на пол. Окружающий мир поплыл и лишь сосредоточенное лицо Бадена не давало окончательно отключиться. Хотелось вмазать этому уроду, да побольнее, но уж больно редко эта гадюка переходила к прямому нападению. Рудольф всегда ждал, загонял свою жертву в ловушку и приводил к себе денежным следом. В открытую бьет лишь он и Теодор, так было в Швабии на протяжении нескольких столетий. И вот теперь случилось это... нечто. "Что ж, hirschle, этот бой ты действительно выиграл", - думал Вальдеберт, теряя сознание. Лишь Людвиг мог видеть, как Рудольф, что-то бормоча себе под нос, тащит бессознательное тело брата в их общую комнату. Франция, конечно же, выставит счет за опоздание и погром, но вряд ли хоть кого-то в этом доме беспокоила такая мелочь. Рудольф Фридрих Хольцман явно вынашивал какой-то коварный план, о котором пока никто не должен знать. Когда Людвиг снова увидел старшего брата, был уже поздний вечер. Мужчина стал еще бледнее, мешки под глазами увеличились и стали темно-фиолетовыми, походка перестала быть твердой, ибо ноги часто несли ослабленное тело из стороны в сторону. Французские солдаты неспеша шли по коридору, спустя рукава приглядывая за пленником. Знали наверняка - сил бежать все равно не хватит. Кабинет Франциска Бонфуа, временно сосланного из Елисейского дворца президентом Коти, был выполнен по всем заветам глубокоуважаемого Шарля де Голля, хоть и не так роскошно: большой письменный стол из красного дерева, несколько стульев и книжный шкаф в подражание ампиру, стены обиты золоченой лепниной, выбивавшейся из серости здания. От великолепных гравюр и вовсе пришлось отказаться. На столе располагались два массивных светильника, часы, пресс-папье и чайный набор. Несколько книг, карт и начатая бутылка вина составляли крайне скромный список личных вещей самого Франции. Вальдеберт слегка поднял уголки губ: по - другому позлорадствовать над провалами в Индокитае физически не хватало сил. - O, mon cher, ты как всегда вовремя! На выход, парни. Дальше мы сами, - француз отпил вино из бокала и воодушевленно продолжил, - Ты мое бесценное капиталовложение. Твой братец должно быть локти кусает - выбор в пользу денег еще никого до добра не доводил. А ты отлично справляешься как с рытьем могил, так и с изданием книжек. Часы и впрямь не отстают ни на секундочку, - его рука опустилась на находящийся на столе механизм, - Президент Коти даже рассмотрел мое ходатайство на твой отпуск. Недолгий, правда. Мужчина старался не смотреть в глаза собеседнику и изображал увлеченность настенным декором. В этот раз он был свободен от бросающих в дрожь военных фотографий. Немец настолько привык видеть бездыханные и обезображенные тела, что все потуги французского правительства по давлению на неприятные воспоминания оказались тщетными. По - крайней мере, старался убедить себя в этом. Только вот ночные кошмары приходили регулярно, а переселение поближе к кладбищу не добавляло спокойствия. Может зря провоцировал этого оленя? Он хотя бы столь детскими выходками не занимался. - Какой - то ты мрачный сегодня, - продолжал француз, - Обидно, когда Бог отворачивается от тебя за грехи твои. Но не гневи его, и правительство снова встанет на твою сторону. Внутри мужчины все закипало от злости. Он всегда искренне верил и много работал, но бурный двадцатый век внес свои коррективы. Теперь всех интересует лишь Баден. Ах, простите, hirschle же теперь Южный Баден! Мелкий Вюртемберг-Баден не дает ему спокойно спать по ночам, подтачивая своим существованием уязвленное самолюбие. Даже куча денег. с которой он так быстро сбежал от него, не способна заглушить осознание того, что ты не уникален и в любой момент по мановению руки союзников будут созданы десятки твоих копий. Ему нечего терять: французы и Гогенцоллерн выпили из него все соки. А Франция точно не тот кто должен об этом распинаться: сам часто спасал свою задницу за счет других. - Эй, я все еще с тобой разговариваю! Самодовольное лицо француза заставляло глаза Вюртемберга наливаться кровью. Немецкое смирение, трудолюбие и гордость были посланы куда подальше. Что ему еще сделает этот самовлюбленный придурок? Изобьет, живьем закопает, голодом морить будет - проходили, пуганый уже. Терять больше нечего. Сжав руки в кулаки, Вальдеберт прибег к самому весомому аргументу: без боя ни за что не сдастся. Взять грех на душу, которой и так нет спасения. - Ой-ли, неужели без меня поцапаться решили. Решимость Вюртемберга дала трещину. Ради чего он страдал, ради чего усыплял бдительность. Да, ради чего, блядь, он отпустил этого жадного ублюдка: - Свали, чертов олень! Дай хоть уйти спокойно. - Помолчи, шваб,- предохранитель щелкнул, и Вальдеберт затылком ощутил пистолет, - Давай поговорим без лишнего шума, Франц. Человек ты деловой, должен понять, о чем я. - Более чем, mon cher. А теперь убери эту жуткую штуковину. Все-таки я кучу денег вложил, не хотелось бы потерять. Твой брат, пусть он и денег совсем не приносит. - Че сказал, пижон сраный! Сам будешь трупы хоронить и жить практически в могиле! - Я же просил помолчать немного помолчать,- мужчина понизил голос, от чего глаза Вальдеберта расширились и он не мог произнести не слова,- Продолжим, - Баден положил руку на плечо шваба и направил пистолет на Францию. - И чего же ты хочешь? - Франциск сложил руки на груди, пытаясь сохранить лицо,- Ты вроде бы не в том положении, чтобы диктовать мне условия. - Думаешь я настолько глуп, что пришел сюда без плана. Не смеши меня! Кстати,- совершенно невинно заметил блондин, - твои парни получат пожизненную пенсию и любое гражданство на выбор, так что не советую им угрожать. Твои же союзники обещали. Советская угроза нависла над ними, да и Анна уже в пути. С ней ты и без меня прекрасно знаком, смекаешь? Вюртемберг знал, что Баден прав лишь отчасти. Анна не супергерой, что преодолеет несколько тысяч километров по одной лишь просьбе о помощи. Хотя откуда побледневшему французу знать об этом: для него Тюрингия - настоящий кошмар еще со времен прусских завоеваний. Интриги союзников тоже не слабо так подкосили. Что поделать, союзы никогда долго не жили - даже родство по крови и клятвы не сделают их прочнее. - Чего. Ты. Хочешь? - отчетливо проговорил он, - Спланировал все до самых мелочей, как я погляжу. - Поверь, тебе от этого только лучше будет. Экономика поправиться, здоровье улучшиться, кабинет побольше станет, - заискивающе начал Баден,- Сплошные плюсы. Во-первых, вы соедините оккупационные зоны. Не смотри на меня так, Франц. Я тоже могу скучать по своей семье. Во-вторых, ты лично, за свой счет, вывезешь все наши вещи из этой халупы. Продубел там, до сих пор отогреться никак не могу. А мне, между прочим, предрекали долгую и комфортную жизнь. Ну и в-третьих... я хочу остаться со швабом. Не так уж и много, верно? - торжество читалось в каждом слове мужчины. Он знал, что президенту Коти крыть нечем: ресурсы-то нужны всем. - И этим Америка тебя подкупил? Похоже зря я возлагал на тебя такие надежды. - А ты забавный, Франц. Бери пример со шваба, и не возлагай больших надежд. Лишь упорным трудом можно получить наивкуснейший крумбеере. Так ведь, шваб? - Тебе ли об этом говорить, hirschle. - Что поделать, раз уж я у тебя такой! - У немцев действительно забавное чувство юмора,- заметил Франциск,- А теперь пошли прочь отсюда. - А-то! - гордился баденец, - бьём себя как можно больнее. Передавай привет президенту. Баден опустил парабеллум и пропустил соседа вперед. Про Анну он не соврал - ей действительно предстоит разобраться с Гогенцоллерном и Вюртемберг - Баденом. Это не то, что швабу стоило бы сейчас видеть. Он обязан увести его как можно дальше. Да хоть в Штутгард! Вюртемберг бледной тень. волочился за братом, не в силах проронить не слова. Лишь оказавшись на улице, продуваемой всеми ветрами, он смог подобрать нужные слова. Нужно спросить сейчас, пока этот авантюрист не забредет в болото по ошибке. - Почему ты сделал это? - спросил Вюртемберг, как только они вышли из здания. Тишина угнетала, а любопытство безумно отягощало душу. Благотворительность никогда была не свойственна Бадену, - Зачем, Рудольф? - Если честно, то скучно стало. Острых ощущений захотелось. К тому же поесть нормально хочется и приодеться не помешало бы. Достали эти обноски. Если бы Вальдеберт был человеком, то наверняка поверил в откровенность родственника. Вот только он знает своего соперника не одну сотню лет. Показная открытость выгодна Бадену, особенно когда подкуп или шантаж не срабатывает. Так что он заранее пошёл с козырей, обезоружив, как когда-то это сделал сам hirschle. - Ладно, не смотри на меня так! Лютц попросил. Наш министр экономики пару лет назад сказал мне, что деньги пойдут рекой и мы сможем подняться. Восстать из пепла, понимаешь? Но без тебя это невозможно.Как бы я не упирался, это факт. Германия должна быть едина! Жаль, что пришлось потратить на это столько времени. - И поэтому ты ударил меня стулом?! Больно, знаешь ли,- мужчина демонстративно коснулся пострадавшего места,- А если бы я умер. - Сочувствую твоей боли, но это вряд ли. По-другому бы ты не отпустил меня. Голодал, не спал бы до последнего, впал бы в кому у меня на руках. И что бы я делал по твоему? Все эти больницы по-прежнему ужасны... - Пошли домой, Северный олень,- Вальдеберт похлопал собеседника по плечу,- Своим нытьём точно всех французов распугаешь. Да и выглядишь ты, прямо скажем, не очень. - Можно подумать ты сейчас идеален, шваб,- баденец отстранил руку, совершившую максимально непривычный для него жест, - Однако вынужден принять это щедрое предложение - твоя стряпня и впрямь не плоха! Людвиг вновь оказался за спиной Бадена. На этот раз мужчина наслаждался кофе с молоком, довольно напевал себе под нос незамысловатую песенку и восседал на подоконнике. Рудольф знал, что брату "случайно" задержали премию в мизерной административной конторе, где Вальдеберт несколько лет является служащим низшего звена. Единственным, кому ежегодно повышают премию, постоянно промахиваясь со сроками оплаты. И он, конечно же, здесь не при чем. Все на благо трудящихся масс. Телефон завибрировал, заставляя мужчину покинуть свое уютное местечко и направиться к столу. Рассмотрев номер звонившего, немец нажал громкую связь, не боясь быть подслушанным: - С праздником, Баден милый. Вы еще не уехали? - И тебе хорошего праздника, сестрица. Нет еще, только позавтракали, - честно признался мужчина, утаив, что его спутник давно готов к отправлению,- Что-то срочное? Если биржа опять обвалилась, я не виноват, говорил, что не надо вкладываться именно в эти акции. Хотя японские компании всегда стабильны. - Спасибо за заботу, милый. Акции в порядке и даже посылка с фигуркой, которую ты мне отправил на Рождество, дошла без проблем. Ты и впрямь знаешь, как порадовать женщину. Вот собственно по какому поводу звоню: Кельн не дослал Берлину какую-то очень важную бумажку и на коленях умолял отвезти. И я конечно же не смогла ему отказать. Так что если вы не против, можем пересечься. Ночной Берлин удивительно красив. - Я нисколечки не против. Даже шваб не сможет отказать такой красавице. Брось, сестрица, неужели ты бы стала звонить из-за такого пустяка, как забытый отчет. Мы не первый день знакомы, так что выкладывай все карты на стол. - Все-то ты знаешь. Неужели в женщине не может быть загадки, братик, - собеседница притворно обиделась, но не встретив поддержки, продолжила, - Мои мальчики каждый год устраивают посиделки перед телевизором, разрешая и мне выпить с ними. А в этом году, ни с того ни с сего, решили посетить все федеральные земли. Туристы, блин, нашлись. Вот только Дрезден почему-то гостит у Адальберта. Понимаешь о чем я? - Еще бы. Где Ганс, там и Гизель. А следовательно и Анна, которая всегда находиться подле него. Как-то мне довелось уже разыграть карту старшей сестрицы. Опыт занимательный, Франциск до сих пор иногда вздрагивает. А что собственно не так? - Что не так, спрашиваешь? Эта женщина несет лишь смерть - она безжалостный палач, убийца, не способный к состраданию... - А еще фанатка здорового образа жизни, защиты окружающей среды и Фридриха Шиллера. Да, с заскоками под мальчика, но тут даже Гизель сдался. Так что не накручивай себя зря. - Как тебе угодно, милый. Я лишь предупредила. До встречи в Берлине. Рудольф ополоснул кружку, поставил ее в один ряд с другой посудой и проверил, что все стоит идеально ровно, а то шваб не побрезгует и весь мозг вынесет. Он не испытывал такого страха перед Тюрингией, как его Вестфалия, отнюдь, был даже благодарен, но жизнь научила всегда быть на чеку. Мужчина подбежал к вешалке и ощупал карман пальто. Брату, он конечно же не скажет, но тот самый парабеллум до сих пор лежит у него в кармане. Этот Люгер ни сколько не изменился, да и обслуживать его весьма затратно, но что поделать - сейчас они едут на встречу с настоящими монстрами. Такими же, как и они. Услышав стук в дверь, мужчина накинул пальто и выскочил из дома, на ходу переобуваясь. Вюртемберг закатил глаза, понимая, что они точно попадут в пробку. Хотя вид растрепанного олененка заставил его довольно ухмыльнуться. Правду говорят, что одни рождаются чтобы спасать, а другие чтобы прощать... В их паре все давно смешалось, но возможно именно это странное соотношение держит их вместе. Вюртемберг уже давно признал, что без интриг Бадена, их судьба была совершенно иной. Многим нужны деньги Бадена, вот только он давно не единственный денежный мешок, да и без него hirschle давно бы просадил все свое богатство. Увы, это понимает лишь он. - Если поторопимся, то сможешь спать под радио, а не гудки разозленных водил. Плед в машине, - мужчина расположился на водительском сидении и стал следить за показаниями на приборной панели, - Расческа в бардачке, schläfrig hirschle. - Знаешь, шваб, я когда-нибудь говорил тебе, что ты не так уж и плох. Кстати, - вспомнил баденец, опустив зеркало, - Сестрица звонила... Людвиг знал содержание этого вполне мирного разговора и даже не удивился, когда мир померк, а пустота снова стала затягивать Германию.