Кризис

Губы искусаны в кровь, Кожа на пальцах содрана. А ты вдруг исчез… Вновь! Как и прежде, вернувшись вовремя… Николай отложил ручку, поправил волосы, откидывая с глаз челку, и ещё раз взглянул на четверостишие. Оно показалось слишком… Слишком… Тихонько застонав от бессилия, начинающий писатель вырвал лист из тетради, скомкал и бросил на пол. Резко встав, Гоголь начал мерить шагами комнату, кусая губы и теребя пряди плохо расчесанных волос. Каждый творческий кризис он переживал довольно тяжело, хоть такие кризисы были довольно редкими событиями. Но именно в такие дни Николай чувствовал непонятное раздражение на всех и вся, мог нагрубить, послать, вообще проигнорировать кого-то или что-то. Гоголь напивался, практически ничего не ел, и даже несколько раз приходил в сознание в больнице с порезанной шеей и руками. Начав свои метания, Николай не заметил, как в комнате появился ещё один человек. Это был следователь третьего отделения полиции, детектив Яков Петрович Гуро. Придя с работы в столь позднее время (стрелки часов ползли к полуночи), мужчина не ожидал увидеть любовника в лихорадочном возбуждении. Переодевшись и помыв руки, Яков снова проходит в «рабочую» комнату Николая, коей на данный момент является гостиная, и обнимает мечущегося писателя и, крепко сжимая его в кольце рук, целует в губы. Гоголь по инерции дёргается несколько раз, расфокусированным взглядом смотря в лицо напротив и, даже не отвечая на поцелуй, отталкивает любовника в сторону. Запутавшись в ногах, Гуро падает в кресло, выдыхая и откидываясь головой на кожаную спинку. — Яша! Ну не мешай! Думаю! И вообще, ты чего пришел? — раздражённо выдохнул Николай, вытирая губы тыльной стороной ладони и стряхивая мимолётный поцелуй в воздух. От такой наглости, глаза следователя заметно округлились, зрачки расширились и губы скривились в жесткую улыбку. Гуро сжал подлокотники и резко встал, чуть ли не врезаясь в Николая, мечущегося из одного угла комнаты в другую. Тот лишь дёрнул плечом, продолжая шагать и кусать губы до крови. Гуро это надоедает. Он берет писателя за плечи, пару раз встряхивает и смотрит в глаза Гоголя. Смотрит пристально, будто играя в гляделки или гипнотизируя. Николай успокаивается, но внутри него все равно кипит раздражение и желание писать. Но вот что именно писать — не понятно. И это бесит. Если бы не злость на самого себя и свою неспособность действовать, Гоголь бы испугался. И даже сильно. Ведь когда зрачки следователя расширялись, занимая почти всю радужку, а губы кривились, ярость, клокочущая в Гуро, могла принять любую оболочку и страдало все в радиусе пяти метров. — Николаша, солнце, — начал было елейным голосом Яков, сжимая все крепче плечи писателя, пока тот не вскрикивает от боли, хватаясь холодными ладонями в синих полосках от протекших чернил ручки за руки Гуро. — Яш! Мммм… Яков Петрович! Ну больно же! Ай! Хватка ослабевает, но вот злость в глазах цвета переспелой вишни — нет. Николай сжимается, пытаясь стать ещё меньше и незаметнее, чем есть на самом деле и небесно-голубые глаза то пропадают за пушистыми ресницами, то снова появляются. И, главное, обладатель этих глаз смотрит так жалобно и виновато, будто бы нашкодивший щенок. — Ты утверждал, милый мой, что я мешаю тебе думать. Своим присутствием. В своей собственной квартире. Николай нервно сглотнул, теребя вмиг похолодевшими пальцами подол домашней майки. Теперь только до него дошло, что он сказал. И, главное, кому. — Яша… Я… Прости… Ты же знаешь… — А мне плевать, — голос был ледяным и, если бы взглядом можно было убивать, Коля был бы убит на месте. Трижды. Молнией. Гоголь выдохнул и опустил взгляд. Он чувствовал, что Гуро уже начал остывать, но все равно ещё был зол. И Николай прекрасно знал, что причиной был он. Точнее, его слова. — Ты прекрасно знаешь, что работа у меня нервная. И я прихожу домой уставший не для того, чтобы выслушивать твое недовольство. Ещё раз такое повториться — уедешь обратно в свои Сорочинцы, и хрен тебя потом найдут, ты меня понял?! Николай нервно закивал, выдыхая. Если уж Яков кричал, что бывало с ним довольно редко, значит остынет он быстро. Вот если бы Гуро говорил тихо, спокойно, с застывшей улыбкой на лице, то можно было уже сейчас начинать копать себе могилку. Гоголь наконец почувствовал желанное облегчение в плечах, а Гуро, сжимая и разжимая руки, ушел к себе в комнату. Николай немного прибрал бардак, который натворил во время поиска вдохновения, и тоже пошел спать. *** На следующий вечер Коля решил извиниться. Поэтому, сдав переводы нескольких статей, и отправив на редакцию парочку стихотворений и рассказ, писатель решил приготовить ужин. И даже за ароматическими свечками сбегал. Когда в начале девятого в дверях послышался звон ключей, Николай уже стоял в прихожей, готовый, казалось бы, ко всему. Но судя по довольному лицу Гуро и широко раскрытому рту Гоголя, последний ну никоим образом не ожидал, что следователь тоже решит извиниться. Мужчина держал в руках большой букет роз и две коробки с любимыми пирожными писателя. Николаша, до жути смущённый, но довольный, забрал у мужчины букет и сладости и понес все на кухню. После ужина они сидели в гостиной и Николай теребил и мял листки роз. Гуро обнимал Гоголя за талию, поглаживая по спине, бедрам и животу, но не выдержав, шлепнул писателя по рукам, сделав недовольное лицо — Малыш, ну может прекратишь портить букет? Я не для того тебе его покупал… — А для чего? — с улыбкой спросил Николай. — Мы ими украсим ванную, когда мыться будем, хочешь? Гуро засмеялся, повалив на себя Колю и, крепко обняв, зацеловал его лицо. — Можно и в ванную их закинуть. А вообще… Следователь наклонился вперёд, сорвал один лепесток и начал водить им по шее любовника. Тот лишь улыбался, чуть морщив нос. — Ну хватит, Яш… Я же щекотки боюсь… Но тот лишь продолжал это делать, с улыбкой смотря в лицо напротив. Гоголь повернул голову, чмокнул его руку и прикрыл глаза.