Верь иль не верь

      Электрические свечи мерцают, отражаясь от красных скатертей.       Есть вещи, которые Томас отчаянно ценит и любит в том, чтобы быть частью мафии, даже если большая часть жизни здесь – это полное дерьмо, приправленное кровью (иногда своей, иногда чужой), убийствами, грабежами, кражами, подкупами, избиениями, похищениями, контрабандой и прочим сборником реализованных статей уголовных кодексов всех стран на свете, даже если сами страны ещё и не подозревали о необходимости создания такого кодекса.       Раньше, когда все они были моложе, когда были глупы достаточно, чтобы впутаться в криминал, когда занимали самое низкое положение в уличное иерархии, растрачивая жизнь на ничтожный риск, за который мафия даже не отплачивала им… Тогда Томас ненавидел мафию и всё, что с ней связано, ненавидел то, как он не мог исправить главную ошибку его безмозглой юности, потому что из мафии не уходят живым. Но сейчас, когда он может в дорогом костюме сидеть в окружении верных им людей, когда может за чужой счёт наслаждаться роскошной едой с какой-то нанохернёй в составе, пока ведёт деловые переговоры, это вполне неплохо. Томас определённо видит множество плюсов в своём нынешнем положении.       Тем не менее от сегодняшней встречи, несмотря на то, как гладко она идёт, Томас не ждёт позитива. Он улыбается направо и налево фирменной широкой улыбкой, демонстрируя зубы, и ведёт себя так очаровательно, как только может, даже если они заранее знали, что Байер не согласится на их условия, а других они не приемлют. Он держится до конца вечера, пока на их столик не подают, вместо бокалов вина, несколько высоких стаканов, полных пенного баварского пива. Томас с удовольствием осушает половину своего, выслушивая их отказ (весьма вежливый и осторожный, к их чести, но это не помогает), и, сгибая, щёлкает суставом указательного пальца. Звук раздражающе звонкий и заметный, но ничего не выражающий сам по себе, и его собеседники не обращают на это внимания, но Томас знает, что его сообщение получено. – Что ж, господа, было приятно провести с вами ужин. – Томас улыбается, изгиб губ обманчиво мягкий и сладкий, почти очевидно фальшивый, что сейчас уже не так и важно. – Очень жаль, что вы не увидели нашей взаимной выгоды в этом сотрудничестве.       Он встаёт из-за стола, и за его плечами тут же материализуются, как по волшебству, Мануэль, Николас, Йозуа и другие. Томас задумывается на секунду, давая им время собраться и приготовиться, холодный вес его пистолета оттягивает карман брюк, выхватить его нужно очень быстро, чтобы они не успели отреагировать. – Сегодня есть какой-нибудь праздник? – Томас вдруг поворачивается к стоящему за его плечом Йозуа, любопытствующе выгнув брови. Йозуа моргает. – День огурца, День шороха, ещё какой-нибудь бред? – Сегодня четырнадцатое февраля, – наконец спасает несчастного Йозуа Мануэль, с каменно-спокойным лицом вынимая эту информацию, как последний козырь, из самых дальних рукавов памяти. – День Святого Валентина. – Правда? А почему мы вообще работаем в такой день? – Лицо Томаса меняется неуловимым образом, как будто он настолько обрадован этим фактом, что больше не может поддерживать этот фальшивый образ. – Господа, прошу простить. – Он быстро кивает мужчинам за столом, как бы выражая сожаления своим собственным непрофессионализмом, и поворачивается к Мануэлю, звонко целуя его в щёку. – Вернёмся – что-нибудь тебе подарю!       Ману кривит лицо, стирая влажный след, но мягко улыбается, никогда не сопротивляясь выходкам Томаса и, кажется, даже находя в них своё очарование. При всём его вызывающем и бесстыдном поведении злиться на Томаса не получалось ни у кого при всём желании. – Так вот. – Томас как бы невзначай упирает в бок руку, возвращая всё своё внимание байеровским боссам, мысленно начиная обратный отсчёт. Он быстро выманивает пальцами из кармана небольшой пистолет – гораздо меньше того, к какому он привык, но другой был бы слишком заметен. – Счастливого Дня Святого Валентина, грязные животные! – Томас широко ухмыляется, стреляет навскидку, тут же опрокидывая ногой стол, и ныряет за ближайшее укрытие вместе с Йозуа и Мануэлем, когда ад вырывается наружу. – Всегда мечтал это сказать! – Он смеётся, прикрывая голову от выстрелов, а Ману рядом с ним снова закатывает глаза с улыбкой, укрепляя всех окружающих во мнении, что Томасу он простил бы даже сожжённый к чертям Мюнхен…

***

      Разбитые электрические свечи мерцают, отражаясь от валяющихся на полу в беспорядке красных скатертей.       Это не заканчивается хорошо, конечно, нет. Томас сильно ранен в бедро, а Ману покрыт кровью с ног до головы. Сейчас они не берутся считать потери, но, очевидно, что с противоположной стороны не выжил никто. Томас цепляется за шею и плечи Мануэля, пока тот вытаскивает его из-за опрокинутого стола, за которым тот, едва дыша, прятался с тех пор, как получил ранение. Он шипит сквозь зубы, но не говорит ни слова; Ману тащит его на руках, стараясь не задевать ногу, к стоящим на улице машинам, где уже сидят другие раненые и лежат чьи-то тела. Кто-то из их ребят. Томас не хочет смотреть на них. – Эй, Ману! – Он вопросительно мычит, смахивая с переднего сиденья невесть откуда взявшиеся шафрановые лепестки и устраивая на нём Томаса в своей машине, которую Ману уже у кого-то отобрал. – Хочешь, попросим Леви замариновать какое-нибудь сердце тебе в баночке? Поставишь на стол, будет тебе валентинка от меня. Материала у него там вон много… – Томас кивает на ресторан и тихо зловредно хихикает, когда Ману кривится, будто ему отвратительна сама мысль об этом. – Напомни, почему я с тобой встречаюсь? – сухо спрашивает он, бережно пристёгивая Томаса и падая на водительское место. Вокруг них шумят машины, разъезжающиеся в ночной темноте в разные стороны; кто-то из них направляется в укрытие, кто-то возвращается домой, а кто-то, кто вытянул перед выездом короткую спичку, едет на кладбище с лопатами. – Потому что я твой босс и ты меня любишь. – Томас влюблённо улыбается ему, сверкая глазами, но Ману всё равно слышит, как тяжело и с каким трудом он дышит, уже едва оставаясь в сознании. – Вообще-то я твой босс, – поправляет Мануэль, увозя их к врачу, который сможет подлечить непутёвого Томаса. – Томми, не отключайся! – Ману подталкивает его одной рукой в плечо, пытаясь разбудить. В этом нет и грамма романтики, это самое далёкое от романтики, что вообще только может существовать в этом мире, но Томас всё равно сияет на него усталой довольной улыбкой, будто уже одно это приводит его в восторг. – Но насчёт второй части возражений нет! – довольно замечает Томас и тут же отключается, заставляя Ману нажать на педаль в три раза сильнее, сходя с ума от беспокойства. «Томас никогда не умел делать адекватные подарки на праздники…» – думает он.