В дыму

Я знал, что пожар я уйму...

Ну вот... и огонь потушили,

А я умираю в дыму.

И. Ф. Анненский

      Сначала ты присматриваешься к нему. На первый взгляд, обычный мальчишка, в силу возраста гордый и упрямый — прямо как его родовое животное. Неприятным сюрпризом становится только то, что Окделл уж слишком сильно походит на своего отца. Пронзительный взгляд знакомых серых глаз похож на насмешку и каждый раз напоминает о том, что вы — враги. Ты вольная птица, и никогда не делил людей на друзей и врагов, но быть для какого-то мальчишки образцом чистого зла попросту неприятно.       Ричард юный, порывистый, вспыльчивый и просто живой. Он влипает в неприятности так естественно, будто у него к этому талант. Наказать бы — но ты раз за разом вытягиваешь мальчишку, спасаешь в последний момент, тихо ругаясь сквозь зубы то ли на него, то ли на самого себя. А тот временами оттаивает, перестает напоминать злую северную ледышку, и тогда ты краем глаза ловишь направленные на тебя благодарные и порой даже восхищенные взгляды. Ты спокойно прошел бы мимо сотни влюбленных в тебя женщин, но эта надорская нелепость неожиданно прилипает так крепко, что уже не оторвешь.       Он младше тебя вдвое, и ты зовешь его юношей. Для него это очередная насмешка, для тебя — полезное напоминание.       Окделл радуется первой военной кампании в его жизни, как глупый восторженный щенок. Он смотрит на тебя преданно и широко улыбается, опустив все щиты. Рука сама тянется взъерошить светлые волосы. Минутное прикосновение — это твой лимит, дальше нужно отодвинуться в сторону и сосредоточиться на делах.       Ты знаешь, что он предаст, знаешь с самого начала. Это даже смешно, насколько все было очевидно. Ты голосом твердым, как сталь, приказываешь поставить бокал с отравленным вином на место, а внутри смеешься — так громко, что это похоже на крик.       Даже странно, как без одного мальчишки дом сразу пустеет. Но это ведь было ожидаемо, да? Ты сможешь все прекратить, вернешься к привычной жизни. Ты проделывал этот трюк тысячи раз, уж сможешь повторить и в тысячу первый. Ведь сможешь, правда?       Жалобно звенит гитарная струна, когда ты бездумно подцепляешь её пальцем. Сильвестр смотрит так странно, а ты фыркаешь при мысли о том, что это самый удачный момент для исповеди.       Ничего ты уже не сможешь, хватит себе врать. Но у тебя есть долг, а что до сердца... Оно покроется очередной оболочкой. Возможно, чуть более твердой, чем раньше.       И, может быть, тогда тебе наконец перестанет сниться лучистый взгляд серых глаз.