Из жизни избушек

      Избушка с самого утра вела себя не как обычно. Кто-то непривычный, может, и не уловил бы ломкого похрустывания, беспокойного покряхтывания старинных, но все еще крепких сосновых бревен, составлявших сложенный без единого гвоздя сруб избушки, неказистых на вид, но не тронутых ни жучком, ни гниением, плотно пригнанных, крепко сомкнутых друг с другом. Но баба Яга за прошедшие столетья выучила наизусть каждый скрип и каждый шорох. Издаваемые избушкой звуки, вместе с шумом ветра снаружи и шелестом ветвей, были для хозяйки что твоя колыбельная, уютная и домашняя.       Но этим весенним утром старухе не спалось. Она завозилась на лавке, встала, неловко прихрамывая, подошла к печке. Отгоняя тревогу, задумалась было о завтраке. Спала она по зимнему времени суток по трое, порой и четверо за раз, и хотя снаружи уже вовсю бушевала весна, все еще не успела перестроиться. А просыпалась голодная, как…       Впрочем, неважно. Больше всего хотелось мясца. Свежего, парного. Так, чтобы косточки хрустели под зубами. Баба Яга судорожно сглотнула.       Ладно, не сезон. На худой конец сгодилась бы и гречневая каша.       Куриные ножки поддерживали пол вроде бы крепко и устойчиво, как всегда, но сердце избушки, печь, видно, тоже что-то почувствовала, потому что при попытке отворить заслонку обдала старуху клубами золы и пыли. Баба Яга закашлялась, торопливо захлопнула заслонку, растирая по лицу свежие черные разводы.       Пригорюнилась, увидев мельком свое отражение в косо висящем подле печки круглом серебряном зеркальце. Та, кому оно принадлежало, сгинула уже давно, а вот зеркальце осталось. Глядясь в него, рассеянно протерла лицо рукавом своей серо-черной, давно потерявшей свой первоначальный цвет рубахи, такой старой, что бабка и не помнила, каким он был, этот цвет. — Зато крепкая, теперь таких не делают, — говаривала про нее хозяйка. — И немаркая, опять же, — все так же рассеянно подытожила она теперь. И вдруг рявкнула, обращаясь неизвестно к кому: — Но что ж тебе неймется-та, что тебе неможется? Она, разумеется, не ожидала от избушки ответа, просто распирающее ее беспокойство, да и сосущий изнутри голод нашли выход в этом крике души.       Ну да ладно, жаловаться было бесполезно, да и некому. Если печка кочевряжится, а к ней, когда она в таком состоянии, как сегодня, лучше не лезть, это бабка знала по опыту, то придется утолить разыгравшийся с утра голод холодными закусками, вот к примеру мухоморами в пряном рассоле, из кадушки под лавкой, той, что слева. Содержимое правой кадушки хранилось исключительно на праздники.       Баба Яга направилась было к лавке, но вдруг обнаружила, что есть уже не хочется. Только что она едва ли не клацала длинными желтыми зубами от зверского голода, а теперь вот как стояла, так села на рассохшуюся лавку, озабоченно разглядывая стенку избушки.       Она заметила, что мох, тщательно затолканный в щели между бревнами для тепла, теперь будто ощетинился и клочьями лез наружу. Нет, избушка явно была нездорова. И что же тут станешь делать?       Некоторое время хозяйка, сидя на лавке, горестно покачивалась взад-вперед, как будто еще надеялась, что неведомое недомогание, терзающее избушку, пройдет, развеется само собой. Потом не выдержала. Подскочила и попыталась запихать торчащий мох обратно в промежуток между бревнами, ловко орудуя длинным кривым и острым как нож черным ногтем. Бревно вместо привычного, склизкого, на ощупь оказалось теплым и сухим. И это при нетопленой печке!       Баба Яга отдернула руку, как будто обожглась. А избушка вдруг содрогнулась всем срубом, и пол слегка повело в сторону. Лязгнул замками огромный сундук, занимавший дальний угол. От сотрясения с потолка начали трусить пылью и прелым крошевом пучки горькой полыни, зверобоя да хворысть-травы, уже год-другой как повешенные хозяйкой на просушку, да так и забытые. На печи звонко стукнулись боками коричневые глиняные горшки. Воющим скрипом откликнулась входная дверь, видно, петли перекосило. Баба Яга регулярно смазывала их барсучьим жиром, но от скрипа это средство помогало плохо.       Надо бы смазать свежей кровушкой, да вот где же ее нынче раздобудешь?       Избушка, маясь, неловко переступила ногами, и ее перекосило на другую сторону. Горшки опять стукнули. Если пойдет так, то бабка останется совсем без посуды. Да ладно посуда, не остаться бы без жилья. Дверные петли взвыли еще громче, когда дверь медленно качнулась в обратную сторону.       Откуда-то из-за печи, из щели, в которую он точно не смог бы поместиться, а вот поди ж ты, внезапно с грохотом выпрыгнул толстый черный как ночь кот, метнулся в сторону и исчез за плохо прикрытой дверью.       — Чур меня! — баба Яга схватилась за сердце. Избушка откликнулась очередным скрипом, да не привычным скрипом старого дерева, а каким то стонущим, почти звериным.       Некоторое время после этого избушка вела себя смирно, почти как обычно. Но стоило бабе Яге вновь осторожно, стараясь не делать резких движений, опуститься на лавку, по всему срубу прошла крупная дрожь.       — Да что это с тобой деется, голубушка моя?! — плачущим голосом запричитала бабка. Теперь избу каждые пару минут то качало, как пьяную, то встряхивало серией коротких, лихорадочных рывков.       Наконец бабу Ягу укачало, так что оставаться в избушке больше не было никакой возможности, и она неловко вывалилась наружу.       Избушка ходила ходуном. Курьи ножки то подгибались, то разьезжались в стороны. Не отрывая от нее глаз, хозяйка пятилась до ближайшего дерева. Оттуда ей на плечо свалился кот и попытался укрепиться на этом ненадежном насесте.       Изба присела на ножки, как будто собралась броситься вприсядку, да так и застыла в этом положении. Кот, чтобы удержаться на плече, выпустил когти, пронзившие несколько слоев тряпья, намотанного бабе Яге на плечи. Старуха взвыла от боли и попыталась стряхнуть его на землю.       — Изыди, окаянный! Кыш, ирод, кому говорю?       Подлый кот, не отвечая, ощетинился и вцепился в хозяйку еще сильнее, так, что отодрать его можно было бы только с мясом. Баба Яга взвыла еще страшнее и подняла было руку, стащить негодяя вниз за хвост. Когти-то у нее и у самой были хоть куда.       Но забыла о своем намерении, потому что именно в этот момент луч солнца, уже высоко поднявшегося над темной зазубренной линией леса, пронзил утренний сумрак глухой еловой чащи, и одновременно с этим замершая было избушка издала совершенно неописуемый звук. В нем слышался нарастающий гром и ликование, и нутряной напор, и странная тоска.       Уронив руки и больше не замечая боли в растерзанном подлым котярой плече, да и тяжести самого кота, так и не покинувшего занятой им позиции, баба Яга подходила все ближе к своему жилищу.       — Чудо-то какое! — умиленно и все еще немного недоверчиво бормотала она. — Золотенькое.       Избушка едва ли не лопалась от самодовольства. В весеннем утреннем солнце она казалась не похожа сама на себя. Мох на крыше процеживал сквозь себя солнечный свет и казался изумрудным бархатом. Нежно, как никогда раньше, светились облитые розоватым сиянием сосновые бревна сруба.       А между двух курьих ног, в утоптанной мягкой траве, отливающей свежей зеленью, как в гнездышке лежало только что снесенное яичко, по размеру не больше, чем обычное, куриное. По его идеально округлым золотым бокам, слепя слабые бабкины глаза, задорно перебегали жаркие солнечные блики.