Церковные свечи

      Здесь — в часовне святого Павла — службы проходили не то чтобы очень часто. Прихожан было мало, пожертвований и того меньше, служители оставались в основном на благотворительной основе. Сам же Гарри в этой часовне жил уже с десяток лет — как сбежал с приюта, так здесь и обосновался. Отец Давид приютил его ребенком, не требуя ничего взамен крову и пище. Заботился, как о родном, и учил всему, что только знал.       От него же Поттер узнал и о Боге. А позже и полюбил Бога так же, как полюбил отца Давида ранее. Сейчас тот уже погиб, мир его праху, оставив часовню на Поттера. Знал, парень прекрасно о ней позаботится, ведь любит так сильно, как только можно любить родной дом.       Гарри и правда любил. Любил всем сердцем и всей душой. А еще не так давно он стал замечать, что, возможно, полюбил за эти годы не только часовню, отца Давида, Бога, но и… Одного из прихожан.       Он приходил редко, всегда уставший до ужаса, часто замерзший, причем скорее душевно, нежели физически. Не осознавал — Гарри почти уверен, что нет — в действительности, но сам искал тут приюта, тепла внутреннего, жался к нему, как простывший котенок. И здесь ему могли дать подобного сполна, как давали каждому, кто попросит. Только тот не просил, вовсе нет. Садился у стены, что ближе ко входу, сливался с тенью, прятал лицо за отросшими волосами и, вероятно, молился внутри, не давая и капли горечи вырваться наружу, в реальный мир.       Мистер Прихожанин приходил редко. Одиноким вороном застывал во мраке дальнего угла, будто бы от мира прятался, и страдал в одиночку совершенно. И Гарри так невыносимо хотел ему помочь. Он хорошо помнил этого мистера, что ходит сюда уже лет шесть. С первых же мгновений запомнил. Возможно, потому что тогда, в первую встречу, они случайно взглядами пересеклись. И Поттер просто физически не мог забыть уже тот коктейль чувств, что таился за мраморно спокойным, пустым и ничего не выражающим лицом: боль, смятение, усталость, ненависть к самому себе и миру, отчаяние, воля, жажда жизни, жажда прощения и чего-то еще, совершенно далекого, неведомого.       Церковные свечи мерно потрескивают, даря помещению ту самую — особую — атмосферу духовного умиротворения. Жаром своим меняют восприятие реальности, освещают и волнуют, цепляют взгляды, заставляют ощущать глубже, ярче, насыщеннее. Это вечный атрибут любого храма, любой часовни — лампадки и свечи.       Мистер Прихожанин никогда не берет свечей. Будто бы не о чем ему молиться, не о чем просить. Гарри в такое не верит. Каждому человеку что-то нужно, и он знает наверняка — этому нужно не меньше. Все ведь глаза его выдают, глубокие, искренние и чистые, полные самых разных чувств и эмоций, живые и такие уставшие, что сердце в тиски сжимает.       Поттер хочет подойти, настоять на своем, вручить свечку и почти потребовать у мужчины быть искренним, просто рискнуть попросить. Но вместо этого стоит в своей сторонке, издали наблюдая за тем, кто уже шесть лет внимание к себе приковывает.       В тот раз день выдался таким же, каким был и любой другой. Гарри стоял по ту сторону небольшой будки для исповеди, ожидая следующего прихожанина. Но чего он точно не ожидал, так это того, что следующим будет именно тот мужчина. Тот, что никогда не исповедовался и не ставил свечей.       — Отец, я молю о прощении.       — Что же ты сделал, сын божий? — чуть хрипло спросил Поттер, продолжая принятую повсеместно «игру» инкогнито.       — Сегодня я снова убил. И если раньше приходилось расправляться только с преступниками и ублюдками — простите великодушно за скверный язык, отец, — то в этот раз мне было приказано убить невинное дитя.       — Сколько же было этому ребенку? — спустя несколько мгновений тишины ровно спросил Гарри. Он сейчас здесь не как простой слушатель, не как гражданин своей страны, здесь и сейчас он представляет посланника Божия. Поэтому нельзя, нельзя реагировать на такие слова, просто нельзя. Он спокоен, голос его тверд и полон уверенности, не дрогнет.       — Ей было всего шесть. Кажется, я всегда буду помнить ее невинный взгляд. Ее звали Лили, отец. У нее были такие яркие рыжие волосы и не менее яркая, полная жизни улыбка…       — Ты пришел сюда каяться, ты сожалеешь и просишь о прощении у Господа Бога нашего. По своей ли воле ты совершил сей грех?       — Нет, отец, однако я понимаю, что вина все же лежит лишь на мне, — глухо произнес мужчина.       Гарри прикрыл глаза и стал читать молитву о прощении. Он не знал, что думать, он и не думал, ему не нужно было. Сейчас все, что от него требовалось, это молиться Богу о душе этого человека. Поттер и не знал, что может молить так сильно, так искренне, кажется, впервые в жизни он молит Бога так, что слезы вот-вот из глаз сорвутся.       «Прости его, Господи, сними с него сей тяжкий грех, если судьба так требует наказания для кого-то, пускай оно снизойдет на меня».       — Скажи имя свое, сын Божий.       — Северус. Северус Снейп.       — Северус Снейп, Бог прощает тебя, я прощаю тебя, мир прощает тебя. Теперь осталось лишь тебе самому простить себя. Пусть легок будет твой путь.       — Благодарю, отец, — лицо Снейпа было скрыто за волосами, да и перегородка между ними лишала малейшего шанса увидеть хоть что-то, но Гарри ни в чем не был так уверен, как в том, что прямо сейчас уставшее лицо искажено горем, безумной болью и сожалением.       Гарри казалось, он душу Северуса видит насквозь. Видит ее такой, какая она есть, светлой, изнеможденной, жаждущей покоя, запачканной против воли своей. Ни за кого еще не было Поттеру так больно, как за этого Мистера Прихожанина.       «Кто же ты такой, Северус Снейп?»       На следующий день он в часовню не пришел. Как и в день после этого. Как и неделю спустя. Гарри места себе не находил, волнуясь за мужчину, но никакой возможности связаться с ним или выяснить о нем что-либо у Поттера не было. Все, что он мог, так это только молиться. Молиться вновь и вновь, вымаливать у Бога прощения и безопасности для своего Мистера Прихожанина.       Своего? Мысль интересная, разбору не поддающаяся, свой — и все тут. Словно бы иначе никак, словно бы только так всегда и было.       Когда, две недели спустя, Северус Снейп, едва переставляя ноги, возник у входа в часовню посреди ночи, Гарри не знал, что и думать.       — Чем я могу вам помочь? — поинтересовался он, пропуская мужчину внутрь, чтобы тот не мерз на холодном и чересчур жестоком нынче ветру. В такое время посетителей в часовне уже не было, все прихожане спокойно спали в своих кроватях, наслаждаясь десятым сном (чем, собственно, занимался и Поттер, пока неясное предчувствие не разбудило его ощущением надвигающегося почти кошмара).       — Прошу прощения, святой отец, я…       Снейп вдруг взгляд поднял и замер статуей соляной — глаза изумрудные, такие же живые, такие же яркие, как и у Лили, что снится ему по ночам в громких кошмарах.       — Да?       Гарри спрашивает спокойно, с ненавязчивой заинтересованностью и легкой дымкой волнения во взгляде. Не может никак понять, что же привело сюда Мистера Прихожанина, что вызвало в том эту бурю чувств, что сейчас отражалась в темно-карих глазах, что заставило страдать, причинило боль такую, что и идти непросто.       — Как вас зовут? — спросил вдруг Северус, едва слышно выдыхая. Так, словно слова даются тяжело, словно и не планировал говорить, уж точно не это.       — Гарри Поттер. Здесь меня чаще всего зовут отцом Гарольдом, — улыбается мягко парень в ответ.       Ему плевать было, на самом деле, кем же является этот загадочный Мистер Прихожанин. Потому что глаза — они ведь зеркало души, глаза — они ведь обо всем без всяких слов говорят. И по ним Поттер видит ясно, Северус Снейп не тот, кто должен страдать, не тот, кто должен молить о прощении. Северус Снейп как никто иной заслуживает счастья.       «Господи, слышишь ли ты меня, слышишь ли молитвы раба твоего об этой несчастной, уставшей душе?»       Хотя иногда в голове все же всплывает ярким:       «Сегодня я снова убил…»

***

      Небольшую келью освещала лишь парочка свечей в углу комнаты, заставленной разнообразными иконами. Гарри провел сюда позднего посетителя, заварил ему травяного чая и присел на шатающийся старый табурет. Комната хоть и была совсем крохотной, но уютом не обделенной: деревянная кровать небольшого размера у стены, маленький рабочий стол возле такого же небольшого окошка — все здесь казалось крайне маленьким и все же невероятно гармоничным — на скрипучей двери висел календарь с отмеченными праздниками и праздничными службами, а над столом возвышалась настенная книжная полка, плотно забитая изданиями о житии святых, молитвословами и евангелиями.       — Что привело вас сюда в столь поздний час? — нарушил тишину Поттер, отпивая глоток своего лучшего травяного сбора.       — Отец Гарольд… У вас ведь ещё нет детей, верно?       — Именно так.       — Не так давно произошло несчастье. И я повздорил со своим… Боссом. На работе, — указал вдруг на алое пятно на своем боку, что Гарри прежде и заметить-то не сумел на этой сплошной черноте. — Очень неприятно повздорил, как вы можете видеть.       Парню бы вскочить взволнованно, о безалаберности к собственному здоровью причитать, но Снейп будто чует, палец к губам своим — тонким, сухим, изящным, как искусство — подносит и произносит тихо: «уже порядок».       — И вы пришли сюда, как приходили всегда, верно? Пришли за покоем и теплом?       — Истинно так… Не помню, чтобы мы знакомились, — слегка задумчиво закончил Северус.       — Не так уж и много у нас прихожан, чтобы забывать тех, кто остается с нами, несмотря на любые невзгоды, — улыбнулся тепло в ответ, погружаясь в воспоминания, приятные почти до дрожи.       Первая встреча. Случайное пересечение взглядов. Ярче, чем в книжках.       Встреча, наверное, где-то десятая. Уже почти заучил расположение каждой морщинки на мрачном лице. Из памяти ни на день не исчезает.       Встреча еще какая-то там по счету. И навязчиво в голове: «не просто кто-то». Навязчиво в голове: «думать так — грех». А перед глазами изгиб брови, что драгоценней любого божественного творения, прищур глаз, что глубже, кажется, даже Марианской впадины, потрескавшиеся губы, извечно сжатые в тонкую полоску, и скорбные морщинки рядом.       И неправильнонеправильнонеправильноне-       — Вы можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете. Часовня святого Павла примет каждого с теплом и радостью.       Гарри улыбается искренне и плечом ведет слегка, едва заметно. Будто кто-то рядом сидит и шепчет тихо: «каждого? едва ли».       Повторяет: «тяжкий грех вообще-то».       Шепчет вновь: «подводишь отца Давида ведь».       Зубоскалит: «подводишь Бога своего неизменного».