Corpus Amygdaloideum

      Генрих точно знал, зачем побежал за Миколашем, ещё с того дня, как впервые набрёл на странные трупы в подземной тюрьме. Генрих уверен был, что поступает верно, особенно не заботясь, было ли причиной этих выводов истинное озарение, или он просто сошёл с ума. Странный мужчина неопределённых лет с клеткой на голове, появившийся откуда-то из коридоров кошмара и явно не представляющий опасности, был идеальной добычей в самом непоэтичном смысле этого выражения: он произнёс что-то невнятное, вдохновенно взмахнул руками, беззлобно засмеялся и с важным видом отправился дальше по своим делам.       Охотник даже почти не заметил, как дотащил бесчувственное тело до лечебницы, но усталость довольно быстро дала о себе знать, стоило ему наконец расслабить мышцы. Мужчина, тяжело вздохнув, рухнул на удивительно чистую, как для Ярнама, койку, и закрыл глаза.       Где-то здесь в углу у шкафа была размазана кровь бывшей хозяйки лечебницы. С ней можно было сотрудничать, однако глупая Йозефка доверяла больше своей паранойе, чем единственно трезвому взгляду будущего спасителя Ярнама, что в итоге и привело её на тот свет. Где конкретно в Ярнаме был «тот» свет Генрих, будучи человеком естествоведения, а не теологии, предполагать не пробовал, рискуя в противном случае сойти с ума.       Мужчина почти заснул, как вдруг из расслабленного состояния его вывел тихий нечеловеческий стон. Нечеловеческий в плохом смысле этого слова — куда больше напоминало визги подбитой псины, чем голоса Великих.       Уже проклиная свою безумную затею, Генрих поднялся на ноги, сплюнув сквозь зубы и тихо выругавшись. Как для приезжего, он был довольно высок, как для врача-психиатра — несвойственно крепок телом, но в остальном мало отличался от прочих охотников, что было ему только на руку — не привлекал внимания.       Миколаша он поймал довольно просто — стоило всего лишь облачиться в яааргульский драный плащ, чтобы до глупого доверчивый учёный принял его за своего и фатально замешкался в одной из развилок туманных коридоров. Стенания из тёмной части комнаты становились всё более громкими и раздражающими, на что охотник пнул ногой стул, на котором сидел учёный, и тот ненадолго затих.       Скрипнула дверца шкафа, зашуршал бумажный пакет со шприцом. Облазив всю клинику, охотник насобирал множество разнообразных склянок, часть из которых, как выяснилось, содержала не только кровь, но и сильное наркотическое вещество, в разумных дозировках служащее хорошим обезболивающим. Генрих поправил очки, морщась от запаха препарата, и набрал шприц, мельком поглядывая на связанного. Он зарекался связываться с прямым лечебным делом ещё в пору младших курсов медицинского университета, но от призвания было не уйти: Ярнамиты болели не только духом, но и телом, и только сейчас мужчина начал понимать, что именно по этой причине у него в руках оказалась охотничья секира.       Больше всего Генриха интересовало, как этот безумец при всём своём безумии сумел сохранить человечность. Кошмар как игра — он наверняка не ведал страха, что-то сделав с собственным мозгом. Рассмотрев сотни экземпляров в банках, Генрих мог сказать, что различия больного мозга с мозгом условно здорового человека были, разве что качественно оценить эффективность вмешательств на мёртвом месиве не представлялось возможным. Сейчас же у него был живой подопытный, да ещё и с работающим инструментом для неинвазивного вмешательства. Клетки менсиситов вызывали много вопросов, но большинство свидетелей сходилось во мнении, что она связывала их с Великими во сне, что, очевидно, было следствием влияния на мозг, потому как никаких пришествий матери Кос по одному только желанию какого-то школяра в окрестностях не наблюдали.       Достав метательный нож, Генрих ловко разрезал ткань брюк Миколаша на ладонь выше колена и вколол препарат. Не из милосердия, а чтобы не мешал. Ни страсти, ни страха — простая медицинская этика, соблюдать которую в Ярнаме оказалось не так просто, как могло казаться в мирное время.       Щупальца беспомощно извивались между петлями туго натянутой верёвки, но сам Миколаш, судя по всему, был без сознания. Генрих уже проверил пульс и температуру — всё значительно ниже среднечеловеческой нормы. Открывал ему насильно глаза, давал нюхать нашатырь — всё без толку; хозяин кошмара, похоже, присутствовал здесь только физически.       Отчаявшись что-то предпринять и начиная заметно нервничать, охотник, будто бы от скуки, вытянул из-под верёвок одно щупальце и принялся пристально разглядывать. Сверху толстая шкура, снизу — мягкая чувствительная кожица белёсо-голубого цвета, напоминающая на ощупь высохшую слизистую. Кое-где, у мелких складок и по бокам, виднелись мокрые мозоли, в ответ на прикосновения к которым щупальце рефлекторно сжималось от боли, что показалось бывшему доктору крайне странным. Генрих сам пользовался авгуром Ибраитас, но то, что росло из рук Миколаша, при схожем внешнем виде, явно являлось чем-то другим. Скорее всего, как не абсурдно, частью его тела. Будто от скуки, мужчина поднял с пола кривой ржавый гвоздь и ткнул им щупальце. То свернулось в спираль на кончике и напряглось, отчего между складок проступили короткие трубочки с небольшими отверстиями. Не пытаясь предположить назначение этого органа, Генрих воткнул кончик гвоздя в один из них и чуть повернул кривой стержень, царапая чувствительную кожу.       Миколаш громко закричал и дёрнулся так, что едва не упал вместе со стулом. Резко дёрнувшееся щупальце ободралось о ржавый гвоздь и мгновенно покрылось похожей на кровь жидкостью насыщенного чернильного цвета. Жжение было настолько невыносимым, что немели все конечности, а подскочивший в десяток раз пульс было слышно, казалось, даже Генриху.       Тишина давила на обоих. На Миколаша — беспокойством и болью, на Генриха — раздражающим осознанием того, что он понятия не имеет, что конкретно ему делать с пленником. Ни плана эксперимента, ни предварительных расчётов — это больше походило на охоту ради охоты, чем на чисто исследовательский интерес.       — За что? Зачем?.. — прошептал Миколаш, понимая, что это, возможно, его последние слова. Обычно живой и разговорчивый, он молчал в оцепенении, чувствуя себя смотрящей на алтарь заклания скотиной. Только совсем неясно было, каким богам обещал его душу недобрый охотник.       — Corpus Amygdaloideum, — со злорадным пафосом протянул охотник, — в Менсисе таким словам не учат, — сходство между именем особого Великого и знакомыми словами в учебнике анатомии Генрих обнаружил едва ли не только что. Что, если частицей этого создания были наделены все люди? Стало быть, при грамотном воздействии на неё, можно было управлять самой сутью человека. Сутью каждого ярнамита был страх и, стало быть, бесстрашие безумца шло как раз из изменения этой крошечной структуры.       Лицо Миколаша между прутьев клетки смотрелось как-то особенно смешно. Не по-ярнамитски скуластое, со странным зеленоватым оттенком кожи и пустыми голубыми глазами — Генрих, только сейчас разглядывая добычу, ловил себя на парадоксальных мыслях, что эта операция вполне могла бы быть не только операцией, но и искусством. Он не порывался штопать трупы в марионетки или лепить с них кукол, как делал сумасшедший старик Герман, но определённое эстетическое удовлетворение от грядущего испытывал.       Походив по комнате добрых полчаса, Генрих взял кусок доски и постучал по клетке Миколаша. Тот шумно вздохнул от испуга и зажмурился, но не похоже было, что эта процедура была для него болезненной.       — И что у тебя там?..       Ответа, конечно же, не последовало. Связанный Миколаш сидел как кукла, разве что, глаза слишком живо наблюдали за происходящем, что по каким-то неведомым причинам до скрипа зубов раздражала Генриха. Не отказывая себе в выражении чувств, охотник ударил по клетке сильнее, до звона. Миколаш всё ещё не реагировал, только странно жмурясь, словно смотрел на солнце.       Не найдя себе достаточно интересного занятия, Генрих вернулся к хаотичному хождению по комнате. Прямое физическое воздействие не помогало, а сам Миколаш не пытался как-то колдовать. Многие учёные владели неким загадочным явлением — зовом вовне, напоминавшим шаровые молнии, а стало быть…       Генриха осенило. Быстро, пока мысль не ускользнула, он встряхнул Миколаша за воротник, вместе со стулом поднимая на мгновение в воздух, и достал из сумки малый тонитрус. Молния била не только светом, но и вокруг себя незримым нечто, а если клетка железная, то…       Оставалось надеяться на удачу — вдруг поле да попадёт. В гражданской медицине такое не применяли, да и Генрих не был физиком, но отчего-то ощущал незыблемую уверенность в том, что стоит в шаге от разгадки тайны Великой. Амигдала — особенный Великий, и об этом не следовало забывать. Забыть не давало ощущение, будто за ним наблюдает сотня глаз.       Понимая, что промедление всё равно не поможет, охотник безо всякой жалости ударил тонитрусом. Пара молний зацепились за углы клетки, а в воздухе раздался характерный противный треск, однако Миколаша это никак не побеспокоило — только стиснул пальцы, на что при всей своей врачебной внимательности охотник даже не посмотрел.       И — ничего. Совсем ничего, кроме гадкого грызущего чувства недостаточности, когда ожидал чуда, искренне веря в него, а оно не случилось, оказавшись даже не красивой иллюзией, а привычным подножным мусором.       Нет-нет, так нельзя. Бросив разъярённый взгляд на Миколаша и мимоходом пнув его под колено, Генрих пару раз обошёл вокруг, прислушиваясь, как бьётся в висках безумие. Безумное знание. Знание безумца.       Озарение.       Можно было бы ударить по черепу молотком, но осколки могли повредить мозг или, ещё хуже, нечто, что его заменяло.       Нужно что-то тоньше и точнее, долго, но того стоит. Бегая налившимися кровью глазами по больничному помещению, Генрих приметил ржавую ножовку на захламлённом столе.       Крепко схватив добычу за шею, Генрих сделал первое движение пилой. Лопнула кожа, потекла горячая липкая кровь. Миколаш даже не сразу понял, что ему больно, осознавая, что происходит, лишь по тошнотворному запаху железа, исходящего от него самого.       Пила издавала отвратительный скрипящий звук, от которого все внутренности сворачивало в тугой узел. Генриху приходилось прикладывать неочевидно много усилий, чтобы не увлечься и просто не распилить дёргающемуся учёному голову напополам. Хотя, наверное, будь то это из чистой кровожадности — он бы резал между полушарий.       И наконец стало больно. Миколаш кричал не своим голосом, вырываясь так, что трещали верёвки и скрипел стул, отчего на его шее только крепче сжималась рука, превращая все издаваемые им звуки в нечеловеческий хрип. В глазах лопались сосуды, а зрение то туманилось, то становилось до страшного чётким. По побелевшему телу Миколаша тёк ледяной пот, а щупальца, непроизвольно подёргивающиеся, покрылись слоем той самой странной тёмной жидкости, пульсирующими вялыми струйками вытекая из опухших мелких точек. Кажется, он раз шесть терял сознание, пока Генрих со скрупулёзной аккуратностью пилил ему череп, и в последний раз пришёл в себя, когда охотник с дьявольской улыбкой, которую Миколашу посчастливилось не видеть, дёрнул его за волосы, отрывая последние лоскуты кожи на затылке. Вернее, том, что от него осталось.       В ушах будто плескалась морская вода. Холодно. Очень холодно и адски тошнит, глаза застилает кровавой пеленой, сердце вот-вот разорвётся, а под кожей словно шевелятся мелкие-мелкие черви. Они расползались под кожей, пытались вылезти через слёзные протоки, вызывая нестерпимый зуд, и заменяли собой боль, которую ни один человек вынести не мог. Миколаш, к своему сожалению, человеком не был.       И снова молнии по вновь надетой на без минуты труп клетке. Генрих злился. Ничего не выходило — он не мог внятно разговаривать, не было никакого однозначного моторного ответа и даже зрачки на свет не реагировали. Пнув ногой какую-то пустую бутылку, охотник яростно сорвал с учёного клетку, едва не сломав ему шею. Тот издал неопределённый звук, кажется, то ли снова проваливаясь в бред болевого шока, то ли ощущая на себе действие наркотического обезболивающего. Охотник, тем временем, схватил с полки банку с мелкими иглами для забора крови из пальца, озарённый чудесной идеей.       Отвлекаясь на очередные отвратительные звуки, Генрих с размаху ударил Миколаша по щеке. Тот вскрикнул, на мгновения затих, и снова едва слышно застонал, глотая непроизвольно текущие слёзы, смешанные с кровью.       — Что ты скулишь? — прорычал охотник сквозь зубы, страшно отблескивая очками в темноте, — у тебя и так в голове опилки, хуже не будет.       Торопливо, но аккуратно, Генрих втыкал мелкие иглы в мозг учёного. Склизкий, мягкий, но какой-то несвойственно холодный — охотник ощущал нечто между омерзением и злорадным упоением чужой беспомощностью, нечто настолько сильное, что у самого начинала кружиться голова. Миколаш кричал не своим голосом и извивался, раскачивая стул: время замерло, а колюще-зудящая боль становилась сильнее с каждой воткнутой иглой.       Миколаш глухо взвыл, неуклюже дёргаясь в попытках дотянуться одной чудом освобожденной рукой до лица. Ещё одно неосторожное движение — и он сам себя ударил по носу, оцарапав ногтём под глазом. Глаза, глаза, глаза… Кос так дарует ему глаза! Чтобы больно, чтобы позабыто страшно. Потому что так правильно, во имя глаз!..       Генрих, то ли прочитав его мысли, то ли в действительности слыша, как Миколаш шепчет этот отчаянный бред, со всей силы наступил сапогом ему на ногу, привлекая внимание и заставляя тихо зашипеть. Хозяин кошмара смотрел охотнику прямо в глаза, но всё ещё не чувствовал страха.       — Вот видишь… Нет у тебя глаз в мозгах. Матушка Кос тебя обманула.       Что-то треснуло с фантомным звуком разбившегося стекла. Миколаш впервые за страшный вечер по-настоящему заплакал. Не от боли, но от слов, точно обиженный беспомощный ребёнок, что показалось Генриху настолько жалким, что тошно было смотреть в эти опухшие бегающие глазёнки. Не долго думая, охотник ударил свою добычу кулаком в глаз. Миколаш только криво заулыбался в своей обычной манере, чувствуя, как пульсирует ещё не проступивший кровоподтёк вокруг глазницы.       Бессилие.       Снова ничего не сработало. Разгневанно зарычав, точно настоящее чудовище, охотник схватил уже знакомый Миколашу гвоздь, наугад воткнул в мозг чуть левее линии симметрии и ударил тонитрусом.       Верёвки порвались под веером щупалец. Несчастный завыл так страшно, что Генриха самого точно ударило зовом вовне — перед глазами пространство вокруг редких искр потемнело, а конечности начали трястись, словно он чувствовал то же, что и Миколаш. Вот теперь он точно должен бояться, вот теперь точно должна была вылезти эта мерзкая паукообразная тварь.       Время растеклось вместе с тем, как растекались по грязному полу безжизненные кровоточащие щупальца. Генрих, слабо понимая, что происходит, забился спиной в угол и часто дышал, с каждым выдохом пытаясь прогнать безумие. Безумие не уходило, но сливалось с охотником, заменяя собой страх. Теперь он может всё. Теперь от наравне с Великими!..       Сложно было сказать, сколько времени прошло, но в какой-то момент мужчина наконец шевельнулся и подошёл к Миколашу. Генрих, скривившись от досады, грубо схватил запястье лежащего плетью учёного и принялся считать пульс. За десять минут — ни одного удара; судя по всему, был задет ствол мозга, отчего у хозяина кошмара банально остановилось сердце.       Генрих вздохнул с выражением циничной усталости на лице. Нужно будет куда-то деть тело, пока запах гниющей плоти не начал приманивать тварей. Тащить совсем мёртвого Миколаша по коридору было не столько тяжело, сколько обидно. У него была такая возможность, а он её потерял, не получив ни личного наслаждения, ни ценных сведений. Бесполезное мёртвое мясо, что в кошмаре, что наяву.       Выйдя к крыше, по которой когда-то сюда и забирался, Генрих, собрав силы, выкинул труп, на что тут же отреагировали гадким карканьем огромные вороны, почти налету подхватывая падаль. Вот и конец кошмарному сну.       Усмехнувшись, охотник закрыл дверь и принялся искать глазами тряпку, чтобы вытереть руки.       В Ярнаме уже моветоном было говорить, что люди хуже всех чудовищ.