Sex, Money, Feelings… Bondage?

Из всех насмешек судьбы над человеком — нет убийственнее насильственного гнета

###

Выдавленный сквозь сон, протяжный стон растворяется в тишине просторного помещения, сопровождаясь шорохом развороченных простыней. Яркий полуденный свет проникает в комнату сквозь незашторенные окна, преломляясь в играющие на коже открытой шеи багровые блики от невесомо качнувшегося из-за слабого движения рубина. Вяло мотнув головой, протестуя против достигнувшего прикрытых в блаженной дреме глаз слепящего солнечного света, Чонгук переворачивается на бок, подтягивая к себе затерявшееся в ногах одеяло, накрывая им остывшее от прохлады тело, облегченно выдыхая, погружаясь обратно в безмятежный сон, окутанный бездонной тьмой. Отсутствие мыслей и приятная ломота в разнеженном теле — довольно частое явление при ежедневном пробуждении, однако с одним незначительным условием… Внезапно распахивая непосильно тяжелые к движению веки, омега упирается размытым вниманием в незанятое никем, развороченное место рядом с собой, не ощущая мимику вытягивающего в блаженном удивлении лица, сдвигая с усилием поднявшейся ладонью белокурые пряди челки, что закрывают обзор на нечеткие очертания отдаленно знакомой комнаты. В ушах неприятно фонит, а перед глазами все плывет и сияет, так неественно и насыщенно, вызывая внезапный приступ подступающей к гландам рвоты. — Да чтоб тебя… — накрываясь одеялом с головой, омега обхватывает себя руками, чувствуя мелко пробивающую его тело легкую лихорадку — индивидуальная непереносимость наркотических стимуляторов, которые ему все же подсыпали в стакан виски. — Гребанный ублюдок… Выдыхая сквозь стиснутые зубы, юноша сжимается под греющим его колотящееся от озноба тело покрывалом, обхватывая дрожащими руками подтянутые к груди колени. То, что Намджун — изворотливый лизоблюд, ни для кого не секрет, однако при всем этом Чонгук поддался ему вполне сознательно. Потому что знал, что в честной игре Намджуну его не победить. Мужчина мог искать его неделями, прочесывая обычные места обитания скрывающегося омеги, пока не сталкивался с объектом своих поисков лицом к лицу, не жалея свое потраченное время, нервы и авторитет славной ищейки в глазах своего покровителя. Да и умениями особыми в убеждении он также не был наделен. Намджун мог уговаривать, когда являлся в одиночку, или угрожать, когда брал с собой банду. Мог применять силу, затягивая посреди улицы в фургон новенького минивэна, а иногда, не встречая сопротивления, по доброте душевной устраивать небольшую поездку на ягуаре в центральный молл перед возвращением на цепь, с которой омега срывался по обычаю довольно часто, преследуя свои заветные цели. Ясно одно: находиться в месте, в которое его вернули силком, больше не безопасно. Чонгук множество раз закрывал глаза на вещи, которые раньше казались ему сносными и довольно приемлемыми с точки зрения его личной, привитой с детства морали. Она у него извращенная, многим уступающая признанным в обществе нормам, только потому что жизнь в детском доме сладкой не была, заставив рано повзрослеть — в пятнадцать, после изнасилования одногруппником — и переоценить некоторые лояльные взгляды на дальнейшую жизнь. Выходцу из детдома, без гроша за душой и без удобных людей, на которых можно было бы переложить все свои проблемы, казалось, что эскорт — единственный верный и открытый для всех отчаявшихся путь к какому-либо развитию и, самое главное, заработку для существования. Он действительно нуждался в том, чего у него никогда не было в силу сопутствующих обстоятельств и отвернувшейся от него фортуны: денег, признания и любви. С первым стало везти достаточно быстро: находились охотные и, что немаловажно, щедрые клиенты, к которым Чонгук не испытывал ничего помимо благодарности за безболезненный и щадящий опыт, после неудачного первого и целого ряда других с тем же ублюдком, которого омега ненавидел (что таить греха: ненавидит и по сей день), но безотказно использовал для утоления собственных физиологических потребностей. На голову посыпались огромные суммы, иногда превышающие внушающие цены в прайсе публичного дома, в котором омега обитал чуть более полутора лет, накопив из чаевых неплохие стартовые сбережения. Заполучить признание оказалось намного сложнее. После полюбовного ухода из-под крыла госпожи Кан — старой сутенерши, с гордостью перенявшей подпольный бизнес от покойного мужа, предоставляя кров над головой тем, кому некуда податься, — Чонгук, наконец, оправился, встав на ноги, имея неплохие амбиции и материальную подложку на первое время. И когда, казалось, перед ним открылось столько новых возможностей для реализации своего призвания — получилось не совсем так, как он планировал: бесталанный и, в принципе, не осознающий своего предназначения омега мог вернуться к своим истоками, присев на шею госпожи Кан или, что еще хуже, стать обездоленным уличным бродягой, если бы не один удачно повстречавшийся знакомый, его заманчивое предложение и ни единой минуты, выделенной на размышления. Шумный и широко известный среди прогрессирующей молодежи ночной клуб в центре Итэвона стал его третьим домом, по которому он скучает, пожалуй, больше всего. Интересные люди, с которыми пришлось быстро сдружиться в пределах рабочего коллектива, необычная работа, не терпящая зажимов и комплексов, располагающая к комфорту и раскрепощению, и, что самое главное, ограничивающая в нежеланном контакте с людьми, которые очень хотят, но при всем своем желании не могут коснуться гибких, красиво освещенных прожекторами тел. Чонгук перестал вести жутко беспорядочную половую жизнь, уделяя внимание себе и своему внешнему виду: натренировать спортивное тело с его хрупкой пост-подростковой комплектацией оказалось довольно трудной задачей, которую омега успешно одолел, приступив следом за экспериментами со своей внешностью. Первая наколка была наведена относительно давно, чуть более двух лет назад: Чонгук не помнит, почему выбрал именно лицо, однако крошечная, отчасти детская татуировка полого сердца во внешнем уголке правого глаза, обрела причудливый вид в свете вечерних броских макияжей, мастерством в создании которых он, к тому времени, не уступал любому профессиональному визажисту. Чонгук пережил постепенный уход старого состава, с гостеприимством встречая новые лица, становясь для них, своего рода, наставником в новую полную впечатлений, яркую жизнь на пилоне под прицелом вожделенных взглядов. Его узнавали и любили постоянные посетители заведения, с некоторыми из которых омега был знаком лично, и он приносил хороший доход для процветающего в кругу конкурентов бизнеса, чем в Итэвоне было довольно трудно удивить. Начальство стало активно выступать за реализацию собственной шоу-программы для его сольного выхода. Он был особенным и востребованным, порхая вольной птицей в клетке с персональной жердочкой. Третий пункт: любовь. Пожалуй, самая трудная и почти неосуществимая цель в этом списке. Установившиеся в обществе предубеждения вешали на него ярлык легкомысленной и доступной давалки, отпугивая потенциальных кандидатов на роль постоянного партнера, который мог бы попытаться отыскать подход к его окаменевшему сердцу, что почти не подавало признаков жизни при встречах с бесконечно сменяющими друг друга любовниками. Чонгук считал себя непрошибаемым, трахаясь за деньги, без чувств и всех прилагающихся к этому эмоций, которые научился правдоподобно имитировать. И этот водоворот из суматошных воспоминаний с мелькающими лицами различных альф, с которыми он имел привычку вести себя отстраненно и холодно за пределами постели, охватывал и очаровывал его разум ложной приемлемостью картинки той обыденности, которая полноценно устраивала его, до тех пор, пока случай не свел его с главарем местной шайки контрабандистов, познакомив с иным миром, полным вожделенной опасности, головокружительной страсти и оседающей на языке горечи. В обмен на это пришлось безвозвратно отдать самого себя и свою гордость, свое безвозмездное терпение и личностную свободу, всячески подавленную влиянием во много раз сильнейшего. Любовью Чонгук не только насытился на всю оставшуюся жизнь, но и обжег, поранил, искалечил и уничтожил себя, ко всему прочему, чтобы неповадно было в иной раз позариться на то, от чего может замирать уязвимое перед компрометирующими чувствами сердце и изнывать искромсанная ненавистным трепетом душа. На их месте безжизненная пустошь и объятая болью пропасть, в которую он окунул самого себя для того, чтобы забыться… а потом, как последняя сука, локтать подброшенные Намджуном наркотики в надежде, что со всеми вытекающими из этого последствиями она уймется. — Черт… — в темноте закинутого на голову одеяла Чонгук не нащупывает ничего из того, что было на нем надето… вчера? По крайней мере, он надеется на то, что этот кураж длиною в целую вечность не продлился более суток, в чем его убеждает привычная его телу болезненная утренняя ломота. Осторожно выглядывая из-под легкой белоснежной простыни, что каким-то невероятным образом оказалась в одной куче с покрывалом, омега обводит заспанным взглядом хорошо знакомую спальню, вслушиваясь в приглушенное закрытыми окнами пение садовых птиц. — Чертов старый импотент… Хватая из-за спины попавшуюся под руку подушку, омега с плохо чувствующейся в апатичном состоянии злостью отбрасывает ту в другой конец кровати, зарываясь в растрепанные и сбившиеся в космы волосы, шумно выдыхая через нос в попытках утихомирить неспокойное после наркотиков сердце. Тело отказывается работать после такого сильного сбоя: Намджун подсыпал ему какую-то максимально криповую дрянь, от которой разъедает остаток соображающего ума, отдаваясь болью в висках. Если бы Чонгук был достаточно заинтересован, он несомненно попытался бы понять природу поступков этого альфы: каждый чертов раз он пренебрегал омежьим хрупким доверием (если эту связь между ними, в принципе, можно характеризовать доверительной), сознательно толкая к краю, с которого Чонгук хотел сброситься добровольно, чтобы многое забыть. В комнате и за ее пределами стоит абсолютная тишина, что озаряет внезапно усевшегося на кровати омегу на скорейшие сборы. Сбрасывая с колен одеяло, спутанное со стянутой с матраса простыней, Чонгук тянется за запримеченными у кровати шортами, натягивая их на голые едва поддающиеся его командам ноги. Нетронутый ремешок, затянутый на бедре, приходится подтянуть выше, чтобы не потерять по пути, отправляясь на поиски шелковой майки и меховой накидки. Те, небрежно отброшенные на банкетку у изножья кровати, вопреки неряшливости страстного партнера оказываются целы и невредимы, что омегу безумно радует. Перед глазами все плывет, но Чонгук уперто стоит на своих подкашивающихся двоих, не спеша направляясь к трельяжу, с трудом нащупывая карабин давящего на шею бриллиантового украшения, выдыхая в недовольстве на неповоротливость нечувствительных пальцев. Все его тело в целом потеряло какую-либо восприимчивость, неуклюже повинуясь указаниям его помутненного сознания. Поверхность косметического стола приходится, как раз кстати, когда омега находит в ней опору, морщась от слишком громкого звона мелких камней, зажатых в подрагивающей от бессилия ладони. Его состояние едва ли можно считать удовлетворительным: мозг выспался и функционирует нормально с небольшими задержками, простительными после подпитки ядреной и странно проявляющей себя в побочках дури, тело же изможденно и истощенно, словно он и не ложился вовсе. Одергивая верхний ящик трюмо, омега, не глядя, запихивает снятое с шеи украшение в разомкнутую шкатулку из небесно-голубого лазурита, спеша размашисто захлопнуть его обратно, оседая в оставленное перед зеркалом кресло, чтобы привести себя в порядок. В отражении помятый и разбитый облик юноши: рассеянный и размазанный по лицу перламутровый глиттер, растекшаяся под глазами тушь, растрепанные белокурые волосы, вкупе вызывают презрение у потянувшегося к нижним шкафчикам омеги, принимающегося в спешке убирать некогда привлекательный вечерний макияж. Нефритовый гребень с трудом расчесывает сбитые в клоки волосы, отросшие и неухоженные. Соблазн взять косметические ножницы и срезать все к чертям очень велик, однако автономный режим после бэд-трипа и одолевающая тело жуткая слабость отбирают последние силы на столь бессмысленные рассуждения. Омега отбрасывает гребень на стол, привставая с кресла, чтобы приблизиться к трельяжу, всматриваясь в чуть более приглядный внешний вид, с шумным вздохом перебирая и укладывая непослушные пряди челки. Скрежет замка со стороны резных дверей заставляет тотчас упасть обратно в кресло, чтобы метнуть опасливый взгляд сквозь отражение зеркала в сторону запертого на ключ дверного полотна. Чонгук цепенеет, наливаясь чистым и непосильным в усвоении свинцом, отравляющим прибитое к месту неподъемное под его тяжестью тело. Дверь отворяется, и омега, едва видимо вздрогнув, тупит уведенный от нее взгляд, не желая уделять внимание вошедшему человеку. Терпкий, пресытившийся до дрожи в неуверенных руках аромат мужского стойкого парфюма достигает чутких рецепторов чуть погодя. Подсыпанный Намджуном наркотик чувствительность к знакомым запахам не притупил, заставляя беззвучно задыхаться дурманящим его голову летучим феромоном. Не отличающаяся особой бережливостью крепкая ладонь, застающая омегу врасплох, властно обхватывает напряженное горло с не дрогнувшим под ее натиском кадыком. Чонгук не поднимает невозмутимые глаза, блеклая гладь которых схватилась непроницаемым налетом ледяного равнодушия, глядя в упор на отражение своего побелевшего лица, податливо отклоняя голову вбок, чтобы подставиться под настойчивые губы, что, изголодавшись по вкусу его пахнущей маслами кожи, бесстыже мажут вдоль сонной артерии в приветственном поцелуе. — Очнулась, прима захудалого кабаре? — отрывистый шепот, обволакивающий омежий обостренный слух, жмется к уху своим жестоким ехидством, пробирающим глубоко, в самое сердце не повевшего бровью Чонгука, веки которого опустились в кротком смирении, принимая безжалостные капризы судьбы. Омега с готовностью поглощает яд, выплескивающийся на него в порыве чужого опасного в проявлении гнева. — Подумать только: тебе хватило недели нашей разлуки, чтобы податься обратно в зашоренные круги торгующих собой блядей. Единственный выход отсюда — молчание. Единственное оправдание для своего поступка — молчание. Единственное спасение из лап кровожадного монстра — молчание. Чонгук глотает убитое в зародыше возмущение, ненавязчиво уходя от касающегося кожи порывистого дыхания, забывая об этом сразу же, как только чуткие грубо пресекающие его движение пальцы укрепляют свою хватку, побуждая не шевелиться во избежание более крупных проблем. — До тех пор, пока ты будешь вертеть передо мной своим носом, тебе самое место в том клубе, среди ничтожной и неприхотливой публики, жаждущей твоего блядского внимания. — во вкрадчивом шепоте альфы обнаженная и претензионная угроза, которую опирающийся на спинку Чонгук, по большей части в силу своего капризного нрава, упороно игнорирует, покорно расслабляясь в захвате сдавливающей его глотку, но не напирающей руки. — Или тебе как?.. не принципиально, кто, в какой очередности и по скольку раз за вечер будет тебе присовывать в своих влажных фантазиях, пока ты, настолько сильно обожающий испытывать меня на прочность, будешь кружиться на своем гребанном шесте? Чонгук улыбнулся бы, если бы был уверен, что хладнокровная и бесчувственная улыбка не дрогнет в процессе легкомысленной насмешки. Потому что, как бы он не старался, равнодушным к чужим словам оставаться не может. И это глубоко в нем: в тщательно перемалывающей душевные угрызения внутренней мясорубке, что установлена им лично в центре грудной клетки, безбожно и болезненно избавляясь от всего, чему еще можно нанести урон каждым следующим словом, которое будет становится только жестче и напористее, беспрепятственно достигая своей цели. Он с удовольствием посмеялся бы над сердобольным «шлюха», выплюнутым в порыве ярости, пока умиротворенно растекался бы по кафелю вместе с водой, вытекающей за края ванны, в которой его топили, по-иному — «отрезвляли». Его бы ухмыльнуло мерзопакостное и столь им излюбленное «бесстрашная блядь», пока он с ярой жадностью вдыхал бы созданный по иронии насмехающейся над ним природы его личный мускусный феромон, ощущая жжение и боль в забитых им до обморока дыхательных путях, не чувствуя ничего приятного от очередного совокупления в нестандартной обстановке. Он даже не стал бы возражать едкому и саркастическому «бордельная сука», что как клеймо, высечено несводимой краской над левой тазовой костью, в память о том, что он до сих пор допускает одну и ту же ошибку каждый раз, когда пытается сбежать от настоящего к прошлому, которое, вопреки многому упущенному, уже не нагнать. Время вспять не вернешь и от роковой встречи не улизнешь: Чонгук мириться с этим отказывается по разным причинам, продолжая искать пути для отступления даже там, где их в помине не существует. — Выглядишь помятым. — брезгливость чужих рук поражает: омега не испытывает к ним отвращение, хотя нередко захлебывается этим чувством, глядя в губительные карие червоточины их владельца. Прямо как сейчас: альфа отпускает его шею, впиваясь пальцами в щеки, чтобы наглядно продемонстрировать в отражении зеркала напротив те незначительные и простительные в сложившейся ситуации недостатки, которые тот специально подчеркивает жирной полосой, выставляя Чонгука ничтожным и отвратительным, таким, каким он себя чувствует, где-то очень глубоко внутри, куда не пробиваются неаккуратно брошенные слова, грубая издевка и унизительные оскорбления. Его самооценка, должно быть, пробивает двойное дно после каждого подобного сеанса, но она по-своему неистребима, крепка и удивительно стабильна. В начале было обидно, даже очень. Скупые слезы все грозились сорваться с лихорадочно трепещущих ресниц, лицо обретало хмурость и серость, поглощая в себя все живые краски с выбеленного средствами кожного покрова, руки всегда подрагивали, как у наркомана, хотя Чонгук никогда не употреблял по своему желанию. Было страшно, неприятно, горько до скрежета зубов. Было почти невыносимо, а потом совсем уж безразлично. Его водят по этим кругам, показывая одно и то же, уничтожая по одной и той же схеме, манипулируя уже известными ему комбинациями, ударяя по тем же болевым точками хлесткими к месту словами, погружая в не требующий реванша нокаут. Сидящий на цепи Чонгук все еще ждет внезапного подвоха, мирно стремясь ко дну огромной впадины, в которой он позволил себя утопить. — Меня раздражает твой внешний вид. — голос у уха достаточно упрям и скуден на эмоции, тем не менее информативен между перерывами, которые приходятся на облюбование оставленных прошедшей ночью засосов. Чонгук прячет сложенные перед собой руки в плотном замке, но ничему толком не препятствует, настороженно вслушиваясь в шорох небрежно сдвинутой с напряженного плеча меховой накидки, что, поддаваясь незамысловатой манипуляции, самовольно скользит вниз, открывая стоящему позади мужчине широкий обзор на соцветие пунцовых меток на крепких выпирающих лопатках. — Взгляни на себя… на то, как ты выглядишь… ты отвратителен. Чонгук беззвучно ежится на выплюнутое с пренебрежением утверждение, поддаваясь пинку ладони, грубо надавливающей на затылок, заставляя опустить голову, смиренно признавая чужую правоту. Чонгук научился не пропускать каждое чужое слово через себя, упрямо глядя на свои голые колени, на руки, нервно подрагивающие в зажатых до посинения кулаках. Останавливает внимание на сияющей в дневном освещении пряжке кожаной подвязки и кружит-кружит в бредовых и неясных мыслях, поврежденных наркотическим веществом, надеясь, что проблемы уйдут сами по себе, поутихнут и испарятся, как ночной кошмар, медленно превращающийся в утренний дремотный штиль. — Кто позволял тебе возвращаться в то злачное место, откуда я тебя вытащил? — уголок дрогнувших губ поднимается в мимолетной усмешке, которая, к счастью, не видна его узурпатору, вероятно считающему, что Чонгук ему за это безмерно благодарен. Каждый, кто работал в том клубе, действительно рассматривал перспективу отыскать себе щедрого и состоятельного покровителя, чтобы прекратить зарабатывать грязно на собственном теле, по-своему остепенившись. Чонгук наверное тоже, когда не таким сведущим был. Только глупости все это и романтизированный молодежью бред, потому что счастья в этом, на самом деле, очень мало, еще меньше, чем в голубых таблетках, растворенных в стакане терпкого виски. — Эй, я с тобой разговариваю, или с кем? Омегу пинают в затылок, как нашкодившего щенка, и это имеет место быть в его обыденности, ведь Чонгук ощущает себя кем угодно, но не человеком рядом с этим альфой, у которого в лексиконе слова «нежность», «мягкость» и «снисхождение» по умолчанию на двухфакторной аутентификации стоят. Ключ к ним один: на цепи хозяйской послушно сидеть в ожидании момента, когда тому вздумается с ним порезвиться. Чонгук терпением безграничным не наделен: ему множество раз не удавалось продержаться достаточно долго в условиях, в которых он оказывался после каждого своего срыва, ибо он счастлив там, под выгодным светом неоновых софит, под пристальным вниманием вожделенных взглядов и под градусом бурлящего в крови адреналина в ожидании, когда объявится разыскивающий его Намджун. Здесь, в одиночестве, в четырех глухих стенах, отрезанный от мира и социума, он погибает от скуки и нехватки внимания, сохраняя безраздельную верность и собачью преданность человеку, которого не получается любить, потому остается только тихо и беззвучно ненавидеть. — Где подаренное мною украшение, которое ты украл, когда «уходил»? — со сцеженной насмешкой уклончиво интересуется голос повиснувшей над ним угрозы. Грубость и небрежность сходят на нет, будто видение, почудившееся в мираже не отпустившего до конца наркотического забытья. Чонгук не оборачивается на звук резко одернутого ящика трюмо, даже искоса не смотрит за тем, как тот, выразительно хмыкнув, достает из шкатулки растекающееся по пальцам бриллиантовое колье с крупным рубином в его условном центре, всматриваясь в граненый узор драгоценного камня. — Зачем ты его снял? Рубиновый очень подходит твоим глазам, mon amour. Чонгук, вздрагивая, осторожно озирается на отворенный ящик, останавливая отчужденное внимание на различных украшениях, наполняющих шкатулку из лазурита, подаренных и (или) отданных ему в разное время и с разными умыслами. Ожерелья, подвески, серьги, кольца, браслеты и даже спрятанная в сейфе в гардеробе диадема, которую Чонгук никогда не примерял, — все инкрустированы рубинами и редкими алыми бриллиантами, о непомерной цене которых омега старается не думать. Мужчину это навряд волнует: он к вещам относится одинаково небрежно, откидывая дребезжащее украшение обратно в ящик, гулко захлопывая его. — Тебе хватит пятнадцати минут, чтобы привести себя в порядок? — пытливое внимание упирается в отражение, в блеклые и безразличные глаза, наполненные беспросветным мраком, в котором скрыт проблеск угнетенного упрямства. Молчание альфу не устраивает, потому в распутанные волосы вплетаются ожесточенные пальцы, дергая за мягкие белокурые пряди, грубо поворачивая лицом к своему, склонившемуся. — Я понимаю, что твоей глупой голове зачастую не удается переваривать элементарные фразы, но послушай меня внимательно: в кальянной прямо сейчас скучают мои привередливые гости. Прими душ, переоденься во что-то более нарядное и спустись к ним, развлеки так, как умеешь. Чонгук в глаза чужие, притягательные, пронзительные и наполненные неистовостью, смотрит в упор, не обращая внимания на пальцы, неаккуратно подцепившие и одернувшие бретель его укороченной майки. На моложавом лице застыло выражение презренного отвращения, которое доставляет фантомную боль на осечках, оставленных острым взглядом, что оценивающе пробегается по сидящей фигуре омеги, не одобрив его вечерний образ. Да только весь омежий прежний гардероб, приобретенный тонким ценителем более вычурной пошлости, мало чем отличается от того, что Чонгук носил раньше, отрабатывая ночные смены в клубе. Если альфа не выгнал, впустив в таком виде на порог своего дома, более того в свою кровать, в которой сам побывал, судя по оставленным им следам, значит не так-то омега и отвратителен, как ему пытаются это втолочь вопреки бесчисленным напрасными попыткам сравнять с землей его своеволие. — Знаешь, как ты подвел меня, когда сбежал в этот раз? — Чонгук чувствует, что тонет, захлебываясь недовольством, которое грозилось сорваться с онемевшего языка, если бы не рука, отпустившая крашеные корни, поощряя нежным оглаживанием щеки, размазывающим остатки несмываемого перламутра. — Очень некрасиво подставил перед европейскими инвесторами, встречу с которыми мне пришлось перенести на сегодня. Из-за тебя, — оглаживающая кожу омежьей скулы ладонь замирает, мазнув большим пальцем по крошечному очаровательному сердцу под правым глазом. — Если бы не твои глупые обиды и ребяческие поступки, я бы закончил с французами неделю назад, до того, как ты решил, что можешь уйти от меня, даже не попрощавшись. Чонгук наблюдает за резкой сменой эмоций на взрачном лице, изможденном обыденностью и прерванными переговорами, что давались мужчине, судя по-всему, не так легко, как это бывало часто. Причин для этого много, о половине из них Чонгук даже не догадывается, но сходится в одном: альфу злит его присутствие, злит его скупая эмоциональность, злит его бесстрашность в глубине пристального взгляда, не увиливающего от напряженного зрительного контакта. Мужчина сардонически скалится, и добра в этой эмоции мало, так же, как и жалости, которая позволила бы ему пощадить неугодного омегу, всячески извращающегося в новых попытках привлечь к себе его неусыпное внимание. — И вот ты здесь, в месте, которое надеялся никогда больше не увидеть, с человеком, которого ты ненавидишь, и в условиях, которые ты презираешь. Спешу тебя обрадовать: как прежде, больше не будет. Ты хотел порвать со мной, будет по-твоему, самостоятельная 売春婦. — едкий тихий хохот на пару с легкими унизительными хлопками по щеке становятся его последней каплей, наполняющей чашу омежьего небезграничного терпения. Проворные пальцы с крашенными черными ноготками впиваются в запястье настойчивой руки, отталкивая ее от отвернувшегося лица, в тенях которого промелькнула секундная неприязнь. Альфа не агрессирует по этому поводу, безмолвно одергивая перехваченную омежью кисть на себя, любовно всматриваясь в красивые узоры, оплетающие сжатые пальцы, продолжая улыбаться, противоестественно, по-своему опасно и самодовольно. — Мы теперь не вместе, как ты того и хотел, но… будь так любезен, выйди к гостям прежде, чем я сдеру с тебя шкуру из-за горя по нашему утраченному счастью. Не заставляй меня просить тебя дважды, будь умницей. Озвученная просьба таковой является только на словах: омега наблюдает за ним искоса, сквозь иллюзорно искажающее реальность отражение, одергивая ладонь до того, как чужие губы, к которым ее ненавязчиво потянули, коснулись бы ее тыльной стороны. В этом жесте не было бы ни единой даже самой малой доли чертовой галантности или обходительной любезности, потому что мужчина на это способен только с теми, с кем ему удобно быть таким, ради достижения преследуемых им целей. Чонгук не его добыча, коей он являлся поначалу, чтобы пудрить ему мозги так деликатно. Альфа роняет хмык выразительного довольства, но категоричность омеги оставляет без комментария, подаваясь назад, чтобы покинуть его, способного самостоятельно справиться со всем порученным, дабы присоединиться к нему чуть позже. Чонгук провожает его удаляющуюся спину тревожным вниманием, встречаясь с внутренним противоречием, что алеет и вспыхивает в мгновение, которое дано ему на бессознательное коллебание. Потому что уже в следующее — омега взлетает ввысь, гордо выпрямляясь, полностью уверенный в том, что молчать и униженно принимать чужую прихоть более не намерен. Мимолетное, но такое сильное желание показать силу восставшего духа слишком велико, чтобы затмить собой глубинный страх, теплящийся в груди, бесконечно ноющий и зачастую совсем неподдающийся контролю. Силуэт мужчины в размытом из-за накатывающего волнения отражении замирает, прекращая свой ход, реагируя на скрежет отставленного кресла. Чонгук размыкает губы, беззвучно хватая воздух ртом, надеясь сказать хоть что-то, даже самое жалкое оправдание своей резкой подорванности, но наружу выходит только отрывистый вздох. Все надуманные им слова застревают в горле, не спеша испускаться в понапрасну выпущенном глотке бунтарского порыва. — Даже не смей начинать это заново. — Чонгук запинается, впиваясь в затылок мужчины презрительным взглядом распахнутых в замешательстве глаз, пытаясь осознать, насколько предсказуемым он может казаться для альфы, в голове которого просчитано все наперед, даже их чертов разговор, играющий на одной и той же заунывной ноте, вдоволь потрепавшей нервы им обоим. Чонгук, не желая поддерживать остроту конфликта, сделал то, что умел лучше всего — сбежал, чтобы остыть головой и нравом, приняв единое и верное решение наедине с собой, тая совсем крошечную надежду на то, что останется по итогу услышанным и понятым. — Я ведь уже сказал тебе, что между нами все кончено. Тебе разве недостаточно моих слов, чтобы перестать вести себя, как последний мудак. — Чонгук срывается на грубость, встречаясь с обернутым взглядом, натягивая без конца сползающую с плеча накидку, чтобы скрыть следы ночных утех, о которых помнит смазано и нечетко, засчет до сих пор штормящего в голове наркотического беспамятства. Омега был бы рад, будь в этих туманных воспоминаниях кто-то другой, очередной незнакомец, под которого его подложат, или настолько же им ненавистный Намджун, на соблазнение которого уходят все его резервные силы. Но в многочисленных моментах только совершенное лицо с такими же выразительно суровыми чертами и проникновенными мрачными глазами, лишенными любви и сострадания. — Что именно ты подразумеваешь под этим? — участливость чужого говора настораживает. Мужчина оборачивается к нему лицом, забывая о том, что его, по всей видимости, ждали в кальянной иностранные гости, что он очень спешил возобновить прерванные переговоры о поставках контрабанды, что он не оставлял омеге шансов на иной исход, лишив права выбора. Мужчина смотрит вопрошающе, с неохотным любопытством, будто действительно стал бы в сложившейся ситуации слушать возражения омеги, которым он, если не владеет, то несомненно распоряжается. — То, что я продолжаю тебя искать, потому что беспокоюсь о том, где ты проводишь свои беспробудные ночи? Или то, что я посылаю за тобой Намджуна, потому что хочу обеспечить тебя безопасным местом, которого у тебя нет за пределами этого дома? Или, быть может, то, что даю тебе последний шанс реабилитироваться, которым ты вправе воспользоваться, если у тебя сохранилось критическое и здравое мышление в тех деструктивных условиях, которые ты предпочел вместо меня?.. — Я сказал… — отрывисто повышая голос, цедит Чонгук, почти сразу теряя весь свой запал, понимая, что даже сохраняющееся расстояние между ними не способно спасти его от падения в необъятную глубину губительных бездн. — …что между нами все кончено, и это само собой подразумевает, что я больше не желаю участвовать в твоих подпольных делах. — И кто это решает? — Чонгук тупит взгляд, не выдержав пристальности чужого внимания, незаметно вздрагивая от гнета повиснувшего в воздухе вопроса. Ответ он знает, но вслух сказать навряд решится, едва держась на ногах, цепляясь бессильными пальцами за край каменной столешницы. — Разве ты это решаешь? Разве тебе дана такая привилегия, капризная ты сука? — молча сглатывая подступившую к гландам обиду, омега наблюдает за собственными ногтями, впивающимися в гладкое покрытие стола, пытаясь унять благоговейную дрожь перед порывами чужого негодования. Альфа достаточно нестабилен, чтобы терпеть его пререкания, и это зачастую кончалось чем-то весьма плачевным для него. Что сдерживает его сейчас догадаться нетрудно: латать вещь перед ее аукционом мужчина не намерен. — Как я устал от тебя и твоей неумолимости… — в образовавшемся затишье разборчивый шепот вероятнее всего достиг слуха невозмутимого альфы. Чонгук, собравшись с остатками исчерпанных до минимума сил, решает идти напролом, не видя смысла искать иные пути: либо он выбирается отсюда прямо сейчас, либо его продолжают корыстно эксплуатировать в различных сделках между крупными торговцами, на что он никогда, будучи трезвым, не подписывался. — В таком виде даже не смей думать о том, чтобы высунуться из комнаты. — альфа ловит юношу за руку, однако, встречаясь с краткосрочным сопротивлением, отталкивает назад, заставляя встать перед собой, чтобы взглянуть в старательно избегающие зрительного контакта опущенные глаза. — Я хочу видеть жизнерадостную и соблазнительную блядь, услышал меня? — тяжелая ладонь, приземлившаяся на плечо, поднимается выше, надавливая на затылок, навязчиво потянув на себя. Мужчина обнимает наглядно брезгливо и неохотно, похлопывая по спине. Альфа, будучи предельно бдительным, предотвращает слабый порыв подозрительно податливого в его руках юноши, надеющегося покинуть загородную территорию прежде, чем его используют, как приманку. — Сегодня здесь много моих ребят, так что не пытайся увильнуть из-под моего носа. Ты под их присмотром, пока я не разберусь с французами. После этого катись на все четыре стороны. — Я не буду с ними спать. — горячим шепотом в чужое плечо: Чонгук зарывается носом в ткань, пахнущую так приятно и сладко для его одурманенного флюидами ума, позволяя себе мимолетную слабость. Мимо внимания мужчины его действия все равно не пройдут, а терять ему теперь больше нечего: они вроде бы уже не вместе, но омега все еще здесь, рядом, потому что необходим, если не как пассия, то как кусок сочного и привлекательного мяса, на которое купятся хищники покрупнее. — Я не буду, Тэхен… я не хочу… пожалуйста, дай мне уйти сейчас, Тэхен, прошу… — Действуем по старинке. Просто доверься мне. — это звучит так бессмысленно, незаманчиво и отталкивающе, словно очередное пустое обещание, что окажется красивой ложью, на которую Чонгук привык вестись. Не потому что он дурак и ничего не соображает, а потому что альтернатив других не имеет и выхода тоже. Дурман, которому сопротивляться сознательно невозможно, способен заставить его подчиняться на уровне инстинктов, ломая в щепки выстроенные им стены. — Выпей это перед тем, как решишь спуститься. — альфа вытягивает из-за пояса крошечную стеклянную ампулу, ненавязчиво просовывая ее в отчаянно цепляющуюся за его рубашку ладонь повиснувшего на нем юноши, что принимает сомнительную помощь, не глядя. — Я не буду ждать долго: двадцать минут максимум, и тебя выволокут вниз по моему приказу в том виде, в котором ты будешь готов предстать перед моими гостями. Чонгук засматривается на колышущийся тюль, ощущая холод, касающийся голых стоп, и слова мужчины слышит отчетливо, почти ясно, сторонясь поцелуя, не достигнувшего виска. Холод поднимается, крадется вверх по голым икрам и бедрам, просачиваясь под кожу, забираясь глубоко вовнутрь, заставляя оцепенеть от беспомощности, что пришла на смену спасительному теплу, которое исходило от источающего жар тела мужчины. Остается только приобнять себя за плечи, когда слуха достигает хлопок громоздкой двери, а над головой повисает грузное затишье. Чонгук не чувствует ничего, даже лихорадку, о которой он успел позабыть в присутствии своего палача. Туман в голове рассеивается: пустота сменяется внезапным осознанием собственной ничтожности, что активирует процесс губительного самоуничтожения и сопутствующую ему дисфункцию первобытного инстинкта самосохранения. Ноги ведут его сами, руки раздвигают невесомый струящийся под легкими порывами теплого ветра тюль, не выпуская из пальцев врученную альфой напоследок ампулу. Терраса второго этажа огромная, вмещающая зону отдыха и наполненный чистой лазурной водой открытый бассейн, но омега предпочитает не видеть этого всего, бездумно ступая к его краю, осторожно выглядывая из-за каменного ограждения, осматривая пустую территорию под своими окнами. Тэхен был далеко неглупым человеком, понимал его лучше кого бы то ни было, никогда не ошибаясь в своих догадках на его счет. Потому просто не мог не подстраховать свой зад, оставив нескольких своих ребят под балконом его комнаты, чтобы отслеживать его точное местонахождение. — Ляля, возвращайся в комнату и выполняй, что приказано. — долетающий до слуха смешок оттуда же, из-под балкона, заставляет отвлечься от созерцания бескрайнего небосвода, чтобы устремить уничижительное внимание на ехидно насмехающегося головореза, лицо которого кажется смутно знакомым, проявляясь в водовороте поверженной нейролептиком зрительной памяти. Рядом возникает выглянувший напарник, поднимая любопытный взгляд на омегу, что смиряет их с высоты своего балкона спесивым презрением, передергивая плечами, с которых сползла повиснувшая за спиной мятая шубка. — Поймаешь, если сброшусь? — ладонь с зажатой в ней ампулой опасно скользит по покрытию каменной балюстрады, но вызывающе окликающий альфу Чонгук не останавливается, учитывая все риски, закидывает на нее ногу, отсвечивая обворожительной улыбкой в ответ на возмущенные восклицания снизу, побуждающие прекратить с опасными забавами. Омега не знает, где эта грань в его биполярном поведении, но догадывается, что дело вовсе не в нем, дело в людях, которые его окружают. Намджуна он не боится и воспринимает, как предмет постоянных провокационных насмешек, потому что тот никоим образом не выражает в его присутствии свое превосходство, придерживаясь железобетонного принципа: оставаться со всеми дружелюбным, а с парнем своего друга это понятие выстраивает непробиваемую стену, которая готова держать оборону со стороны старшего альфы всю оставшуюся вечность. С головорезами из группировки своего уже бывшего полюбовника Чонгук еще более жесток, потому что владеет сомнительным, но заслуженным авторитетом в глазах их предводителя, имея полное право устраивать перед ними свои легкомысленные провокации. С Тэхеном… с Тэхеном он хотел бы никогда не пересечься. — Я ведь сброшусь, если ваш хозяин не соизволит сюда подняться. Сообщите ему, чтобы поспешил, у меня нет мотивации держаться, ради его появления. — под аккомпанемент ветра, треплющего мягкие белокурые локоны, настойчивый говор юноши разносится по всей округе заднего двора, простирающегося огромными и обширными угодьями вдаль. Инцидент рано или поздно, как фактически все, что происходит в пределах частных владений, дойдет и до Тэхена, которому на этом этапе проблемы с ним не нужны. Чонгуку, в любом случае, падение со второго этажа ничем страшным не грозит, однако эмоций останется уйма и задача будет выполнена на все двести. Чонгук настолько же упрям, когда дело касается вещей, которые он не любит. Тэхена он ненавидит, и дела его бесконечные, в которые омега оказался втянут, — тоже. Причин для того, чтобы продолжать сохранять баланс, тем самым не выпав с балкона, — очень мало, но он все же этого делать не спешит, ожидая развязки созданного им происшествия, сидя на краю каменного ограждения. — Ляля, ты ведь не хочешь лишних проблем? — громила договариваться с ним и не планирует, потому что уже торопливо набирает стоящий на быстром наборе номер, поднимая сверкающие раздражением глаза на омегу, что плечами дергает неоднозначно, теребя кожаный ремешок на свешенном с балкона бедре. Чонгук пропускает следующие за этим оскорбления мимо ушей, но сдвигает перевес на ногу, что на ощупь встала на узкий парапет с внешней стороны, грозясь сорваться в любой момент. — Не люблю ласкательные обращения, но лялей для тебя, так уж и быть, буду. — наблюдая за тем, как головорез сбрасывает короткий звонок, в который, он надеется, попала даже самая малая часть его вовремя брошенной фразы, Чонгук принимается стягивать с рук мятую шубку, чувствуя, как печет полуденное солнце, попадающее на усыпанную метками кожу лопаток. На улице гораздо жарче, чем внутри дома: его перестает бесконтрольно трясти от неусвоенной его нервной системой искусственной стимуляции. Озираясь назад, чтобы отыскать мельтешащим взглядом что-то, на что можно было бы отбросить ненужную вещь, бросает меховую накидку прямо так, на пол, избавляясь от излишне раздражающей кожу ворсистой тряпки. — Что ты творишь? — негодующее шипение настигает слуха до того, как омежьи пальцы, подхватившие край шелковой майки, дернули бы ее вверх, чтобы снять вслед за шубкой. Чужие руки одергивают его собственные, возвращая мятую ткань в исходное положение, скрывающее украшенные наколкой ребра. Чонгук только сдавленно хохочет на мгновенную скорость отозвавшегося на просьбу альфы, поддаваясь тесным и жарким объятиям, что надежно прижимают к крепкой груди, беспрепятственно снимая с края балюстрады. — Внутрь, живо! — грубый толчок в спину отправляет на несколько шагов вперед, навстречу открытой балконной двери, на которую Чонгук смотрит воровато и враждебно, не желая безропотно подчиняться, теперь когда он окончательно проснулся, проветрившись. — Я сказал, быстро. Тэхен подхватывает оставленную на полу накидку, небрежно дергая нешелохнувшегося омегу за локоть в направлении приоткрытой двери, затаскивая его вглубь просторной спальни. Чонгук провожает сожалеющим взглядом неряшливо отброшенную на банкетку красивую и несомненно дорогую вещицу, встречаясь с обозленными омутами примчавшегося на зов мужчины. Омежья выходка находит свою до безумия не справедливую расплату, когда альфа, сорвавшись, дает волю своему прежде разумно подавляемому неистовству, размашисто ударяя по столь им заботливо береженому лицу, с единого раза заземляя настрой омеги на дальнейшие пререкания. Чонгук из-за неожиданности, с которой прилетела довольно увесистая, учитывая чужую силу, пощечина, и из-за едва живого состояния, из которого, мгновение назад, казалось, ему удалось выкарабкаться окончательно, валится на пол, на отчасти смягчающий падение ворсистый ковер, безмолвно, повержено, с легким низкочастотным звоном в ушах. — Сука… — сокрушенно цедят со злобой и неприязнью, награждая еще одним пинком по открытым ребрам, с которых сползла струящаяся шелковая ткань. Размыкая губы в беззвучном ахе, Чонгук не издает ни единого звука, что мог бы потешить чужой восприимчивый к его систематическим страданиям слух, глубоко внутри зная, что взяла, в конечном итоге, именно его. Омега на полу, в недееспособном состоянии, но вина этому — несдержанность альфы, которую он проявляет едва ли сознательно. — Блядина, какого хера ты опять творишь? — Тэхен будто забывает совсем о том, что планировал вывести его к своим гостям, о том, что берег его внешний вид, хотя с самого начала своего появления смотрел, будто даже сквозь, грезя о том, как задушит собственными руками непутевого омегу, на уме которого бесконечная потребность избежать неминуемой участи. Альфа награждает лежащее тело еще тремя следующими друг за другом в порыве бесконтрольного гнева ударами, попадая носком начищенных до блеска туфель, сделанных из дорогостоящей кожи на заказ, по открытым участкам незащищенных ребер. Опрокинутому набок Чонгуку порой труднее всего понять именно то, как коварно мужчина сочетает в себе до отвращения принципиального, дотошного к чистоте аккуратиста и кровожадного, не обделенного жестокостью садиста, нередко прибегающего к крови даже тогда, когда ее можно попросту избежать. Быть может, потому что Тэхен неуравновешен, в чем Чонгук лично не сомневается, а возможно потому что тот не знаком с другими способами проявления своего превосходства, прибегая к рукоприкладству всегда, когда есть запальное настроение и неукротимое желание расплатиться с омегой за все его непростительные огрехи. — Ты на что надеешься, сука, взбираясь на край балкона? — если бы он ударил еще парочку раз, желательно по голове, Чонгук хотя бы на время потерял бы свой слух, чтобы не слышать его слов, выворачивающих наизнанку своей грубостью и жестокостью, которая задевает больнее, нежели наносимые им минутой ранее удары. Но Тэхен умнее этого, рассчитывая буквально все, даже количество своих ударов, которые припугнут, но оставят его в живых. Мужчина присаживается на корточки, закрывая обзор на все еще медленно колышущуюся на ветру тюль, за которой Чонгук наблюдает безотрывно, надеясь погрузиться в забытье, откуда его, зная Тэхена и его методы, быстро вытащат и пустят по кругу оставшихся внизу гостей, чтобы спасти бандитский авторитет альфы. — Думаешь, что свалившись со второго этажа, не попадешь на тусу к французам? Или ты доволен тем, что довел меня до рукоприкладства, и теперь я буду вынужден оставить тебя в покое? Чонгук только внутренне вопит, что так оно и есть, что он планировал либо полететь вниз, либо попасть под горячую руку несдержанного альфы, чтобы по умолчанию оказаться в резерве, выкинутым из игры, не обязанным спускаться ни к французам, ни к корейцам, ни к американцам, ни к кому-либо еще, кого Тэхен зачастил завлекать в свой дом для тайных переговоров, подыскав ему удобную работенку. Только мужчину его молчание и напускное безразличие на заданный вопрос не устраивает, что, само собой, толкает альфу на жестокое обращение, к которому Чонгук должен был уже привыкнуть. Однако так и не смог. — Нет, блядина, сейчас ты соскребешь себя с пола самостоятельно, как привык позиционироваться, и приведешь себя в надлежащий вид, чтобы выполнить свою часть условностей. Ты от этого не улизнешь, не сегодня и не со мной. — Тэхен сдергивает лопнувшую в шве кожаную подвязку, поддразнивающе качая ею перед чужим лицом, до безобразия красивым и отрешенным. — Побитый, покалеченный, поломанный, мне плевать, но сделать это ты обязан. Слышишь меня? — альфа, отчаявшись услышать что-либо в ответ, ограничивается проигнорированным уточнением, подталкивая к омеге откатившуюся от него ампулу, выроненную юношей при падении от его тяжелой руки. — Не передо мной, перед собой обязан. Чонгук встречает ее пристальным вниманием, вглядываясь в кислотно желтую таблетку, порционно закупоренную в крошечном стеклянном сосуде. Какая это по счету — определить трудно, но сама суть остается трудно оспоримым фактом: Тэхен периодически вручает ему ампулу с таблеткой, которая каждый такой раз меняет свою специфическую расцветку, но не разрушительные свойства. Эффект пустой головы активизируется практически сразу, когда ее мгновенное дурманящее действие вышибает остатки адекватности, оставляя на попечительство обостренных инстинктов. Она не вызывает зависимость, как наркотик, но действует в точности, как они, лишая здравого рассудка. В настолько аморфном состоянии Чонгук не способен разбирать ни лиц, ни имен, ни национальностей тех, под кого Тэхен его вполне умышленно подкладывает. — Я хотел быть с тобой милым, детка, правда… но твои действия говорят об обратном: ты не способен меня слушаться, если я демонстрирую тебе свое мягкосердечие. — мужчина, сбавив обороты, внезапно теплеет, с кроткой осторожностью зачесывая назад белокурые пряди, открывая лицо с любимыми червоточинами, в которых заметен проблеск янтарного слома. Им действительно подходят притягательные рубиновые оттенки, на которые он в свое время не скупился, когда обхаживал объект своих воздыханий. Чонгук был, есть и будет лучшим для него вариантом, если не в любви, то хотя бы в бизнесе. Альфа хорошо понимает и знает, на что омега способен в определенной кондиции в отношении окружающих его людей, чем юноша нередко злоупотребляет, выводя его на ревностные эмоции. Чонгук, будучи достаточно порочным, не обладает чертами холодной неприступности и совсем не умеет притворяться, что ему противно от того, что происходит с его жизнью. Его биография слишком красочна и неоднозначна, чтобы удобно закрывать глаза на определенные психологические отклонения омеги, которые Тэхен привык, полностью игнорируя, использовать в своих корыстных целях, потому что так проще всего. Чонгук временами ломается для демонстративного обозначения редко проявляющегося своенравия, однако по итогу отлично справляется с тем, что получается у него, пожалуй, лучше, чем у кого-либо еще из тех, о ком альфа мог знать. — Выкинешь что-то подобное еще раз, и я избавлюсь от тебя. — мелодично пропевая на ухо доселе не реагирующему на его слова омеге, Тэхен растягивает губы в широкой улыбке, в пору его действиям, цепко ухватившись за метнувшиеся к его лицу блеклые зрачки. Чонгук не из тех, кто верит его угрозам, но в эту он верит почему-то безукоризненно, сталкиваясь с вниманием обезумевшего от вседозволенности альфы, пальцы которого укрепили хватку в сплетенных шелковистых волосах. Чонгук давно стал осознавать свою ненужность и заменимость на месте, которое легко упустить. Его останавливали формально незавершенные отношения, которые побуждали самого Тэхена отправлять за ним вдогонку гончих верных псов. Если теперь этот вопрос решен по обоюдному согласию, значит и Чонгук ему больше будет не нужен. Он здесь из-за дела с французами, которое омега сорвал своим не оговоренным заранее уходом, что, если придерживаться определенной логики, легко поправимо. — После этого… ты отпустишь меня после этого? — шевелить онемевшей от удара челюстью оказывается возможно, если терпеть легкую ноющую боль сквозь стиснутые зубы. Тэхена его вопрос забавит, если судить по незамедлительно вырвавшемуся смешку, что вполне сойдет за ответ, с которым мужчина затягивает, покровительственно накрывая ладонью омежье подрагивающее плечо, царапая ногтем камни на тонкой лямке собравшейся у груди шелковой майки. — Трудно сказать… но, признаться честно, я планировал рассмотреть другие варианты, при которых ты заберешь свои слова обратно и приползешь ко мне, умоляя быть с тобой. — мужчина не прикладывает никаких усилий для того, чтобы продолжать уничтожать лазейки, за которые Чонгук хватается, изъявляя бессознательное желание выбраться из сотворенной им западни. Тэхен ему не позволит, потому что любит удобство. Чонгук для него удобен: хорош собой, хорош в работе, хорош в постели, а в остальном он ему и не нужен. А если все-таки понадобится, то и там непременно будет также хорош. Потому что в противном случае омега давно оказался бы среди своих коллег по цеху, а там, как известно, условия жизни гораздо более суровые. — Мы вернемся к этому вопросу позже, и я непременно услышу от тебя эти заветные слова, сейчас же просто приведи себя в надлежащий вид… Мужчина склоняет голову вбок, вопреки омежьей вялой попытке уйти от прикосновения, сочувственно оглаживая изгиб его открытой шеи, спеша подняться, чтобы оставить юношу, больше не беспокоясь о том, что его все же посмеют ослушаться. Чонгук не глуп, чтобы совершать одну и ту же ошибку дважды подряд, но достаточно забывчив, чтобы не помнить о их совершении. Тэхен разворачивается, чтобы уйти, но вспомнив о чем-то весьма важном, оборачивается обратно, заставляя смотреть на вновь повернутые к омеге лицом закругленные носки кожаных туфель, что, надменно сверкая новенькими набойками, не приложили достаточно усилий, дабы все же испачкаться в его крови. — Ах да… не забудь о таблетке. Выпей перед выходом и спускайся вниз, мы будем тебя ждать. — Тэхен мягко толкает омегу в бедро, чтобы убедиться в том, что тот жив, потому что затяжное молчание с его стороны и пустой взгляд, устремленный в даль, не утешают альфу, которому необходимо соблюсти успешность сегодняшних переговоров. Чонгук провожает быстро удаляющуюся к выходу фигуру немигающим вниманием, глядя ему вслед даже после того, как тот бесследно исчезает за оглушающе громко хлопнувшей дверью. В теории поднять себя с пола нетрудно, пока дело не доходит до практических действий. Омега выпрямляет неподъемный корпус, нащупывая ноющие точки, по которым пришлись случайные удары, едва ли способный определить тяжесть полученных травм. Скрыть их последствия в любом случае придется чем-то закрытым и не просвечивающимся, чтобы не отсвечивать перед заморскими гостями полученными синяками. В глаза бросается оставленная без внимания ампула, которую Чонгук подбирает, поднимая на уровень виденья непроницаемых глаз, чтобы безрезультатно всмотреться в таблетку, надеясь понять, что это за препарат, которым его пичкают, стоит заметить, строго дозированно. Он легок в употреблении, почти незаметен в побочках: помимо легкого недомогания после употребления, Чонгук не замечал никаких иных типичных для своего организма эффектов, которые эта неизвестная ему дрянь просто не оставляет после себя. На ней нет ни пометок, ни маркировок, которые он мог бы позже проверить, чтобы знать наверняка. Тэхен, судя по всему, предполагал, что он попытается узнать эту информацию, чтобы обезопасить себя в дальнейшем, потому занимался их расфасовкой лично. Таблетка выпадает из откупоренной ампулы в омежью ладонь: Чонгук не хочет ждать, готовя себя к неизбежному кошмару сознательно, потому предпочитает не думать, поднося зажатую в пальцах пилюлю к сомкнутым губам, цепенея от содрогающей его изнутри неправильности. Он позволяет этому случиться, чтобы избавить себя от чудовищного долга, который теперь будет окончательно погашен. Если это единственный путь к тому, чтобы сойти с этой дороги, которая изначально была избрана им по ошибке, то можно и стерпеть, и пережить, и не вспомнить, главное — не позволить себе упасть ниже. Таблетка растворяется на языке, имея приятное сладкое послевкусие, погружая не на глубину, которой он ни разу не достигал, а в пустоту, которая его обволакивает, отображаясь заторможенной блаженной улыбкой на охваченном искусственной умиротворенностью миловидном лице.