Это воспоминание о нас я сохраню в баночке с краской

      Их вечер проходит вполне обыденно.       Именно так и проводят время парочки: тёплый свет настольной лампы, разноцветная гирлянда на стене, с ноутбука негромко играет любимый плейлист Шото (раньше Изуку, конечно, мог ворчать про «попсу», но не теперь — знает, что спалился, мурлыкая песню «Порнофильмов» во время приготовления попкорна для прошлого киновечера).       Примостившись на подоконнике, Изуку широкими небрежными росчерками наносит на бумагу эскиз. Его модель — само воплощение комфорта: лежит, откинувшись на подушки, листает ленту в поиске «чего бы посмотреть»; и даже огромный старый свитер смотрится на нем словно дизайнерская шмотка — аж зависть берет; в растянутом вороте обнажена греховно привлекательная ключица, в которую Изуку хотел бы хищно вгрызться. Светлую половину гладких волос весело оттеняет гирлянда над головой, мелькающая то зелено-голубым, то красно-оранжевым. Есть в Шото что-то неземное и одновременно уютное, домашнее. Из него можно было бы сделать идола — если, конечно, идолы носят трусы с котятами.       Изуку беззвучно хихикает над собственной мыслью и наносит поверх наброска более четкие, но все еще небрежные линии тела. Быстро почесав ногу, он половчее перехватывает скетчбук и ерзает задом на узком подоконнике — не самое удобное место, но Изуку слишком увлечен, чтобы пересаживаться. Рисование Шото всегда вводит его в некий транс, граничащий с одержимостью: дело даже не столько во вдохновении, сколько в том, что каждый раз он так чётко видит перед собой конечную картинку, что карандаш едва успевает за его порывом, жадно стремящимся как можно скорее обличить образ на бумаге.       Ладно, звучит все-таки как вдохновение.       Изуку еще раз раздраженно почесывает отвлекающее бедро и переводит взгляд на Шото. Тот слегка поменял позу, но так даже лучше — теперь из-под слабо накинутого на ноги пледа торчат растянутые махровые носки в горошинку: минус сто к сексуальности на ком угодно, но только не на Шото. Облизнув губы, Изуку наспех намечает на рисунке выступающую косточку на правой лодыжке сразу над сползшей резинкой носка и осторожно стирает ставшую лишней разметку построения.       Шото плавно потирает живот. Свитер чуть задирается, обнажая впадинки по бокам живота, откуда берет начало уходящая вниз под белье V-линия его таза.       В футболке становится жарковато, но Изуку готов обвинить в этом раскалённую батарею под ним. Он еще раз облизывает пересохшие губы и яростно чешет ногу. Шото бросает на него быстрый взгляд поверх ноутбука, но ничего не говорит, возвращаясь к придирчивому выбору фильма.       Изуку снова смотрит на набросок и добавляет первые мелкие детали — надбровную дугу, линию носа, росчерк губ. Нога зверски свербит — аж пальцы нагреваются от того, как быстро Изуку шаркает ими по бедру. Ему не терпится перейти к полноценному лайну, но когда он снова переводит взгляд на Шото, тот смотрит на него, вопросительно приподняв брови.       — Выбрал, что посмотрим? — спрашивает Изуку, обрывая карандашную линию — челка Шото остается намеченной парой косых стришков.       Шото снимает ноутбук с колен и похлопывает ладонью по месту рядом с собой.       — Иди сюда.       Изуку хмурится, сбитый с толку.       — А фильм?       Шото приглашающе тянет к нему руку. На его лице появляется такое болезненное, молящее выражение, что Изуку сразу понимает: он сделал что-то не так.       — Пожалуйста, иди ко мне.       Взгляд Шото на секунду застывает на ноге Изуку, и тот быстро прослеживает за ним, замирая в окатившем его ледяном ужасе: на светлых шортах, под продолжающими бездумно почесывать пальцами, расползаются пятнышки крови.       Изуку тут же одергивает руки и замирает, подняв ладони вверх словно пойманный с поличным преступник.       — Я, я не хотел, они просто чесались, я не хотел!       — Изуку… — мягкий, ровный голос Шото успевает зацепить его ровно на пороге паники. Изуку быстро дышит, чувствуя каждый бешеный удар сердца в груди. — Просто ляг со мной. Я не злюсь. Я знаю, что ты не специально.       Изуку дрожащими руками откладывает скетчбук на подоконник и переползает на матрас, осторожно устраиваясь под боком Шото. Тот обхватывает его плечи рукой в огромном рукаве, словно крылом, и смотрит в лицо, терпеливо ожидая, пока Изуку перестанет воровато бегать глазами по комнате.       — Ты в порядке? — вполголоса уточняет Шото, и Изуку наконец находит в себе силы перестать бойкотировать его взгляд.       — В порядке. — Он не врёт.       Он думает, что не врет; его пальцы непроизвольно натягивают края шорт ниже на бедра, пряча заживающие порезы. От Шото это не укрывается, его брови заметно хмурятся. Все, о чем может думать Изуку, это только о том, как подводит его, снова и снова, опять и опять…       — Сейчас болят? — Шото кивает на бордовые пятна. Изуку качает головой.       — Нет. Я даже не чувствовал, что они кровят. Только зудят сильно.       — Может, стоит обработать?       Длинные пальцы тянутся к кромке штанины, но вопросительно замирают. Изуку напрягается, но больше по привычке — они давно прошли этот рубеж, Шото может касаться его, где захочет. Но все же эта трепетность, это негласное «я никогда не сделаю ничего, что будет тебе неприятно» греют Изуку сердце. Расслабляя себя беззвучным вдохом-выдохом, он легонько кивает, и Шото приподнимает его шорты, заглядывая под ткань.       — Я принесу перекись?       Изуку дергает подбородком в сторону низкой тумбочки.       — Тут, в ящике.       Он не хочет, чтобы Шото уходил или даже просто разжимал объятья, и тот словно знает это — он неловко тянется к ящику свободной рукой, извернув ее под явно дискомфортным углом, и, немного пошерудив, выуживает бутылек смазки.       — Не то, — комментирует он, но находку обратно не прячет, оставляя её у подушек. Изуку фыркает, предпочтя промолчать.       Со второй попытки Шото достает правильный пузырек и упаковку ватных дисков, пропитывает несколько перекисью и прикладывает к разодранным порезам. Кровь уже почти свернулась и без его вмешательства, но эта забота приятна — Изуку не сопротивляется ей. Такие бережные, нежные прикосновения… Сам бы он касался своих ран совсем не так.       Когда Шото заканчивает, его длинные пальцы возвращаются на бедро Изуку, принимаясь успокаивающе поглаживать кожу, избегая запекшейся кровавой корки. Но старых шрамов они не сторонятся, проводя вдоль них со всё такой же нежностью, упоением, даже пристрастием. Если еще недавно сердце Изуку колотилось в панике, то сейчас жар возбуждения впивается ему в грудь, постепенно сползая к животу и растекаясь по венам.       Он осторожно придвигает ногу, и рука Шото ныряет дальше под одежду, на чувствительную внутреннюю сторону бедра. Изуку шумно втягивает воздух и заглядывает в лицо своему парню, но тот сосредоточен на области под ладонью — кожа здесь чуть бледнее, и не до конца смывшиеся рисунки, оставленные зеленым фломастером, заметны отчетливее. Указательный палец прослеживает рандомную завитушку — Изуку пытался нарисовать гороховые «усики» (в свое оправдание он может сказать, что на глаза ему тогда попалась обложка их учебника по биологии). Изуку слегка ежится и закусывает губу: еще чуть выше, и рука Шото упрется в его нарастающий стояк. Но тот пока ничего не замечает — или делает вид, что не замечает, садюга, — а подняв наконец взгляд на лицо Изуку произносит:       — Я рад, что ты пробуешь рисовать на себе.       Его горячая ладонь полностью ложится на ногу, крепко и заземляюще. Изуку сосредотачивается на ее тепле, пытаясь не позволить стыду пустить корни в его разум. В словах Шото нет никакого двойного дна или скрытого смысла, он правда гордится тобой и вовсе не думает о том, что ты хотел порезать себя, но вместо лезвия взял фломастер.       Изуку еще не выиграл эту борьбу с самим собой, но он старается. Правда старается.       — Это реально помогает… — тихо признается он, скашивая взгляд на блекло-зеленые остатки собственных «художеств». — Я не сразу просек фишку, но потом как-то затянуло. Только надо купить другие фломастеры, те, что у меня есть, хреново смываются.       — А мне даже нравится. Выглядит, как эскиз татуировки.       Шото улыбается ему — самым уголком губ, — его глаза полны нежности и веселья. Изуку улыбается в ответ. Где-то в глубине его горла застревает нераспутанный клубок слов, но сейчас он не способен протолкнуть его наружу и связно сказать всё то, что Шото достоин услышать. Поэтому пока Изуку лишь целует его в уголок губ, туда, где собралась милая морщинка-полукруг, но, внезапно заметив на столе стаканчик с линерами и фломастерами, слегка приподнимается на локте, озаренный неожиданной идеей.       — Хочешь, я и тебе что-нибудь нарисую? Ну, на тебе.       Шото тоже приподнимается, пытаясь понять, на что так маниакально смотрит его парень.       — Хочешь порисовать на мне?       — Ага!       Изуку подскакивает к столу, принимаясь выгребать из закромов все свои художественные запасы, включая маркеры и акварель.       — По-моему, у меня где-то всё же были линеры на водной основе, они должны легко смываться, ну, по крайней мере, легче, чем те, что использовал я.       Шото с любопытством наблюдает за ним, склонив голову набок.       — Думаю, ничего страшного, даже если не сразу смоется. Мне нравится, как ты рисуешь.       Изуку посылает ему задорную ухмылку.       — А вдруг я тебе мартышку с огромными яйцами нарисую? Будешь несколько дней красоваться ею в раздевалке перед остальными?       Шото сразу криво дует губы.       — Рисуешь ты может и здорово, но я и забыл, каким придурком ты можешь иногда быть.       Изуку хохочет и, внезапно кое-что вспомнив, заползает под стол, принимаясь копаться в коробке с «отставными» принадлежностями, которыми он по той или иной причине перестал пользоваться, но выбросить рука не поднимается.       — Нашел! — победно восклицает он, выуживая на свет помятую коробочку с гуашью. Он выползает из-под стола, не забыв напоследок больно шандарахнуться макушкой, и демонстрирует свою добычу Шото.       — Гуашь хорошо ляжет на кожу и смывается тоже просто. — Он открывает коробочку и на пробу пытается откупорить одну из баночек, но крышка, кажется, присохла намертво. Попыхтев с полминуты под скептичным взглядом Шото, он наконец вскрывает баночку — желтая — и критично осматривает состояние краски. — Чуть подсохла, но рисовать можно. Ну, что скажешь?       Шото пожимает плечом.       — Если пообещаешь обойтись без глумления над моим телом, то я согласен.       Изуку делает вид, что раздумывает над таким предложением, и снова смеется над недовольным прищуром Шото.       — Ладно, уговорил, — с усмешкой великодушно уступает Изуку, выуживает из стаканчика «белку» и, подумав, хватает и сам стаканчик, шумно высыпая его содержимое на стол. — Я быстренько воды наберу и попробую чуть размягчить краски, а ты пока убери ноутбук и отодвинь одеяла, чтоб не мешались.       Он убегает в ванную, полный энтузиазма и предвкушения.

***

      Чуть больше получаса спустя левое бедро Шото превращается в живой холст: оранжево-красная рыба кои, крупный розоватый цветок лотоса; Изуку даже удается изобразить бледно-зеленые переливы воды, и все это с изначально скудным цветовым разнообразием — некоторые баночки, годами неиспользованные, превратились в саркофаги, навечно похоронив содержимое внутри — вскрыть их так и не удается. На его колене поверх уже заляпанных краской шорт балансирует импровизированная палитра из кусочка ламинированной обложки какой-то книженции, откопанной во всё том же «творческом беспорядке» из глубин стола.       Изуку, от усердности высунув кончик языка, как раз смешивает на ней черный с зеленым и синим для получения более глубокого оттенка: в условиях тусклого, то и дело сменяющегося освещения тяжеловато выверять цвет. Шото ласково отводит с его лба непослушные вихры. Он прекрасно справляется со своей импровизированной ролью, не жалуясь ни на долгое сидение в практически одной и той же позе, ни на ощущение ссыхающейся на коже краски или возюкающей по ней кисточки. Ему, кажется, даже нравится процесс — сам Изуку от него так вообще почти в восторге. Он, ещё рисуя на себе, понял, насколько увлекательно распускать узоры на гладком белом полотне тела, но под кистью сейчас — тело Шото, и от одного лишь этого нюанса Изуку чувствует, как по коже пробегает холодок; её слегка покалывает — от кончиков пальцев до корней волос на затылке.       Изуку выводит изумрудную полосу из глубин нарисованной воды и тянет её вверх по бедру. Шото откидывается назад на руки, предоставляя ему больше доступа, но кисть замирает, уперевшись в кромку вздернутого вверх края трусов и слегка пачкая принт с котятами — места на бедре больше нет. Изуку хмурится и немного отодвигается, критично осматривая свою работу.       — Давай теперь руку, — требует он.       — А на второй ноге не будешь делать? — спрашивает Шото, но послушно задирает левый рукав, поворачиваясь полубоком.       — Хочу сделать полноценный рисунок. Дерево у пруда или что-то в этом роде.       — М-м-м. — Шото, кажется, не совсем понимает его конечную задумку, но спорить не берётся.       Изуку придерживает его за запястье: рука в мягкой хватке покорно поворачивается, как ему удобно. Пальцы Шото иногда задевают локоть или предплечье Изуку и всегда используют этот момент, ласково, ненавязчиво растирая небольшие круги по коже или просто притрагиваясь к тонким гребням шрамов.       Вечер перестаёт казаться обычным. Из-за тусклой разноцветной подсветки крохотный мир, заключенный в стенах комнаты, чудится волшебной пещерой. Воздух густой и теплый, даже жаркий, но уютный, как пушистое одеяло. Магия момента окружает Изуку: она начинается в стеклянных лампочках гирлянды, мерцает разноцветными бликами на красно-белых волосах, гудит тихой песней из ноутбука, растекается насыщенным следом за кистью, искрит на кончиках изящных пальцев, электризует каждый нерв на коже, распространяется по венам и наталкивается в груди на знакомое, но неоформленное чувство счастья, покоя, безопасности.       Всё это похоже на… исцеление.       Кисточка ныряет в замутненную воду в стакане, дребезжа по его стенкам. Изуку стряхивает капли с ворса обратно и по привычке сует кисть между губ, высасывая лишнюю влагу (и да, каламбур от Шото про то, как Изуку «любит брать всякое в рот», не заставил себя ждать еще в самый первый раз — Изуку просто смирился с тем, что его парень тоже бывает придурком). Терпкий, чуть вяжущий, горьковатый привкус краски уже стал привычным, но все равно кажется довольно гадким — похоже на вкус банановой или апельсиновой кожуры. Изуку старается не морщиться, чтоб не словить очередную насмешку Шото, и обмакивает кончик в остатки розовой краски с «палитры».       На предплечье Шото распускаются цветки сакуры; нежная, мимолетная красота — они ему подходят. Шото ни в коем случае не хрупок, в нём живет сила человека, выстоявшего под гнетом большой боли и закалившегося в этой борьбе, но также он полон мягкости, сочувствия, любви. Внутренний мир Шото довольно прозрачен, если узнать его поближе, и все же это не значит, что в него можно бесцеремонно заглядывать без вреда для своего здоровья — толстые стены его личных границ непрошибаемы для случайных зевак. Но Изуку — часть этого мира, и в своей привилегии быстро постигает суть: душа Шото прекрасна, как и весь он снаружи, но по-настоящему расцветает эта красота только на краткие мгновения — в улыбках, в мягких взглядах, в пока еще редком смехе, — и только перед тем, кто готов терпеливо дождаться и остановиться посмотреть, как на ветру кружатся нежные лепестки затаённых в глубине сердца чувств.       Истинная красота Шото мимолетна, как цветение сакуры, но это ни в коем случае не плохо. Изуку живет этими удивительными мгновениями, зная, что они стоят того, чтобы их ждать.       Он смывает с кисти розовую краску и берется за коричневую. Ветки дерева раскидываются промеж цветков, протягиваются выше по руке, но кисточка вновь упирается в препятствие — в подвернутый рукав свитера.       — Надо было сразу его с тебя стащить, — ворчит Изуку и дуется будто тая личную обиду на потрёпанный свитер.       — Что мешает стащить сейчас? — хмурится Шото, и тут же сам понимает, вытягивая перед собой руку с еще не успевшей засохнуть краской. —Оу. М-да, точно. Размажется.       — Угу, — угрюмо буркает Изуку. — А хотя знаешь что? Черт с ним. Все равно ты же не будешь ходить размалеванным вечно.       — Но выглядит так красиво, — грустно спорит Шото, рассматривая свое предплечье. — Хотя ты явно увлекся японскими мотивами. — Он с подозрением щурится на Изуку. — С чего такой выбор?       — Да просто так, — пожимает плечами Изуку и дергает его за ворот, — Давай уже, сбрасывай свою шмотку, я хочу доделать рисунок.       — Не терпится меня раздеть — так и скажи, — игриво изгибает бровь Шото, стащив со спины свитер. Он осторожно стягивает рукав с разукрашенной руки и дергает головой — его чуть взлохматившиеся волосы тут же укладываются обратно в идеальный пробор. Изуку молча обижается на свои патлы — могли бы поучиться у мастера.       — Оставьте при себе свои похабные подозрения, мистер, они — плод лишь вашей личной испорченности! — наигранно оскорбляется он, а сам старательно делает вид, что вовсе не пялится на четко очерченные грудные мышцы и пресс своего парня, что просто профессиональным взглядом оценивает «пустой холст». А дернувшийся член всего лишь выказал свою заинтересованность в творческом процессе и ничего более — благо просторные пижамные шорты сей жест удачно скрыли.       Шото смешливо фыркает, но предпочитает не продолжать полемику — вновь откидывается назад на выпрямленные руки и чуть сильнее раздвигает ноги, позволяя Изуку присесть между ними.       Лепестки сакуры потеряли свой аккуратный вид, коричневая краска кое-где превратилась в грязные мазки, но в целом рисунок дерева выстоял — чего, правда, не скажешь про рисунок на бедре: краска уже облупилась, осыпалась, местами создавая широкие прорехи. Особенно досталось рыбке кои, возможно потому, что за нее Изуку взялся первой и не сразу «нащупал» нужную толщину и интенсивность линий. И всё же ему по-прежнему хочется доделать работу, объединив задуманное в цельную композицию; потерев слегка затекшую шею и размяв плечо, он усаживается поудобнее и вновь склоняется над телом Шото.       Ветви с плеча перетекают на грудь, цветы пышнеют, усеивая кожу сантиметр за сантиметром. Изуку входит обратно в раж и добавляет игру света и тени между веток, потоки ветра и подхваченные ими лепестки. Старательно намешав глубокий бордово-красный, он решает нарисовать еще одну кои — взамен первой и в качестве продолжения рисунка с бедра, — но ловит себя на мысли, что хочет использовать желтую краску, просто потому что ничего чисто желтого на его рисунке еще не было.       Кувшинка — водяная лилия с солнечно-желтой сердцевинкой, — занимает своё почетное место между ямкой пупка и тазовой косточкой Шото. Изуку даже немного ей завидует.       Он кладет кисть на колени, вытирает руку о полу футболки и осторожно сдвигает вниз резинку чужого белья — невинно, совсем чуть-чуть. Живот Шото дергается под его прикосновением, прохладный долгий выдох касается волос Изуку, чуть качнув концы кудрей на лбу. Изуку не смотрит в разноцветные глаза, но чувствует на себе их пристальный взгляд. Это горячо — думать о них и о том, как Шото ждет его ответного взгляда, готовый наброситься, словно кобра, как только Изуку подаст знак, что желает быть проглоченным заживо.       Эти ассоциации и повисшее в воздухе напряжение возбуждают, но Изуку растягивает момент, желая пощекотать нервы себе — и, разумеется, Шото. В такой атмосфере он чувствует себя голым и беззащитным — притом, что это не он сидит здесь в одних трусах. Это пускает по его телу мурашки, но он крепко сжимает кисть в руке, заставляя себя продолжить рисунок уверенной четкой линией. Белье Шото еще немного сползает вниз, уступая место широкому листу кувшинки и оголяя поросль уходящих вниз двухцветных волос. Изуку облизывает губы и как бы невзначай спрашивает:       — Снимешь их?       Шото хмыкает, явно не поверив в его безразличный тон — не с такой хриплостью в голосе нужно притворяться невинным, Изуку, ох, не с такой, — но играет по правилам и, приподняв бедра, стягивает трусы вниз, взмахом ноги отбрасывая их куда-то в угол комнаты.       Изуку тяжело сглатывает — а Шото занимает расслабленную позицию, пододвинувшись обратно к подушкам, даже руки закидывает за голову и — Изуку видит краем зрения, — провокационно вздергивает подбородок. Дразнит, засранец эдакий.       Но Изуку непокорно трясет головой, отгоняя лезущую в мысли пошлятину и сбрасывая с глаз волосы. Он тянется ополоснуть кисточку, чтобы макнуть в новый цвет краски, и старательно, ОЧЕНЬ старательно игнорирует дернувшуюся прямо перед его носом эрекцию парня.       Черт, он красив, всегда красив, но вот такой — голый, вызывающий, весь в линиях и узорах, перемазанный в растрескавшейся от его движений краске, он просто ошеломительно сексуален; у Изуку реально кружится голова.       Он упрямо подносит кисть к внутреннему сгибу бедра Шото, продолжая стебель цветка, нарочно касаясь кожи как можно невесомее, зная, насколько его парень чувствителен к щекотке. Тот покрывается мурашками, бесцветные волоски на коже приподнимаются, и уже самим Изуку овладевает легкая дрожь.       Тело второй рыбки красиво огибает кувшинку. Изуку почти закончил свою композицию — осталось лишь добавить плавники; кисть ведет по коже бордовую полосу, доходя до самого лобка, где та гармонично сливается с цветом жестких коротких волосков.       Изуку останавливается. Картина далека от совершенства, можно было бы добавить больше деталей, пустить идею дальше по незапятнанному телу, замарать эти соблазнительные ключицы, шею, спину — всё это заманчиво, но прямо сейчас Изуку хочет другого. Он смывает бордовый с кисти и подносит её к твердому члену Шото. Чужое дыхание замирает. Изуку опускает мокрую кисточку на пульсирующую плоть, ведет долгую линию вверх, щекотнув уздечку, и останавливается на щели в блестящей от смазки головке. Капелька воды скатывается вниз — Изуку едва сдерживает желание быстро наклониться, чтобы успеть подхватить её языком.       И в этот момент он неосторожно поднимает взгляд.       Глаза Шото смотрят на него с дикой смесью жадности и возбуждения. У Изуку перехватывает дыхание — в этом взгляде такой голод, такая мука, такая ошеломляющая похоть, что на несколько мгновений он в полном онемении замирает, не зная, что делать.       И нечто уродливое в нем поднимает своё лицо, как всегда бесцеремонно вторгаясь в разум. Боль, граничащая с отвращением к самому себе, вступает в борьбу с ненасытным желанием.       Изуку знает, что в нем живет нечто омерзительное, тошнотворное, гадкое, навсегда отравившее его кожу шрамами, но именно рядом с Шото в нем просыпается неудержимая мечта стать совершенно неуязвимым и больше не бояться этого яда саморазрушения. Эгоистично и жалко, но он бы хотел сделать Шото своим навечно, прижать его к груди и впиться в него зубами, ощущая, как его руки с нежностью ласкают волосы. Эта страстная борьба в нем настолько сильна, что он не может сделать ни единого движения, не может даже сбросить с себя, наконец, оцепенение.       И вдруг, глядя прямо в серо-бирюзовые глаза, наполненные пылкой, бушующей, пронзительной любовью, он понимает, что вот это и есть его судьба, что он весь — здесь и сейчас, а боль на самом деле где-то далеко, и он вполне может позволить себе все, что угодно, и вместе со всем этим потоком страстей его внезапно накрывает такая нежность, такой покой, такая радость и счастье, что одним усилием воли он разжимает руку и роняет кисть, разбивая стазис.       Шото моргает и резко подается к нему, вцепляясь в футболку на груди и бросаясь на его губы в грубом, нетерпеливом поцелуе. У него жесткий, жадный язык, способный, кажется, вмиг покорить себе весь разум Изуку. Его руки начинают лихорадочно дергать завязки на пижамных шортах, без труда справляясь с узлом.       Через несколько мгновений он уже рывком сдергивает с Изуку пижаму, впивается в его губы, в его пах, дергает его за зад, и Изуку изо всех сил стискивает его бедрами, в то время как Шото прижимает его к матрасу. Изуку глухо стонет, и сил у него хватает только на то, чтобы еле-еле стянуть с себя трусы, тяжело дыша и постанывая, — а Шото сгибается и обхватывает его член ртом, впиваясь в плоть жаждущими губами быстро и торопливо. Изуку чувствует, что вот-вот взорвётся, хотя и продержался-то смущающе мало, но сил сопротивляться нет, и через мгновение по его телу прокатывается волна наслаждения.       Его со стоном выгибает дугой, сжимает обратно в комок, и его голова в каком-то полуобморочном состоянии медленно откидывается назад. За несколько секунд напряжение в члене исчезает, и Шото отрывается от него. Вытирая губы, он смотрит на лежащего под ним Изуку, его глаза сияют, а на лице появляется торжествующее выражение. Он проводит языком по губам и делает плавное движение бедрами — Изуку чувствует, как между ягодиц проскальзывает чужой член. Ошеломленный, он пытается подняться на руках, чтобы поцеловать Шото, но его тело уже стало мягким и податливым, и все, что он делает — это силится вдохнуть воздух, старается наполнить им сжавшиеся в тугой комок лёгкие. Шото смотрит на него с нежной полуулыбкой, несколько долгих секунд просто любуясь. Изуку не выдерживает первым: хрипло, из последних сил он говорит: «Шото» и тянет к нему руки. И Шото наклоняется, позволяя обнять себя за плечи. Их губы встречаются, теплые, теперь неторопливые, и замирают в долгом поцелуе.       Когда Шото приподнимается, взгляд Изуку скользит вниз, замечая островки краски, отпечатавшиеся на его коже. Шото целует его в грудь рядом с неказистым розовым мазком, и Изуку хихикает. Его дыхание почти выровнялось, сладкая послеоргазменная нега немного отступила, и он выжидающе изгибает бровь.       — Ты планируешь продолжение? — дурашливо спрашивает он, запуская пальцы в красные пряди.       — Я не то чтоб даже начало планировал, — хмыкнув, отвечает Шото. Его горячий член упирается в бедро Изуку, и тот ерзает, желая подзадорить парня легким трением. Шото шумно вдыхает, зарывается лицом ему в шею, прижимается влажными губами и немного невнятно бормочет: — Я не хочу сделать тебе больно.       — Ты о чем? — не понимает Изуку.       Шото снова приподнимается и взглядом указывает на обнимающее его бедро с кровавыми отметинами.       — Говорил же, они не болят, — настойчиво повторяет Изуку, ладонью возвращая лицо Шото к себе. Тот жмется к его руке щекой, но взгляд, хоть и плывет немного от возбуждения, всё равно остается непоколебим.       — Ты будешь сверху.       — Чего?       Изуку даже не успевает ничего понять, как комната совершает кувырок, и он оказывается на Шото. В поисках равновесия Изуку садится на колени, и, отгоняя легкое головокружение, с возмущением пялится на своего наглого парня.       — Вот же ты лентяй! Мне, значит, за тебя всю работу делать?       Шото подтягивает под голову подушку и любовно оглядывает Изуку снизу вверх.       — Хочу смотреть на тебя.       Изуку закусывает губу, смущение вместе с новой волной возбуждения нагревают его кожу.       — Ты смотрел на меня весь вечер, — бурчит он.       — Нет, это ты смотрел на меня весь вечер, — выразительно поднимает брови Шото, и Изуку надувается. Ладно, уел. Пальцы Шото скользят по его ребрам, животу, сгибу бедра и наконец ложатся на слегка затвердевший член. Под властью устойчивых поглаживаний тот начинает снова наливаться кровью. Шото облизывает нижнюю губу и отдает новое распоряжение: — А теперь займи такое положение, в котором я не буду волноваться за твои раны, и дай мне в полной мере насладиться зрелищем.       — Пиздец ты наглый! — со смехом возмущается Изуку, раскрепощенный и раздобренный оргазмом. Ладно, если Шото хочет зрелища… Изуку его устроит.       Он упирается ступнями по бокам тела Шото, откидывается назад на руки и приподнимает таз, демонстрируя себя в полной мере. Реакция не заставляет ждать: рот и глаза его парня впечатленно распахиваются, его ладони ложатся на колени Изуку и разводят их ещё слегка, взгляд бесстыдно замирает на промежности, а язык быстро облизывает губы.       Изуку не считает себя соблазнительным, но сейчас чувствует себя именно таким; перенеся вес на одну руку, он легонько проводит кончиками пальцев по губам и слегка прикусывает — на горле Шото прослеживается судорожное движение кадыка. Пальцы Изуку не останавливаются, перетекают на шею, обводят сосок на груди и опускаются ниже, на корень эрекции, даря несколько медленных поглаживаний.       Рука Шото быстро обхватывает его сверху, навязывая чуть более быстрый темп, и Изуку стонет, закусывая губу.       — А ты пиздец горячий, — хрипло произносит Шото, ускоряя руку еще, но Изуку резко перехватывает ее, обрывая ласку.       — Всё для тебя, — чуть задыхаясь, пытается кокетничать он. Почему-то хочется смеяться. Счастье пузырится в нем, и он чувствует себя таким беззаботным, таким… легкомысленным — никаких границ, никакой скованности сейчас. Шото улыбается ему, в глазах блестит восторженность — в её свете Изуку чувствует себя всесильным.       Он возвращает пальцы в рот, небрежно облизывает и опускает руку ниже прежнего, влажно обводя напряженный обод мышц.       Рука Шото бросается куда-то в сторону, слепо нашаривая смазку — сам он неотрывно следит за предоставленным для него зрелищем. Изуку вводит в себя первый палец, пока неглубоко, а чуть привыкнув, добавляет и второй. И вдруг резко задыхается — чужой палец, прохладный от густого слоя смазки, щекотно касается промежности и без предупреждения входит внутрь, плотно прижимаясь к его внутренним стенкам. Свободная часть руки Шото обхватывает его кисть, заставляя тандем их пальцев прийти в движение — устойчивый, глубокий ритм вытягивает из Изуку стоны, которые он едва способен контролировать. Его бедра непроизвольно подмахивают в такт, сладкое напряжение начинает скапливаться в паху. Кончить во второй раз сейчас будет просто позором, поэтому с тихим хныком Изуку поднимает бедра выше, соскальзывая с пальцев, и чуть подается назад, опустившись настолько, чтобы почувствовать как кончик члена Шото дразнит его вход.       И он делает паузу, удерживая взгляд Шото и позволяя предвкушению расти. Шото выглядит так, словно второй раз за вечер готов сожрать его целиком — он крепко вцепляется в лодыжки Изуку, все мышцы его тела кажутся напряженными, натянутыми до предела; и ровно за секунду до неизбежной точки срыва Изуку опускается, позволяя головке члена свободно проскользнуть внутрь. Шото стонет, а Изуку упирается пятками в матрас и толкает себя снова вверх. Шото усиливает хватку на его ногах и стискивает зубы, его таз приподнимается следом за Изуку, не позволяя разорвать контакт. Изуку встречает его движение, замирает, и резко падает вниз, разом опускаясь на твердый член и впечатывая тело Шото обратно в матрас.       Они оба стонут, застывая в миге единения. Изуку чувствует, как его нутро резонирует от этого сладкого звука. Он больше не контролирует свои действия, и они прорываются сами собой: его бедра начинают двигаться, и он закрывает глаза от наслаждения, откидывая голову. Он хочет, чтобы это длилось бесконечно, и полностью отдается во власть ощущений, уже не в силах себя остановить. Он делает несколько резких движений тазом, чувствуя, как под ним каменеют мышцы чужого тела. Новые стоны прорезают воздух, и Изуку заставляет себя приоткрыть глаза, чтобы запечатлеть сквозь ресницы картину перед собой. Это та сторона Шото, которую больше никто никогда не знал: раскованная, безумная, отчаянная; Изуку упивается возможностью видеть, как его обычно идеальные волосы в полном беспорядке прилипли ко лбу и разметались по подушке, как его искусанные, налившиеся цветом и припухшие губы выпускают рваное дыхание, как засохшая краска тает от пота и жара их тел, и мутные разноцветные капли стекают по его бокам, вдоль ребер, пачкая простынь. И вот уже все естество Изуку сжимается в огненном давящем спазме, и он полностью сливается с этим желанием, которое все усиливается, с этим огнем, с этим животным началом в нем, которое так прекрасно и которое так трудно было направить куда-то еще — именно этот жар становится сутью его существа. Ему не хочется ничего, кроме одного — чтобы это продолжалось как можно дольше, и, когда наслаждение становится невыносимым, он кончает, вздрагивая от удовольствия. Шото резко поднимается, сталкивая их лбами и вцепляясь в кудри Изуку на затылке, вторая рука впивается в его бедро, заставляя продолжать двигаться.       Изуку уже весь мокрый, пот катится по его лбу, и кажется, что Шото тоже готов взорваться: его язык касается щеки Изуку, его губ, подбородка, влажно и несдержанно — и Изуку почему-то знает, что сейчас они снова сольются в единое целое, и из них исторгнется победный клич; он даже не понимает, что кричит, — просто чувствует, как Шото выскальзывает из него и входит вновь, весь, снова и снова, а потом вдруг заваливает на спину, падает на него всей тяжестью, и из груди Изуку вырывается еще один крик: он из последних сил сжимает Шото в своих руках, пытаясь удержать в себе. Шото резко впечатывается в него тазом, бормочет какие-то слова, длинно стонет, и Изуку понимает, что Шото кончает в него, и от этого еще сильнее начинает сжиматься.       — Я люблю тебя, — шепчет Шото у его уха. Его дыхание сбито, но он тратит его на то, чтобы продолжать шептать: — Люблю, люблю, люблю, люблю…       Вот теперь Шото окончательно расслабляется, и Изуку чувствует, как где-то в недрах его существа рождается тихий торжествующий рев. Он закрывает глаза и вслушивается в застывшую тишину, как в музыку, но тот момент, в котором он сейчас находится, все повторяет: «Люблю… люблю… люблю… люблю…».       «Наверное, — думает он, — я по-настоящему сошел с ума или умер и попал по ошибке в рай». Но он будет волноваться об этом потом. А сейчас его тело поднимается над землей и летит, дрейфуя среди мерцающих далеких планет.

***

      Он открывает глаза, встречая над собой оранжево-красный потолок. Тот быстро становится зелено-синим и снова красно-оранжевым. Зеленый и синий, оранжевый и красный, зеленый и синий…       Изуку поворачивает голову и не может сдержать смешка: Шото спит, как убитый, уткнувшись лицом в подушку и закинув на своего парня размалеванную руку. Изуку осторожно выскальзывает из-под неё и находит взглядом свои трусы. Он встает с матраса и ходит по комнате из угла в угол, собирая их разбросанные вещи. На улице идет снег.       Изуку открывает окно, высовывается, перегибается через подоконник и смотрит вниз, глубоко вдыхая свежий воздух. Снежинки облепляют его волосы. Далеко под ним, на тусклой улице едет автомобиль, из его окна доносится музыка — старая песня Френка Синатра. Изуку пробует клавиши невидимого рояля, ударяет по ним в такт песне и закрывает окно.       Он поворачивается к Шото. Тот уснул, даже не пытаясь прикрыть наготу, и Изуку хочет нарисовать его снова, прямо сейчас, вот таким расслабленным, открытым, обнаженным и все еще перепачканным гуашью. Он берет с подоконника скетчбук, поднимает кисть с пола, усаживается в кресло, по-турецки скрестив ноги, и тянется к акварели со стола.       Черная краска с кисти стекает на руку. Изуку заканчивает делать ею набросок, улыбается, сдувает каплю с ладони и рисует на бумаге свою любовь.       Когда он заканчивает и откладывает скетчбук на стол, оставляя рисунок досыхать, снег за окном прекращается. Изуку смотрит на идеальные бледные ягодицы Шото — аж в зубах свербит, как хочется что-нибудь с ними сделать, — и, не удержавшись, обмакивает кисточку в баночку зеленой гуаши, валявшуюся у его ног, и подползает к матрасу.       Подумав, он рисует Шото на попе маленькое сердечко — все равно тот не заметит. Не стерпев, он все же смачно прикусывает рядом, и ему в волосы вплетаются длинные пальцы.       — Пользуешься моей беззащитностью?       Изуку поднимает взгляд и встречается с краешком голубого, как океан, глаза. Он разжимает челюсть, чмокает порозовевший след и переползает через ноги Шото, повинуясь чуть потянувшей за волосы руке.       — Не смог удержаться — твоя задница всегда такая кусабельная, — с самодовольной улыбкой извещает он, устраиваясь на подушке поудобнее. Шото щелкает его по носу, и Изуку со смешком перехватывает чужие пальцы, переплетая со своими и укладывая комок их рук себе на живот.       Шото просто любуется его лицом: глаза светятся умиротворением, и даже кожа будто подсвечена изнутри. Прекрасный. Его свободная ладонь ложится на щёку Изуку, большой палец слабо касается уголка губ.       — Всё хорошо?       Изуку на секунду распахивает глаза, не ожидая такого вопроса, но, моргнув, поворачивается на бок, прижимает теплую ладонь к губам, целуя, и укладывает её обратно себе под щёку.       — Всё хорошо, — улыбается он.       И он не врёт.       Он знает это.