stay magic

      Сокджин чувствует, что его трясет. Его тело сотрясается от крупной, неконтролируемой дрожи, его магия мечется по всей комнате истеричной и ничего непонимающей энергией, явно реагируя на бурю внутри души Юнги и внутри Сокджина, который так же растерян, так же не имеет ответов, так же напуган, как и она. Что точно не улучшает ситуацию, и не способствует ее успокоению. Джин делает глубокий, резкий вдох, точнее, он пытается сделать это, но он не уверен, что у него получается, потому что он вообще не в том состоянии, чтобы контролировать свои действия. Не тогда, когда единственное о чем он может думать – это Юнги и его душа, которая сейчас настойчиво и как-то даже зло вибрирует в руках Сокджина. Ее свет будто бы то затухает, то вновь ослепляющее ярко загорается, становясь с каждой такой вспышкой все ярче и ярче. Это похоже на убыстрившееся сердцебиение, на сбившееся дыхание, на… интенсивное и ускорившееся свечение маяка, такое же равномерное и неумолимое, как приливы и отливы в темном море, которые он и должен освещать в полной тьме для всех сбившихся с пути и потерявшихся.       Сокджин не знает, что ему делать, но понимает, отчетливо понимает, что должен сделать хоть что-нибудь, что просто не может бездействовать. И эта мысль немного, но все же отрезвляет его, заставляет поднять голову, встряхнуться и проморгаться. Свет души Юнги такой яркий, что режет глаза, почти так же сильно, как пронзает и сердце Джина. Он сглатывает панику, что удавкой стягивает его горло и дрожью разливается по всему телу, перекладывает душу только в одну ладонь и взмахом освободившейся руки призывает свой телефон. Иконки и буквы на экране скачут, а пальцы Сокджина так сильно дрожат, что он то и дело промахивается мимо кнопок, но ему все же удается переключиться на список своих вызовов и нажать на последний набранный контакт.       Пока он прижимает трубку к уху и напряженно слушает отрывистые, раздражающе равнодушные гудки, он направляет свою магию к душе Юнги, надеясь успокоить ее хоть немного знакомым теплом, но это не работает. Это просто не работает.       Магия Джина растерянно обволакивает небольшой шарик, ласково и утешающе льнет к нему, как и всегда, но вопреки обыкновению душа Юнги никак не реагирует, будто бы даже не замечая ее потуг, и упрямо продолжает то затухать, то вновь разливаться ярким светом по всей комнате. И Сокджин очень сильно старается не впадать из-за этого в панику, потому что… как много он вообще знает о душах? Явно недостаточно, чтобы делать какие-то поспешные выводы и пытаться объяснить, почему она ведет себя сейчас таким образом. Так что он очень сильно старается не придумывать себе самых невероятных и неблагоприятных объяснений происходящему, не строить заранее пугающих предположений, но это так тяжело – не делать всего этого. Так тяжело, когда душа твоего любимого буквально надрывается у тебя в руках. Это так тяжело - не надрываться и не сходить с ума сейчас вместе с ней.       - Хен, привет! А мы с Чимин-и как раз собирались наведаться к тебе. Мы сейчас у того фургончика с токпокки, что рядом с твоим магазином. Мин-и сказал, что мы не можем прийти без гостинца, к тому же у тебя закончились наши любимые чипсы… - раздается веселый и беспечный голос Тэхена на том конце провода, и Сокджин сам не зная, почему, задыхается, стоит ему только услышать этот хорошо знакомый богатый переливами баритон.       Сокджин не знает, почему, ему не хватает воздуха. Почему именно сейчас, когда он слышит голос родного человека, он ощущает, что просто не может дышать. Если с Юнги действительно что-то случилось… как, как он скажет об этом всем остальным? Просто как? Сокджин не думает, что сможет сделать это, что сможет посмотреть им в глаза и выдержать всю ту боль, которая, без сомнений, отразится в них. Он и свою-то не имеет представления как выдержать, он просто сломается, разобьется в мелкое крошево, увидев, как эта новость разбивает их.       - Тэ… - это единственное, что ему удается выдавить из себя, после чего поспешно сглатывает и крепко сжимает в руке телефон, чтобы заставить себя начать дышать, потому что если он не будет этого делать... он точно ничем не сможет помочь Юнги.       И хоть он произносит всего один слог, этого оказывается более чем достаточно, чтобы Тэхен напрягся и сразу же понял, что произошло что-то плохое. Этого оказывается достаточно. Сокджин чувствует, как мгновенно меняется настроение младшего, по тому многозначительному и тяжкому молчанию, что на мгновение или два повисает между ними после этого его короткого выдоха. Видимо, Сокджин звучал как-то слишком сдавленно и сипло. Слишком опустошенно и жалобно, чтобы можно было каким-то образом не понять, в каком он сейчас состоянии. И, очевидно, Тэхен не стал бы неплохим провидцем, если бы не был по натуре очень проницательным и внимательным человеком. Ты никогда не сможешь заглянуть в будущее, если не способен верно оценивать настоящее.       - Хен… что случилось? Ты в порядке? – любой намек на веселье испаряется из голоса Тэхена, его тон переполняется беспокойством, но в то же время становится сосредоточенным и серьезным. Сокджин даже может ясно представить себе, как парень хмурится в это самое мгновение и решительно сжимает челюсти.       - Что-то не так, Тэхен-а? У Сокджина что-то произошло? – слышит Сокджин второй голос, судя по тому, что он звучит глуше, Чимин, мягкий тембр которого не в силах исказить ни одна телефонная связь, стоит сейчас чуть в отдалении от Тэхена. Он не кажется пока обеспокоенным, скорее пока просто настороженным. Скорее всего, выражение лица провидца и его резко поменявшиеся эмоции произвели на демона такой эффект.       Сокджин невольно зажмуривается, если с Юнги действительно произошло что-то ужасное… то… Чимину, возможно, будет лучше не видеть этого. Сокджин не знает, честно говоря, как правильно поступить, потому что он сам точно был бы вне себя, если бы его в аналогичной ситуации не поставили в известность относительно возможного состояния Юнги. Он точно был бы очень зол. Но это Сокджина всегда больше пугала неизвестность, чем вероятная боль, у Чимина может быть совершенно иная точка зрения на этот вопрос. Так что… может быть Чимину нужно знать… даже если это раскрошит его сердце и заставит рыдать и выть от боли. К тому же… Сокджин не имеет никакого представления, что именно происходит и, возможно, Чимин сможет хоть как-то прояснить происходящее? Он же все-таки демон. И может… на его магию душа Юнги хоть как-то отреагирует?       - Юнги… его душа… вы нужны мне, Тэхен-а, - произносит Сокджин, собираясь с духом и чуть крепче сжимая подрагивающую душу, и он не хочет звучать так отчаянно и испуганно, как звучит в этот самый момент, но… именно так он себя и чувствует. Отчаявшимся, растерянным и очень, очень напуганным.       Никогда прежде душа Юнги не вела себя так, и Джин не знает, что ему делать, и он… так сильно боится… потерять его. Он до ужаса боится потерять Юнги окончательно. Что… что он будет делать, если это действительно произойдет. Если именно это сейчас и происходит с Юнги в это самое мгновение? Как ему остановить это? Есть у него силы остановить это? Есть ли у него силы хоть как-то помочь Юнги? А если нет? Что если он беспомощен? Что если, как и годы назад, когда он беспомощно наблюдал за страданиями своего наставника, когда проводил бессонные ночи, просто глядя на то, как тот выгибается в агонии, он ничего не может сделать?       - Что-то с душой Юнги-хена? – переспрашивает провидец. Несмотря на то, что он явно старается скрыть волнение и контролировать высоту и темп речи, тревога все равно прорывается в его голос, заставляя его едва слышно подрагивать. – Хен, ты же у себя? Мы сейчас будем. Дай нам пару секунд, хен, - торопливо проговаривает он, прежде чем повесить трубку. За секунду до гудков Сокджин успевает услышать голос Чимина на заднем плане, какое-то отрывистое, съеденное оборвавшейся связью восклицание, в котором ему чудится тревога.       Сокджин медленно выдыхает и откладывает телефон в сторону. Он думает о том, чтобы написать Намджуну, который настолько умен, что, наверняка, должен понять, что за чертовщина творится с душой Юнги и с чего это она решила устроить в их доме светопреставление. Он думает о том, чтобы сообщить Хосоку, теплые объятия которого всегда возвращали ему надежду и веру в лучшее, всегда прогоняли сумрачные и тревожные мысли почти так же быстро и эффективно, как и демоническая магия Чимина. Он думает о том, что должен найти способ обратиться за советом к Аластору, единственному достаточно квалифицированному в области демонов магу из всех известных ему. Сокджин, на самом деле, много о чем успевает подумать за эти несколько мгновений, проведенных им в одиночестве и тишине, что нарушает лишь слабое, но упрямое жужжание души в его ладони, однако все равно не делает попыток что-либо предпринять. Он не пишет никаких сообщений, потому что понимает - сейчас, с такими трясущимися руками он просто не в состоянии сделать это. Он не пытается связаться с Аластором, потому что его мысли недостаточно сконструированы, чтобы уйти куда-то дальше размышлений о том, что ему, возможно, следует сделать это. Он даже не встает с колен, потому что все еще слишком сильно напуган и сбит с толку, чтобы быть в силах стоять прямо.       Единственное, что он предпринимает – это сжимает душу Юнги крепче и позволяет своей магии успокаивающим потоком обвиться вокруг небольшого шарика, настойчиво трепыхающегося в его руке. И что странно, он чувствует, что в этот раз это производит хоть какой-то видимый эффект. Пусть и не совсем тот, на который Сокджин рассчитывал. Душа не успокаивается и не перестает тревожно вибрировать, однако она не просто реагирует на магию Сокджина, а явно тянется к ней и словно… впитывает в себя, словно… поглощает ее. Чего никогда, ни разу за все эти месяцы не делала.       Сокджин впервые видит, чтобы к белоснежным снежинкам и хмурому, черному пеплу внутри нее присоединялись мелкие, похожие на едва видимую пыльцу золотые блестки его собственной магии. И Джин не знает, действительно не знает, как ему относиться к этим неожиданным изменениям, хороший это знак или же ему стоит только еще сильнее встревожиться из-за того, что душа Юнги сейчас заимствует его магию. Сокджин не знает, что это все значит, поэтому расширившимися глазами недоуменно смотрит на сферу в своих руках.       Зачем…? Почему она это делает? Почему она делает то, чего никогда прежде не делала и почему ведет себя так… пугающе? Пугающе, но в то же время… Сокджин не знает, как именно это объяснить, но… почему-то у него складывается такое ощущение, что сама душа… не напугана. Она кажется почти что… сосредоточенной, почти… нетерпеливой, но точно не напуганной, и на это Джин тоже не имеет представления как реагировать.       Сокджин только и успевает, что удивленно поморгать несколько раз, глядя на шарик в своей ладони, окутанный золотистом шлейфом его магии, прежде чем резко вздрогнуть, услышав быстрые, торопливые и громкие шаги в соседней комнате. Такие шаги, почти переходящие в бег, обычно раздаются только в том случае, когда кто-то очень и очень спешит, не заботясь о том, что может сказать хозяин дома, в котором принято снимать уличную обувь у порога. Этот звук обычно сигнализирует, что произошло что-то из ряда вон выходящее, что-то срочное и пугающее, требующее срочного вмешательства. Этот звук более чем отчетливо дает Сокджину понять, в каком именно настроении находятся его гости и как сильно он умудрился встревожить их своим звонком.       - Хен! – это голос Тэхена. Бархатистый, как и всегда, и только самую малость искореженный тревогой.       Сокджин невольно отдает должное его выдержке. Не знай Джин младшего уже десятки лет, он мог и вовсе не расслышать никаких изменений в его тоне. Но он слышит, и это невольно болезненно стягивает его легкие и тяжестью ложится на сердце. Ему нужно было хоть немного успокоиться и взять себя в руки, прежде чем браться за телефон. Ему не стоило так сильно заранее пугать Тэхена и Чимина. Как бы сильно он сам ни был напуган, ему не стоило этого делать.       Шаги быстро доходят до кабинета и останавливаются, как Сокджину кажется, где-то у дверного проема, он не оборачивается, чтобы проверить свою догадку и убедиться наверняка, где именно стоит сейчас Тэхен. Он не оборачивается, но более чем отчетливо слышит какой-то странный, прерывистый вздох, который, он уверен, непроизвольно вырывается из груди Чимина. Слишком мягкий и легкий звук для связок Тэхена. Сокджин может только догадываться, что именно они сейчас видят перед собой. Всю комнату, залитую ярким, белым светом, что источает и изливает из себя душа Юнги, и Сокджина, скрючившегося на коленях на полу и прижимающего этот светящийся, словно прожектор, шарик к своей груди. Наверняка, лицо Сокджина сейчас перекошено от страха, непонимания, паники и кучи других, очень разнородных и тяжелых эмоций, так что Джин, честно говоря, не завидует парням в это мгновение. Увидеть что-то подобное, да еще и после такого тревожного звонка – то еще удовольствие.       - Хен… - тихо выдыхает Тэхен, и именно этот звук заставляет Сокджина, наконец, отмереть и поспешно обернуться, потому что в нем есть что-то такое странное и надломленное, что Джин просто не может проигнорировать. Выработанный за годы активной практики и заботы о других рефлекс старшего не позволяет ему не отреагировать. Его тут же переполняет желание успокоить своего тонсэна и заверить его, что все будет хорошо, и не важно, верит ли сам Сокджин в это в данное мгновение и в состоянии ли вообще успокаивать кого-то другого.       Он видит застывшего в дверном проеме Тэхена, который широко раскрытыми глазами смотрит на него и душу Юнги в его руках. На мгновение на лице парня отражается искреннее непонимание и растерянность, но стоит только маленькой ручке Чимина провести по его плечу, как провидец вздрагивает и переглядывается с крайне серьезно нахмурившимся демоном, в глазах которого отчетливо сверкают серебряные искры, заставляющие его зрачки переливаться холодными и совсем потусторонними огнями. Сокджин понятия не имеет, что именно видит в глазах Чимина Тэхен, какими репликами они безмолвно обмениваются между собой, но они заставляют провидца закрыть глаза на секунду, медленно выдохнуть и немного успокоиться. Возможно, Чимин просто применяет на нем свою магию, но Сокджин не удивился бы, если бы узнал, что у этих двоих установилось что-то вроде телепатической связи. Когда дело касается этих двоих, нет ничего невозможного и слишком уж странного.       Когда Тэхен вновь оборачивается к нему и сосредотачивает на Сокджине все свое внимание, выражение растерянности и испуга пропадает с его лица, и их сменяют менее тягостные для Джина озабоченность и волнение. Волнение за него, за Сокджина.       - Хен, ты в порядке? Ты же… нигде не ранен? – быстро сокращая разделяющее их расстояние и опускаясь на колени рядом с ним, спрашивает Тэхен вкрадчивым, осторожным тоном, словно он разговаривает с маленьким, перепуганным ребенком, которого он боится напугать своим голосом еще сильнее. В его темных глазах отражаются беспокойные отблески света души Юнги, что каким-то образом делает его взгляд только еще более встревоженным и сочувствующим.       И поначалу Сокджин не понимает, что именно Тэхен имеет в виду, не понимает, как его вообще в это самое мгновение может заботить его состояние, когда очевидно, что с именно душой Юнги происходит что-то странное и непонятное и именно она и ее странное поведение должны были обеспокоить его. Он не понимает. До тех пор, пока не видит, как взор провидца спешно скользит по его ладоням и рукам, и не вспоминает, как именно отреагировал в то утро, когда узнал, что Юнги больше не существует в этом мире.       Точно. Тогда его магия навредила его собственным рукам и наверное… наверное, сейчас, в это самое мгновение Сокджин выглядит так же, как выглядел тогда, поэтому Тэхен и спрашивает сейчас про его состояние. Видимо… в то утро не только Сокджин обзавелся новыми шрамами на своем сердце.       Джин спешно облизывает губы и качает головой, пытаясь донести до Тэхена, что это сейчас совсем не важно, что на это может подождать и им стоит сосредоточиться на другом.       - Я не ранен, - почти что отмахивается он и порывисто продолжает: - Юнги… его душа… происходит что-то странное… что-то… не так, - Сокджин слышит, что тараторит, слышит, что его голос дрожит и ломается, поэтому замолкает и медленно выдыхает через нос, на мгновение закрывая глаза. Паника ничем ему не поможет и уж точно ничем не поможет Юнги. Он обязан взять себя в руки, он просто обязан это сделать.       - Хорошо, хен. Я вижу. Я понимаю. И мы обязательно выясним, что именно происходит, но для начала тебе нужно немного успокоиться, чтобы ты мог рассказать нам все, что может оказаться полезным, - намеренно ровным, явно искусственно спокойным тоном проговаривает Тэхен, глядя прямо Сокджину в глаза и мягко, но настойчиво сжимая его плечо. – Так мы сумеем помочь Юнги-хену гораздо быстрее, ты ведь и сам знаешь это.       И Сокджин, конечно же, знает. Он знает, и он старается. Поэтому делает еще несколько глубоких вдохов и выдохов, нервно закусывает губу и кивает головой. Выражение лица Тэхена остается непроницаемо спокойным, но вот глаза… они продолжают встревожено сверкать, отражая свет души Юнги и заодно выдавая с головой волнение парня.       Услышав мягкие и осторожные шаги, Сокджин поднимает взгляд и смотрит на Чимина, медленно переступающего порог комнаты. Демон останавливается в двух шагах от устроившихся на полу магов, он не смотрит на Джина, не смотрит на душу Юнги, а вместо этого неторопливо оглядывается по сторонам, чуть щурится, рассматривая резкие тени, что беспорядочно танцуют по стенам кабинета, отбрасываемые то затухающим, то вновь разгорающимся светом души. Сокджин прерывисто выдыхает весь воздух из своих легких и невольно замирает, когда видит это. Потому что Чимин, вопреки его ожиданиям, совсем не выглядит напуганным или встревоженным, каким, зная его характер и уровень привязанности к Юнги, вроде как должен быть. Чимин кажется… задумчивым и сосредоточенным. Он очень внимательно осматривается вокруг и будто бы прислушивается к чему-то, что может слышать только он один, и каким-то образом такая его реакция внушает Сокджину надежду и заставляет едва ли не подпрыгнуть на месте от нетерпения. Ведь… раз Чимин и не думает паниковать, возможно… возможно, пока нет явных причин делать это?       Чимин ведь демон, он может, если и не знать, то хотя бы предполагать, что именно происходит, верно же? Верно? Если бы у Чимина не было предположений, он бы сейчас точно был бы в таком же состоянии, что и они с Тэхеном. Но он даже не близок к нему, так что Джин спешно подбирается и обращается к демону настолько твердо, насколько только может:       - Чимин-а, ты… ты знаешь, что это все значит? Знаешь, почему душа Юнги так себя ведет? – спрашивает он и затаивает дыхание в ожидании ответа. Чимин едва заметно вздрагивает к поворачивается к нему лицом, будто только в это мгновение вспоминая о том, что не один в комнате. Глаза его почти полностью налились топленым серебром. – Это же не означает, что он… что он… - Сокджин чувствует, как его горло сжимает болезненный спазм, который мешает ему завершить это предложение, но Джин делает над собой усилие и продолжает: - что его действительно больше нет? Скажи мне, что это не так. Пожалуйста, Чимин-а, - и пусть в его голосе отчетливо звучит мольба, Сокджину все равно. Он, напряженно замерев, смотрит на демона, не обращая внимания на вздрагивающего после его слов Тэхена.       Чимин замедленно моргает, словно он задумался настолько сильно, что не сразу понимает смысла того, что говорит ему Сокджин, затем, спустя несколько секунд, он поджимает губы, а на лице его отражается какая-то болезненная неуверенность и уязвимость. Он бросает еще один короткий взгляд на освещенные светом души стены, и усаживается на корточки рядом с Джином и Тэхеном, которые оба смотрят на него выжидающе и с нескрываемой надеждой. Потому что Чимин кажется, единственное существо в этой комнате, которое не кажется растерянным и сбитым с толку.       - Ты действительно знаешь, Мин-и? – осторожно, будто опасаясь собственных слов, шепчет Тэхен, что заставляет демона посмотреть на него. Чимин нервно поджимает нижнюю губу и как-то неопределенно проводит рукой по своим светлым, кажущимся совсем белыми в свете души волосам, откидывая челку назад.       - У меня есть одно предположение, но я не уверен, насколько оно верно. Потому что прежде мне не доводилось видеть, как именно взаимодействуют наши душа и тело, - словно оправдываясь, поводит плечами Чимин, глядя Сокджину в глаза и явно адресуя эти слова по большей части именно ему.       Джин с трудом сглатывает, но все же кивает, давая понять, что понимает, что именно скрывается за этими словами. Чимин боится давать ложную надежду и им и самому себе, поэтому старается подбирать очень и очень абстрактные формулировки. Он не хочет говорить того, о чем потом может пожалеть. Но один тот факт, что у Чимина есть мысли, что происходящее способно внушить им хоть и призрачную, но все же надежду, уже заставляет сердце Сокджина забиться в груди перепуганной, но воспрянувшей духом птицей. Пусть Чимин и не уверен, но одно то, что, похоже, демон может видеть во всей этой ситуации что-то помимо тревожного и гнетущего знака, уже наполняет Сокджина надеждой, что явно приходит как раз к тому эффекту, которого Чимин так сильно хотел избежать.       Чимин, видимо, чувствует это, потому что на мгновение его зрачки расширяются, а затем он с сожалением вздыхает и качает головой, словно досадуя на самого себя. Однако он не тратит на мысленные самообвинения много времени, через несколько секунд он уже протягивает Сокджину свою маленькую ладонь, его пальцы, вопреки обыкновению, оказываются совершенно обнажены, на них ни одного, даже самого тонкого и неприметного колечка, что очень даже необычно для демоненка. Сокджин успевает удивиться этой странной детали какой-то очень отдаленной частью своего сознания, прежде чем полностью концентрируется на протянутой руке. Ничто в этот вечер, определенно, уже не будет нормальным. Сокджин по опыту знает, что если привычный ход событий неожиданно меняется и становится совсем непредсказуемым, уже ничего в этот день и в ближайшее время не будет как обычно. Все будет становиться только все страннее и страннее.       - Сокджин, можешь дать мне ненадолго душу Юнги-хена? Мне нужно кое-что проверить, - просит Чимин, однако по тому, как твердо поблескивают его глаза очевидно – это вовсе не просьба, и Сокджину нужно довериться сейчас Чимину. И, если так подумать… разве у Сокджина есть какой-то выбор? Он все равно не имеет ни малейшего представления, что происходит и что ему делать.       Поэтому он отрывисто кивает и осторожно вкладывает подрагивающую душу в мягкую ладошку демона. Сокджин поспешно сжимает опустевшую руку в кулак и прячет ее, прижимая к груди, чтобы было не так заметно, как сильно она дрожит, хотя он уверен, что оба парня это уже заметили. Судя по тому, как утешающе и сочувствующе растирает его плечо Тэхен, он точно заметил. А, может, провидец просто решил проявить свою заботу именно в этот момент, подумав, что сейчас она необходима Сокджину больше всего. Кто знает. С Тэхеном иногда сложно угадать по какой именно причине он делает те или иные действия. И иногда это не так уж и важно, на самом деле.       Сокджин чувствует, как напряженно и нетерпеливо трепещет его магия, разрядами тока пробегая по венам и искрами срываясь с кончиков его пальцев. Чувствует, как оглушено замирает его сердце и настороженно трещит расколотая на части душа, страшась и с нетерпением ожидая вердикта Чимина, каким бы он ни был. Сокджин чувствует все это, но не осознает в полной мере, потому что не отводит напряженного взора от сосредоточенно нахмурившегося демона, сжимающего отчаянно светящийся и взволнованно жужжащий шарик души, который не кажется очень уж довольным тем, что его так пристально и внимательно изучают, разглядывая со всех сторон. Многочисленные трещины и сколы на его поверхности недовольно подсвечиваются белым, напоминая глубокие линии, что остаются на льду после того, как по нему проезжаются острыми лезвиями коньков. Глаза демона полуприкрыты и свечение души, наполовину скрытое его собственными пальцами, отбрасывает причудливые тени на его щеки и нижнюю часть лица, что придает ему странное, непривычно серьезное и озабоченное выражение. Сокджин не уверен, что видел у демона такое прежде.       Несколько мучительно долгих минут Чимин не издает ни звука, и Сокджин с Тэхеном, боясь помешать его концентрации, также застывают на месте, сохраняя молчание. Но, наконец, Чимин отмирает, часто моргает, словно приходя в себя, его серебристые глаза медленно темнеют и наполняются слезами, что поначалу пугает Сокджина, заставляя его сердце в панике подскочить в груди, однако спустя мгновение губы демона растягивают в дрожащей и неровной улыбке, он ломко выдыхает и расслабляется всем телом, словно резко почувствовав облегчение. Джин не знает, что именно это означает, он опасается строить какие-либо предположения, прежде чем услышит все из уст Чимина, но он не может подавить сдавленного вздоха, что сам собой вырывается из него.       Тэхен поспешно придвигается поближе к демону, чтобы подставить ему свое плечо и заботливо приобнять за плечи, потому что Чимин выглядит сейчас так, словно вот-вот переломится пополам, словно вот-вот расплачется или рассмеется, и он сам не может точно сказать, какая из всех этих реакций наиболее вероятно возьмет вверх. Тэхен нервно облизывает губы, он обеспокоенно хмурится, но не спешит задавать демону какие-либо вопросы. Его прикосновение заставляет Чимина вздрогнуть, но он почти сразу же облегченно расслабляется, поняв, что это всего лишь Тэхен, его плечи опадают, а сам он вслепую протягивает руку и цепляется за рубашку провидца, комкает в кулачке темно-фиолетовую ткань с каким-то причудливым геометрическим узором. Только после этого действия Чимин решительно сводит брови вместе и поднимает на Сокджина поблескивающие от невыплаканных слез глаза. Сокджин судорожно сглатывает, сжимает руки в кулаки, но не отводит взгляда.       Что бы Чимин сейчас ни сказал ему, он сможет это принять. Он должен.       - Я не уверен на сто процентов, Сокджин, - предупреждает демон дрожащим голосом, который кажется ниже его обычного тона. Джин хмурится и сильнее стискивает руки, но продолжает слушать. Заставляет себя слушать. – Мои ощущения могут меня обманывать, но я почти уверен, что это не так. Демоны обычно хорошо чувствуют магию друг друга, и сейчас я чувствую, что магия Юнги-хена утекает из его души.       - Утекает? – недоуменно переспрашивает Сокджин, невольно вновь наполняясь беспокойством, которое ни на секунду и не покидало его, на самом деле, а просто затихало. – Это… что это значит? Почему? – резко встряхивая головой, пытаясь развеять из нее туман паники, настойчиво спрашивает он, сосредотачивая немного поплывший на мгновение взгляд на демоне.       - Душа и тело демона связаны особыми узами, - принимается поспешно объяснять Чимин, явно поняв, в какое именно волнение привели магов его предыдущие слова. – Я как-то уже говорил об этом. Мы не привязаны к своему физическому телу, потому что его для нас создает наша собственная магия. Магия, которая обитает в наших душах, - прикладывая ладонь к груди проникновенно, но торопясь, выпаливает демоненок. На лице его все отчетливее проступает улыбка, хотя глаза все больше и больше начинают блестеть от слез. – Сейчас магия Юнги-хена покидает его душу в довольно больших объемах, и единственное объяснение этому, которое приходит мне на ум – она уходит на создание тела для Юнги-хена. Иного варианта быть не может.       Чимин как-то торжественно замолкает после этих слов и выжидающе смотрит на Сокджина, явно надеясь добиться от него какой-то определенной реакции. Но Джин просто медленно хлопает глазами и прерывисто дышит, потому что эта информация отказывается как следует укладываться у него в голове. Быстро устав ждать, Чимин придвигается ближе к нему, порывисто хватает его сжатые в кулаки руки и стискивает их с своих ладошках. А затем Чимин улыбается. Улыбается так свободно и ярко, как обычно улыбается только тогда, когда Тэхен заставляет его забыть обо всем на свете, заставляет его почувствовать себя действительно счастливым. Это радостная и полная недоверчивого облегчения улыбка, которая что-то с треском ломает внутри Сокджина. В хорошем, но все равно очень болезненном смысле этого слова.       - Он возвращается, Сокджин. Юнги-хен возвращается к нам, - произносит Чимин проникновенным шепотом. Его улыбка дрожит на этих словах, а из глаз все-таки скатываются слезы, но Сокджин ни на мгновение не сомневается – так проявляется облегчение и искреннее счастье, что наваливается на демона, скорее всего, так же резко и оглушительно, как и на Сокджина в это самое мгновение.       Глядя в глаза Чимина, у Сокджина и мысли не возникает, что он может врать. Нет. Он знает, что Чимин, в самом деле, верит тому, что только что сказал. Он искренне верит, что Юнги действительно возвращается к ним. Верит, что все это представление, напугавшее Сокджина до глубины души – символизирует вовсе не смерть Юнги, а его возвращение. Чимин верит, что Юнги скоро будет здесь. Но Сокджину так тяжело, так страшно поверить в это. Даже если он уже верит, даже если все его существо отчаянно желает поверить в это и буквально переполняется этой верой, что заражает собой каждую клетку его тела со скоростью света, независимо от того, хочет он этого или нет.       Юнги скоро будет здесь.       И когда эта мысль пролетает в сознании Джина, что-то будто щелкает в его голове. Юнги возвращается. Его Юнги возвращается к нему, к своей семье. Он… возможно, скоро Сокджин сможет увидеть его, сможет обнять, сможет... быть с ним. Если он возвращается, значит, Юнги… жив. Он действительно… возвращается? Совсем скоро? Джин был уверен, что на это уйдут годы, может быть, даже десятки лет, он и не предполагал… что Юнги может вернуться гораздо раньше, чем все от него ожидали. Ему не стоило бы удивляться, это ведь Мин Юнги, но все же... Это слишком, слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Неужели они не ошибаются? Может ли Сокджин позволить себе поверить в это? Это же не сон какой-то? Не одно из тех сладостно-горьких сновидений, что мучают его на протяжении всех этих долгих, бесконечно долгих месяцев ожидания, заставляя просыпаться в слезах? Сокджин же может позволить себе… надеяться, верить, он ведь может…       Сокджин опускает голову и смотрит на собственные руки, поэтому не слышит восторженных восклицаний Тэхена, который тут же обрушивается с вопросами на Чимина. Он не слышит ничего вокруг, на самом деле, потому что у него в ушах стоит странный, подозрительный и очень противный звон. Он резко щипает себя за запястье, оттягивает и выворачивает кожу настолько сильно, что на ней определенно останется потом синяк. Это больно. Так же как и искры его ничего непонимающей, но взволнованной его эмоциями и реакцией магии, что, срываясь, обжигают пальцы Сокджина. Это больно, а значит, ему все это не снится. Во сне ведь нет боли, не физической во всяком случае.       - Это же… правда? Это же не какое-то недоразумение? – шепчет он слабым и изломанным голосом, в котором, однако, столько надежды, что это почти больно – слышать это со стороны.       Сокджин поднимает голову и выжидающе смотрит на Чимина, который замирает под его взглядом, но спустя мгновение уверенно с энтузиазмом кивает, щеки его блестят от слез, но лицо тут же становится серьезным, когда их с Джином взоры пересекаются.       - Клянусь собственной душой, магией и чувствами к Тэхену, что это правда, Сокджин. Ты и сам можешь почувствовать, как магия хена утекает в мир. И я хоть и не великий эксперт по части душ, но я знаю, что душа хена не стала бы расставаться со своей силой, если бы не пыталась помочь ему.       Джин с мгновение смотрит ему в глаза, он даже не знает точно зачем, потому что… он и без всяких клятв и заверений верит Чимину. Но то, как серьезно и уверенно демон произносит все это, сам его взор, переливающийся серебристыми огнями, и тот факт, что он клянется тем немногим, что действительно является для Чимина самым драгоценным – все это прошивает Сокджина насквозь, заставляя осознать, в полной мере осознать вес произнесенных в этой комнате слов. Значимость того заявления, что сделал Чимин. Его истинное значение. Прежде… прежде Сокджин не мог осознать все это. Не мог, потому что это звучало слишком невероятно.       Возможно, поэтому спустя мгновение он чувствует, как его начинает пробивать крупная дрожь, сила которой нарастает по мере того, как до него доходит осознание реальности всей этой ситуации. И Сокджин не знает, просто не знает, что с ним происходит в это самое мгновение, но его это не сильно-то и волнует, честно говоря. Даже его магию это не сильно волнует, судя по тому, как напряженно начинает жужжать электричество в лампочках над их головами и в венах Джина. Потому что ни сам Сокджин, ни его магия не в силах сейчас думать о чем-то ином, кроме как о Юнги и о его возвращении.       Джин резко втягивает в себя воздух, что почему-то звучит это как отрывистый всхлип и… его ломает. Он всегда старался сдерживаться, если чувствовал приближение подобных приступов, до тех пор, пока не останется один, потому что не хотел, чтобы кто-либо, особенно его тонсэны, видел его в таком разбитом, уязвимом и отчаянном состоянии, однако в эту самую секунду он просто не может совладать с собой и своими эмоциями. Даже если бы Сокджин был в достаточно осмысленном состоянии, чтобы понимать, что именно с ним происходит, он бы, скорее всего, все равно не смог бы себя остановить. Потому что это просто… слишком. Все это слишком для него, и он не настолько силен, чтобы достойно выдержать всю эту бурю эмоций, что обрушивается на него, словно огромная, смертоносная лавина, погребающая его под собой, ломающая его, кажется, не только в ментальном, но и в самом что ни на есть прямом смысле этого слова.       Он сгибается пополам и начинает рыдать, пытаясь хотя бы таким образом дать выход не только всему тому цунами чувств, что бушует в нем сейчас, но и высвободить заодно те, что он сдерживал в себе до сих пор, все эти долгие дни ожидания, постепенно складывающиеся в недели и месяцы. Потому что их оказывается слишком много, чтобы он мог справиться со всеми ними сейчас. И, когда он чувствует утешающие прикосновения Тэхена и Чимина, когда провидец молча и крепко обнимает его, а Чимин, всхлипывая, сжимает плечо, его жалкие и болезненные всхлипы, конечно же, становятся только громче и безудержнее, а слезы быстрее скатываются по его щекам. Теперь Сокджин не смог бы их остановить, даже если бы очень сильно постарался, теперь это просто физически невозможно сделать. Но он даже не думает прилагать какие-либо усилия, слишком ошеломленный сначала непонятным и тревожным поведением души Юнги, а затем и этим простым, но невероятным его объяснением.       Юнги возвращается. Юнги возвращается к ним.       Эта новость что-то ломает в и без того переломанной душе Сокджина, разбивает что-то в ней на мелкие, микроскопические, но невероятно острые кусочки, которые до крови впиваются в его сердце. И это больно. Так сильно больно. Однако уже спустя мгновение или два эта же новость собирает все эти осколки воедино и наполняет прежде полую и будто бы извечно глухо ноющую душу согревающим и очень утешающим теплом. Ласковым и таким мягким теплом, от которого согреваются даже слезы Сокджина.       Сокджин чувствует это, чувствует, как медленно, но неумолимо его душа оживает в груди, переполняясь до краев надеждой. И, после того, как вся тревога и паника выливаются из Сокджина вместе со слезами, он отчетливо ощущает тепло этой надежды в себе, и это больно. Действительно больно. За эти месяцы Джин привык к боли, но эта боль совершенно нового типа. Он привык к тоскливой и тянущей боли, и совсем отвык от боли, вызванной слишком сильным счастьем, от головокружения, порожденного ожиданиями и облегчением. Сокджин отвык чувствовать что-то подобное, он отвык от искренней, всеобъемлющей радости. Но сейчас, когда он вновь ощущает все это, он понимает, как сильно скучал. Скучал по этому теплу, скучал по этому волнению и трепету, что охватывали его всегда в присутствии Юнги.       Он так сильно скучал.

***

      Сокджин не знает, сколько именно проходит времени, но в какой-то момент он осознает, что выпал из реальности на достаточно долгий промежуток, чтобы это уже можно было посчитать ненормальным. Какая-то часть его сознания понимает, что это последствия шока, однако сам он чуть морщится, когда, вздрогнув всем телом, резко приходит в себя. Он спешно осматривается вокруг и обнаруживает, что находится уже почему-то не в кабинете, а сидит, тщательно завернутый в плед, словно младенец в пеленку, в собственной гостиной на диване. Он крепко сжимает в ладонях все еще подрагивающую душу, а его магия самовольно искрится и обвивается вокруг души Юнги, делясь с ней своей силой, подпитывая и поддерживая ее. И хоть Сокджин отлично понимает, что это, во-первых, не очень нормальное поведение для магии, а, во-вторых, обессиливает его, он не пресекает это самоуправство. Ведь, если то, что сказал Чимин правда… если душа Юнги сейчас расходует все свои внутренние ресурсы, создавая тело для своего хозяина, ей точно нужны любые силы и любая помощь, к тому же… Сокджин просто не знает, что еще может сделать для своего демона, помимо этого, поэтому спокойно позволяет своей магии и дальше утекать в маленькую сферу.       Увидев в гостиной, помимо Тэхена и Чимина, которые, как он помнит, все это время были с ним, Намджуна и мельтешащего рядом с ним Хосока, Сокджин не сильно удивляется. Он не может вспомнить конкретный момент, когда они пришли, но он помнит, как Тэхен шепотом совещался с Чимином о том, что им нужно рассказать новости остальным, пока мягко и сочувствующе поглаживал Сокджина по голове и чуть покачивал из стороны в сторону в своих объятиях. Кажется, он действительно много времени провел в таком заторможенном состоянии, раз оба его смертных друга уже успели добраться до его квартиры и, судя по задумчивому и сосредоточенному лицу Намджуна, который сидит в кресле напротив него, узнать, что именно произошло. Устало опущенные уголки губ Чимина, выглядящего так, словно его насильно усадили лицом к лицу с оккультистом, также ясно говорят о том, что он сейчас как раз посреди довольно дотошной пытки вопросами.       Сокджину даже не нужно прислушиваться и вникать в содержание дискуссии, чтобы понять, о чем именно Намджун так настойчиво расспрашивает демона. Очевидно, что новость о возможном возвращении Юнги всех их взволновала и обрадовала, но как раз именно по этой причине Намджуну необходимо точно убедиться, что они не обманываются. Ему необходимо быть уверенным на все сто процентов, что они не поспешили с выводами, потому что он знает, слишком хорошо понимает, какой это будет ужасный удар для всех них, если данное предположение лишь подарит им пустые надежды, но не воплотится в реальность. Намджун не хочет видеть боль своих друзей и явно боится, что Сокджин не выдержит разочарования в случае, если Чимин ошибся или поторопился с выводами, поэтому он так подробно и придирчиво расспрашивает демона сейчас. Джин читает сомнения и переживания друга в его нахмуренных бровях, его руках, крепко сжатых в замок и в том, как нервно подрагивает нижняя губа оккультиста.       Хосок, напряженно прислушивающийся к их разговору и внимательно наблюдающий за каждым микровыражением, мелькающим на лице демона, взволнованно расхаживает взад-вперед позади кресла Намджуна. Его руки, как всегда, когда он сильно взволнован, скрещены на груди, а пальцы впивается в собственные предплечья, но он совершенно этого не замечает, продолжая буравить Чимина испытывающим взглядом. Однако Хосок, особенно когда он настолько встревожен и взбудоражен, просто не способен скрывать свои настоящие чувства, поэтому Сокджин ясно видит, как искажается от переживаний все его лицо и что глаза его горят неподдельной надеждой и мольбой. Он очень сильно хочет верить Чимину и его предположению, потому что, как и все они, очень скучает по Юнги, однако профессиональное бытие охотником приучило его не переполняться надеждой раньше времени, не делать поспешных выводов и с осторожностью воспринимать любую новую информацию, какой бы радостной и обнадеживающей она ни была.       - Хен? Ты как? Ты же снова с нами? – раздается глубокий, бархатистый голос Тэхена, который почти что бесшумно подходит к дивану и осторожно касается плеча Джина, что заставляет старшего мага ощутимо вздрогнуть и поспешно поднять голову, чтобы посмотреть на провидца, появления которого не заметил. Тэхен не кажется особо удивленным его реакцией, напротив, он невозмутимо протягивает Сокджину розовую кружку, которую принес с собой из кухни. – Вот, это чай с тонизирующим зельем, хен. Тебе нужно немного восполнить силы, - усаживаясь рядом с ним, объясняет парень, пока Сокджин осторожно принимает кружку из его рук, предварительно устроив душу Юнги у себя на коленях, и благодарно кивает. Тэхен, однозначно, прав, Джин ощущает на себе всю правдивость его слов, когда едва ли не расплескивает содержимое кружки из-за слабости в руках. Кажется, он передал душе чуть больше магии, чем думал.       Слова Тэхена явно привлекают к ним с Сокджином внимание всех остальных, требовательный и вкрадчивый голос Намджуна тут же смолкает, так же, как и беспокойные шаги Хосока, который уже через мгновение оказывается у дивана и опускается на сидение по левую сторону от Сокджина, чтобы порывисто сжать его плечо. Сокджин уверен, если бы на его коленях сейчас не покоилась переливающаяся всеми оттенками белого душа Юнги, а в руках у него не было бы кружки с кислым на вкус чаем, Хосок втянул бы его в свои крепкие и теплые объятия. По крайней мере, он выглядит так, будто очень хочет это сделать и более чем уверен, что Сокджину они необходимы.       - Как ты себя чувствуешь, хен? Мы с Джун-и прибыли сразу же после того, как Тэ позвонил нам. Мы не стали пока звонить Чонгуку, потому что мы не уверены… - Хосок заминается на секунду, его выразительное лицо болезненно кривится, словно следующие слова застревают у него поперек горла. – Ты же понимаешь, хен, он будет разбит, если все окажется совсем не так, как мы предполагаем, - почти что оправдываясь, осторожно заканчивает он, отчего-то глаза его немного виновато поблескивают, когда он нерешительно смотрит на Сокджина.       У Джина уходит минута на то, чтобы понять, чем именно вызвана такая реакция. Ох, видимо, Хосок переживает из-за того, что, сомневаясь в предположении Чимина, что вполне разумно, надо признать, расстроит Сокджина или даже разозлит. Хосок, наверняка, отлично понимает, как сильно Джин хочет верить в то, что Чимин не ошибается. Сильнее, чем все собравшиеся в этой комнате вместе взятые. Однако, Сокджин не расстраивается и не злится, его сердце разве что на пару мгновений протестующе сжимается, но разумная часть его сознание понимает, что Хосок прав. Возможно, им не стоит тревожить Чонгука, пока они не удостоверятся на все сто процентов. Чонгук, без сомнений, сильный и упрямый парень, не будь это так, он просто не смог бы переживать каждую свою трансформацию, учитывая, насколько это неприятный, болезненный и травмирующий процесс, но он также очень сильно привязан к Юнги. Сокджин не хочет видеть его боль. Он не думает, что сможет справиться с ней. Со своей болью он уже сумел срастись, но вот чужая всегда пробирает его до глубины души. И к тому же, все они всегда испытывали особую слабость по отношению к их макнэ.       Так что Сокджин отрывисто кивает, соглашаясь с Хосоком, и делает приличный глоток из кружки, кривясь от кислоты в процессе. Тэхен немного переборщил с дозировкой зелья. Однако, Сокджин молча продолжает пить, потому что это не так уж и важно на самом деле. Это все равно не опасно для его здоровья, просто его чай теперь на вкус такой, словно в него добавили целую ложку лимонной кислоты - не особо приятно, но пить можно, если привыкнуть к тому, что зубы то и дело сводит.       - Все в порядке, Хоба. Спасибо… спасибо, что пришли так быстро, - медленно выдыхает Сокджин, стараясь растянуть губы во что-то похожее на ободряющую улыбку. Его голос отчего-то хрипит, хотя маг более чем уверен, что молчал последние… сколько? Полчаса? Час? Он пытается найти глазами часы, но быстро бросает это дело, решив, что это тоже не особо важно. – Тэхен с Чимином уже все вам рассказали? – спрашивает он, обращаясь к Хосоку и Намджуну, хотя в этом вопросе и нет никакого смысла.       Охотник и оккультист переглядываются, а затем почти что синхронно кивают, в то время как Чимин драматично закатывает глаза и стонет, откидываясь на спинку явно наколдованного им самим темно-зеленого кресла, что стоит напротив кресла Намджуна. Сокджин точно знает, что прежде этого элемента мебели в его доме не было. Выглядит как какое-то очень старинное кресло с высокой, массивной спинкой прямиком из гостиной в викторианском стиле, максимально не вписывающееся в окружающую обстановку.       - Мне приходится рассказывать им все уже в пятый раз, - качает головой Чимин, недовольно и капризно надувая губы и с откровенным негодованием глядя на Намджуна, который заметно тушуется под его взглядом и неловко поводит плечами.       - Дело не в том, что я не доверяю тебе или твоим суждениям, Чимин, - поспешно машет руками в воздухе оккультист, немного виновато морщась. – Просто… ты же понимаешь, что нам нужно знать наверняка, что Юнги-хен… - он замолкает на секунду, но поспешно сглатывает и продолжает, прикладывая явные усилия, чтобы договорить: - …действительно скоро вернется к нам. Что, если это не так? Что, если хену на самом деле нужна помощь, а мы теряем время, ничего не предпринимая?       Намджун сжимает руки в кулаки и напряженно закусывает нижнюю, все еще испуганно дрожащую губу, в глазах его плещется неподдельное волнение, и, кажется, это единственный раз на памяти Сокджина, когда он видит друга настолько напуганным и встревоженным. Намджун в действительности редко теряет самообладание. Скорее всего, сейчас он так реагирует потому, что у них слишком мало данных, чтобы делать однозначные выводы. Душа Юнги в его руке возмущенно вибрирует, когда Джин неосознанно стискивает ее сильнее необходимого.       После этих слов в комнате на очень долгое мгновение повисает довольно тягостное молчание, которое, кажется, все они боятся нарушить. Потому что предполагается, что в таком случае этот смельчак должен найти правильную фразу, которая утешила бы их всех и развеяла сумрачные и ядом выжигающие изнутри сомнения и страх, что разгораются в каждом из них. Но проблема в том, что ни у кого из них нет железобетонных доказательств, таких доказательств, что точно убедили и успокоили бы Намджуна и всех остальных заодно. Даже у Чимина их нет, ведь он сам признавался, что на своем веку был знаком лишь с одним демоном, которому удалось вернуться после своей гибели – и это был Юнги. Однако Чимин не был непосредственным свидетелем того, как именно происходило его возрождение, так что его объяснение поведения души – действительно лишь предположение. Предположение, построенное лишь на основе его не то чтобы очень уж обширных знаний о демонических душах и, очевидно, его на собственном желании верить в возвращении Юнги, влияние которого нельзя так уж смело отметать в сторону.       Сокджин медленно выдыхает и делает еще один большой глоток кислого чая. Тонизирующее зелье, конечно же, не восполняет потерянную им магию, которая по каплям вытекает из него, переливаясь в душу Юнги и добавляя в нее блеклые золотистые искры, что принимаются виться в том же медленном и неторопливом танце, что и родные снежинки и пепел ее собственной магии. Оно не восстанавливает нехватку дара в организме Джина, которую он все отчетливее начинает ощущать, однако зелье позволяет ему не чувствовать физической слабости, что обычно сопровождает процесс передачи магии. Сокджин невольно задается вопросом, помогает ли это Юнги? Его магия помогает Юнги? И значит ли это что-то? То, что сегодня душа Юнги впервые за все время их знакомства позволяет себе заимствовать его магию, впервые за все те месяцы, что провела в тесном контакте с ним. Значит ли это что-либо?       - На самом деле… есть один способ узнать наверняка, - задумчиво проговаривает Чимин, хмурясь и медленно покачивая головой, он выглядит так, будто и сам не совсем уверен в том, что собирается предложить.       Все в комнате предсказуемо обращают все свое внимание на демона. Намджун поднимает голову и смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых плещется некоторое недоверие и в то же время надежда. Хватка Хосока на плече Сокджина становится крепче, а Тэхен заинтересованно пододвигается ближе к журнальному столику, оказываясь на самом краешке сидения. Джин и сам поспешно облизывает как-то мгновенно пересохшие губы и стискивает ручку кружки, его руки начинают заметно подрагивать. Сокджин поспешно наклоняется и ставит кружку на ближайшую поверхность, он не хочет рисковать и оказаться облитым в ближайшие несколько секунд. Он быстро моргает, пытаясь уложить в голове слова, которые только что услышал, и не отвлекаться слишком сильно на беспокойный стук взбунтовавшегося в его грудной клетке сердца.       - Ты… ты уверен, Чимин-а? – находит Джин в себе силы спросить, его голос заметно дрожит, но он это игнорирует, потому что это тоже сейчас неважно. Многое сейчас совершенно не имеет значение. – Есть способ проверить, действительно ли Юнги возвращается к нам?       - Нууу… не скажу, что это очень уж надежный способ. На самом деле, я просто предполагаю, что это может дать нам более четкое представление, о том, куда именно уходит магия Юнги-хена и уходит ли она вообще, - торопливо проговаривает Чимин, закусывая губу и принимаясь нервно натягивать на костяшки рукава своего объемного свитера, что очень даже красноречиво выдает его волнение и неуверенность. – Мы обсуждали с Хару-нимом в последнюю нашу встречу то, какими способами мы, демоны, попадаем в ваш мир, - принимается он объяснять, его щеки чуть розовеют из-за всего того пристального и интенсивного внимания, что направляется на него. Наверное, это нелегко – говорить, когда в тебя впиваются четыре пары глаз. – Они с Аластором-нимом ведь как раз изучают материю, через которую нам приходится прорываться при самостоятельном переходе из одного мира в другой. И, нет, глубокоуважаемый Ким Намджун-ши, мы сейчас не будем заниматься подробным разбором этого вопроса, каким бы интересным он вам ни казался, - предупреждающе вытягивает руку Чимин в сторону оккультиста, явно реагируя на его эмоции и мгновенно вспыхнувший в глазах интерес. Намджун почти что возмущенно надувается.       - Я даже ничего не сказал, - бурчит он, качая головой, на что Чимин со скепсисом поднимает бровь, что заставляет парня поспешно отвести взгляд в сторону. – Ладно-ладно, я просто не знал, что есть какая-то материя… Но, конечно, сейчас совсем не время, ты прав, - признавая поражение, произносит он, выглядя при этом так, как обычно выглядит ребенок, которому не купили дорогую и очень нужную ему игрушку. Он старается казаться зрелым и понимающим, но все равно на самом деле думает, что с ним обошлись несправедливо.       - Так вот, - продолжает Чимин, принимая непринужденный вид, словно и вовсе не отвлекался. – Это один способ, проникновения в ваш мир, который не особо популярен, в силу своей небезопасности. Поэтому среди демонов больше распространен второй способ – вызов мага. И в первую очередь это связано с его быстротой и тем, что в его процессе сам демон не тратит ни капли собственных сил. Волшебники используют свою магию, чтобы насильно протащить нас через пространство и границы между мирами, именно для этого во время призыва они вливают в пентаграмму свою энергию, насколько вы все прекрасно знаете, - обстоятельно объясняет Чимин, но затем чуть хмурится и будто бы задумывается на мгновение. – По крайней мере, это то, как я сам понимаю весь этот процесс, - он чуть вопросительно поглядывает на Намджуна, который рассеяно кивает, подтверждая, что он прав.       - Это… звучит не особо демократично. Ну, то, что призыв осуществляется именно таким образом, - хмурясь, отмечает Хосок, на что Сокджин медленно выдыхает. На самом деле, это поистине удивительный прогресс – до знакомства с Юнги Хосока не особо волновали права и переживания демонов и то, насколько гуманны способы их призыва в этот мир. Хосок действительно кардинально изменил свое отношение к демонам.       - В традиционных отношениях между магами и демонами нет места демократии, - проговаривает Сокджин, он склоняет голову набок и заканчивает свою мысль, чуть подумав: – Поэтому я и предпочитаю во всех отношениях нетрадиционные отношения.       - Ох, поверь, Сокджин, все здесь присутствующие более чем в курсе этой твоей особенности, - небрежно взмахивает рукой в воздухе Чимин, пока Тэхен громко усмехается в ответ на шутку старшего.       - Но при чем здесь Юнги-хен и поведение его души? – настойчиво возвращает разговор в прежнее русло Намджун, заставляя Чимина сосредоточиться.       - Иногда случается такое, что призываемый волшебником демон находится с ним в одном мире и ему нет необходимости преодолевать грань между измерениями, - продолжает Чимин, после этих слов выдерживая театральную паузу. – Однако… волшебник все равно вливает свою магию в пентаграмму и она, конечно же, не возвращается к нему обратно.       - Разве в таком случае она не поглощается непосредственно самим вызываемым демоном? – с нескрываемым интересом спрашивает Намджун, придвигаясь ближе на своем кресле к демону. Чимин одобрительно улыбается ему, словно учитель, услышавший ответ отличника. – Погоди, - тут же произносит Намджун, вытягивая руку, глаза его широко открываются в понимании. - Чимин, ты что… предлагаешь нам призвать Юнги-хена? Но что… что это нам даст… разве что… - парень задумывается на мгновение, обрывая себя на полуслове, но Сокджину и не нужно слышать продолжение, он уже примерно понял, в чем заключается задумка Чимина. Он до боли закусывает губу и обеими руками обхватывает трепещущую и переливающуюся светом душу Юнги.       - Ты хочешь передать Юнги энергию через ритуал призыва, - проговаривает он, пристально глядя на демона, который серьезно кивает в ответ.       - Юнги-хену необходима магия для создания тела, и, я более чем уверен, что он и сам справится с этим, но мы можем ускорить процесс, добавив ему немного сил через ритуал. К тому же… если с хеном действительно случилось что-то… непоправимое… - Чимин часто моргает, смаргивая серебристые искры, что мелькают в его глазах после этих слов, однако заминка выходит на удивление короткая, и он быстро берет себя в руки, - …магия, влитая в ритуал никуда не уйдет, она просто останется в самой пентаграмме. Таким образом, мы сможем убедиться наверняка, жив Юнги-хен или больше нет, - Чимин кивает собственным слова и откидывается на спинку кресла, жестом руки предоставляя остальным возможность высказаться по этому поводу.       - Вау, Чимин-и, это замечательная идея! – восторженно произносит Тэхен, одобрительно кивая и широко улыбаясь демону. – Мы уже делали такое много раз, и это не будет стоить нам ничего, кроме магии, - оглядывая по очереди друзей, добавляет он.       - Это, в самом деле, может сработать, хен? – спрашивает Хосок, осторожно касаясь предплечья Сокджина, который погружается в глубокие раздумья.       Он внимательно рассматривает завихрения магии, кружащиеся внутри шарика души Юнги, который обхватывает ладонями, прислушивается к его напряженной и нетерпеливой вибрации, и старается, очень сильно старается понять, чего именно она хочет. Чего хочет душа Юнги в этот самый момент. На самом деле, когда он обдумывает это предложение как следует, он приходит к довольно утешительному и простому выводу, что, как бы ни сложились обстоятельства, этот эксперимент не должен, по идее, навредить Юнги или его душе. По крайней мере, он надеется на это. Так что, он не видит веских причин не проводить его.       Сокджин медленно выдыхает из легких весь спрессовавшийся в них воздух и поднимает голову, отлично понимая, что взгляды всех в комнате в это мгновение обращены именно к нему. Что именно ему принимать это решение, потому что Юнги – его любимый демон и из всех собравшихся, если кто и может делать это, то только Сокджин. Он пересекается взглядом с Намджуном, вопросительно поднимает бровь, молча спрашивая его мнения, на что получает тяжкий вздох и задумчивое молчание.       - Это… это может сработать, хен, - подтверждает он, в конце концов, что только укрепляет те выводы, к которым Сокджин и сам мысленно пришел, обдумывая это идею.       - Хорошо, тогда давайте попробуем, - соглашается Сокджин, крепче стискивая душу Юнги в ладонях.       Отчего-то в это мгновение она кажется будто бы чуть теплее, чем была мгновение назад.

***

      Сокджин как-то почти отстраненно наблюдает за тем, как Намджун выводит очень хорошо знакомые каждому в этой комнате руны и письмена, наполняющие печать Сибилисса, и невольно думает про себя, что это как-то слишком сюрреалистично привычное зрелище. Кажется, это становится чем-то вроде традиции. Приходить сюда раз в несколько месяцев и заниматься скромненьким призывом могущественных демонов в тесном, семейном кругу. Вечер кино, партии в монополию и оккультные практики – типичный выходной в семье волшебника.       Примечательно, что каждый раз, когда он оказывается в подвальном «кабинете» Намджуна это каким-либо образом связано исключительно с Юнги. Вероятно, по этой причине Сокджин уже месяцы как не совал сюда своего носа. Все-таки именно здесь, в этом подвале в светло-синем сиянии пентаграммы они с Юнги встретились в первый раз, именно здесь Джин увидел его впервые и подумал о том, что еще никогда прежде не встречал такого странного демона. Здесь он увидел Юнги и подумал, что хочет узнать его получше, хочет… понять его. Здесь все началось для них.       Есть что-то очень странное в том, что сейчас все кажется таким похожим на тот самый день и в то же время таким иным. Совершенно иным. Сокджин не хочет давать дурным мыслям захватить себя, но одна только мысль о том, что ему вновь придется призывать Юнги, вновь придется выводить его демоническое имя на холодном полу этого подвала, переворачивает и стягивает его желудок. И дело вовсе не в том, что он не желает этого делать, не в том, что вся эта процедура обязательно подарит ему бесплатную поездку обратно в прошлое, в день их с Юнги знакомства и даже не в том, что он переживает из-за возможных результатов этого небольшого эксперимента, который, скорее всего, будет стоить ему всего его магического резерва. На самом деле… От одной только мысли, что в конце этого ритуала Сокджин поднимет глаза и никого не увидит в центре пентаграммы, что Юнги не явится, как должен, на зов магии, потому что просто не в состоянии сделать это, ведь магия способна привести лишь того, у кого есть физическое тело, от этой мысли все внутренности Джина сковывает холодом. И это просто отвратительное чувство, которое грызет Сокджина изнутри и от которого он не может отвлечься, как бы сильно ни старался.       Намджун так же, как и в тот день, больше года назад, задумчиво насупившись, аккуратно вычерчивает каждую черточку на полу, то и дело сверяясь со своей толстой и старинной книгой по демонологии, даже несмотря на то, что смог бы воспроизвести эту пентаграмму даже во сне. Его пальцы так же заляпаны чернилами, которые он наверняка еще долго потом будет отмывать. Благодаря урокам наставника, Сокджин по себе знает, что чернила любят забиваться в мелкие складочки между фалангами, в трещинки на подушечках пальцев и в линии на ладонях, из-за чего избавиться от них - настоящее мучение. Все очень похоже на тот самый день, даже обстановка вокруг поменялась не сильно, а в воздухе так же удушливо пахнет жженой полынью, для которой, на самом деле, еще слишком рано. Но в то же время… все сильно отличается от того раза.       Приглядевшись к Намджуну, Сокджин отчетливо видит, как подрагивают пальцы друга, замечает, что иногда, заглядывая в книгу, взгляд его замирает и не движется несколько мгновений, словно парень теряется в своих мыслях, что красноречивее всего сигнализирует о том, насколько противоречивые и запутанные эмоции переполняют сейчас оккультиста. Все отличается от того раза хотя бы потому, что Хосок и Тэхен не пытаются хоть как-то разрядить напряженную атмосферу и скоротать время ожидания за разговором.       Хосок беспокойно меряет комнату шагами, нервно кусает губы и бросает каждые несколько секунд короткие взгляды в сторону пентаграммы и трудящегося над ней Намджуна, словно его взоры каким-то образом способны ускорить процесс ее написания. От него на метры вокруг расходится нервозная и взволнованная аура, а от его мельтешения у Сокджина начинает рябить в глазах. Однако он все равно не просит охотника успокоиться и сесть, потому что знает – Хосок начнет ерзать и неспокойно вертеться на месте, стоит ему только усесться. Лучше пусть он выпускает свою энергию в движении, так он, наверняка, быстрее утомится.       Тэхен с Чимином сидят, прижавшись друг к другу, на потертом диване Намджуна в уголке комнаты и переговариваются о чем-то шепотом, и, даже несмотря на то, что Сокджин устроился в своем бордовом кресле всего в нескольких шагах от них, он все равно не может уловить, о чем именно они шепчутся. Чимин то и дело хмурится, кусает губы и натягивает многострадальные рукава на свои пальцы, пока Тэхен в какой-то момент не берет его за руки и не принимается растирать его спрятанные под тканью свитера ладошки, будто бы пытаясь согреть их, хотя очевидно, что демон не мерзнет в это мгновение и в этих действий нет никакой практической необходимости.       Но Сокджин видит, что это помогает. Чимин перестает так беспокойно хмуриться и мучить манжеты своего свитера, на мгновение или два застывает на месте, а затем как-то почти что с облегчением его напряженные плечи опускаются, а щеки трогает едва заметный румянец. Сокджин понятия не имеет, что именно мог тихонько прошептать демону Тэхен, но, что бы это ни было, эти слова явно помогают Чимину чуть расслабиться. Почему-то только в это мгновение Сокджин задумывается о том, что, скорее всего, Чимин взволнован и встревожен последними событиями ничуть не меньше, чем все они. Кажется, он сам был настолько погружен в свои переживания, что просто не особо обращал внимания на остальных.       Сокджин отводит взгляд в сторону и медленно выдыхает. Душа Юнги лежит у него на коленях, все также освещая все вокруг себя ярким, белым светом и медленно вытягивая из него магию, которая и сама более чем охотно стекает в сферу, всем своим поведением показывая, что она с радостью сделает это и без просьб души. И Сокджин хотел бы сказать, что это не оказывает на него никакого влияния, что этот процесс не опустошает его в более чем прямом смысле слова, но он слишком отчетливо ощущает слабость во всем теле, чтобы отрицать это. Поэтому он взмахом руки перемещает из своей кладовой уже второй за этот час пузырек с тонизирующим зельем и одним глотком выпивает сразу все его содержимое.       Он морщится из-за концентрированного кислого вкуса, что остается на языке, и ловит на себе жалостливый и вопросительный взор темных глаз Тэхена. Сокджин знает, о чем младший молча спрашивает его в это самое мгновение, знает, что это тот же самый вопрос, что он задавал полчаса назад, когда они только переместились с помощью портала в этот подвал. Тэхен спрашивает его, не хочет ли он передать ему душу Юнги на некоторое время, чтобы провидец мог сменить его и пожертвовать немного своей магии. И Сокджин отвечает то же самое, что ответил ему полчаса назад.       - Йааа, Ким Тэхен, ты же не думаешь, что твой хен настолько слабый, что у него уже закончились силы? – запрокидывая голову, жалуется Сокджин, намеренно добавляя ноющих и неверящих ноток в свой голос, чтобы замаскировать усталость, которая может ненароком в него просочиться.       На самом деле… разумная часть Сокджина понимает, что Тэхен прав и было бы куда логичнее и предусмотрительнее с его стороны принять предложение друга и сэкономить свои силы. Раз он действительно планирует в самое ближайшее время заниматься призывом демона 6 порядка, что само по себе очень энергозатратный процесс, ему следует объективно оценить свои возможности и распределить свои запасы магии с умом. Сокджин понимает все это. Но также есть еще и та часть его существа, которая просто… слишком жадная, слишком мелочная, слишком… собственническая. Которая просто не хочет, чтобы магия другого волшебника каким-либо образом касалась и передавалась Юнги конкретно в этот самый момент. В момент, когда, возможно, формируется его тело.       Это глупо и не имеет под собой никаких рациональных обоснований, однако эта часть Сокджина все равно оказывается сильнее в нем. Возможно, потому что он в данное мгновение слишком эмоционально уязвим. Возможно, так проявляется его какое-то совершенно неразумное желание помочь Юнги любым способом, приложить буквально все свои силы для того, чтобы вернуть Юнги, потому что какая-то часть Джина думает, что он так ничего и не сделал для этого. Ничего стоящего и действительно полезного. А, может, Сокджин просто слишком ревнив, когда дело касается его демона. Сокджин не уверен точно, почему так настойчиво отказывается от помощи Тэхена, и он не очень хочет задумываться и искать этому объяснения сейчас, когда у них есть более важные вопросы, требующие ответов.       Тэхен в ответ на его слова делает большие, круглые глаза, при этом ни на мгновение не прекращая нежно растирать руки Чимина, словно это какое-то совершенно естественное и обыденное для него действие, которое он совершает автоматически и не может прервать.       - Ну, ты выглядишь уставшим, хен, я просто не уверен, что у тебя останется достаточно магии на сам ритуал, - произносит провидец, поводя плечами. Сокджин якобы удивленно поднимает брови на это.       - Я умудренный опытом и годами маг, Тэхен-а, я знаю, каковы мои пределы, - гордо вскидывая подбородок, отвечает он и возмущенно дуется, когда Тэхен с Чимином с нескрываемым недоверием на лицах переглядываются, а Хосок, меряющий комнату шагами недалеко от него, демонстративно громко фыркает. – Йа, вы, что, сомневаетесь в своем великолепном хене?       - Хен, нам было бы куда легче верить твоим словам, не пей ты так много тонизирующего зелья прямо у нас на глазах, - немного ворчливо говорит охотник, вновь скрещивая руки на груди и стискивая собственные предплечья в нервной хватке.       - То, что я его пью, не значит, что у меня не хватает сил. Это лишь означает, что я хочу держать себя в тонусе, не более того, - упрямится Сокджин, однако тут же отвлекается на душу, которая начинает дрожать сильнее в его руках, словно сотрясаясь от холода.       Джин озадаченно хмурится и осторожно, едва касаясь, проводит кончиками пальцев по ее прохладной поверхности, посылая несколько вопросительных и утешающих искр в ее глубину. Последние десять-пятнадцать минут что-то подобное повторяется все чаще и чаще. Это едва заметное изменение в поведении души, но Сокджин, который ни на секунду за последний час не выпустил ее из рук, очень остро реагирует на каждое движение шарика.       - Сокджин, ты ничем не поможешь Юнги-хену, если свалишься без сил посреди ритуала. На самом деле, единственное, чего ты добьешься – прибавишь проблем нам. Нет ничего приятного в реанимировании упрямых волшебников, - настойчиво и серьезно проговаривает Чимин, мягкий голос которого непривычно позвякивает сталью.       Сокджин поджимает губы, но не поднимает глаз и продолжает неотрывно всматриваться в стремительно переплетающиеся вихри его собственной магии и магии Юнги внутри полупрозрачной сферы, продолжает ласково поглаживать ее пальцами, словно надеясь, что сможет таким образом успокоить душу, хотя, честно говоря, не верит в то, что способен сделать это. Потому что сам он очень далек от спокойствия в это мгновение. Так же далек, как далека от Земли луна. Как далек родной мир Юнги от этого измерения. И, если верить ученым и астронавтам, а также рассказам Юнги и Чимина о демоническом мире, это вполне возможно – преодолеть даже такие огромные расстояния. И, понимая это, Сокджин не может не задумываться – раз Юнги хватило однажды сил преодолеть неисчислимое, находящее вне пределов их представлений и систем измерения расстояние и вернуться из небытия к жизни, он же может сделать это еще раз? Он же может прямо сейчас, в это самое мгновение продираться обратно к жизни, обратно к ним, как всегда, не жалея себя, не жалея усилий, вытягивая из себя все свои силы, задействуя все свое природное упрямство, только потому что… обещал, обещал всем им вернуться как можно скорее?       Сокджин знает, какая-то его часть чувствует, что именно это и происходит прямо сейчас, какая-то его часть просто уверена, что душа Юнги изо всех сил борется, пытаясь дать своему упертому хозяину столько сил, сколько только может найти. И потому что Джин верит в это, он просто не может… не может не дать ей все, что способен дать. В это самое мгновение, попроси душа Юнги у него сердце, попроси раскрошенные части его собственной души, попроси годы его жизни, Сокджин отдал бы все это без всяких сомнений и даже не для того, чтобы Юнги мог вернуться быстрее к нему. Он сделал бы это лишь потому, что душа Юнги попросила его об этом. Лишь потому, что Сокджин никогда в действительности не мог отказать в чем-либо Мин Юнги, и это, кажется, совсем не изменилось за время их разлуки. Он все также готов отдать своему демону абсолютно все. И теперь, вероятно, даже охотнее, чем прежде.       Он готов отдать Юнги все, так что такой пустяк как передача магии, которая все равно рано или поздно восстановится в его организме, не может волновать его. Это ведь всего лишь магия. Всего лишь часть его существа. Самое малое, что Сокджин вообще способен сделать для Юнги. Сам Юнги отдал в свое время гораздо, гораздо больше.       - Я не свалюсь. Мне хватит магии, не переживайте из-за этого, - произносит Сокджин, наконец, поднимая глаза и обводя взглядом всех присутствующих в комнате. – Это самое меньшее, что я могу сделать для Юнги, и у меня хватит сил на то, чтобы помочь ему вернуться. У меня должно их хватить.       И, похоже, его тон звучит достаточно холодно и убедительно, чтобы заставить его друзей понять, что он больше не намерен это обсуждать и этот вопрос он считает закрытым. Каким бы мягким и понимающим Сокджин ни был по своей натуре, есть вещи, от которых он просто не может заставить себя отступиться. И, наверное, нет ничего удивительного в том, что эта черта его характера чаще всего проявляется особенно ярко, когда дело касается Юнги.       - Эх, кажется, упрямство Юнги-хена заразно, - драматично вздыхает Чимин, явно пытаясь развеять тягостно повисшее молчание. И Сокджин не может не оценить по достоинству такого благородного с его стороны жеста.       - Разве не ты, Чимин-а, когда-то сказал, что я должен быть очень упрямым, если хочу быть с Юнги? Я всего лишь следую твоему совету, - усмехается Джин.       На мгновение их с демоном взгляды пересекаются, Чимин несколько секунд очень внимательно и испытывающе смотрит на него этим своим, пытающимся проникнуть в самую суть человека взором, к которому Сокджин все никак не может привыкнуть, сколько бы раз ни встречался с ним. А затем Чимин чуть улыбается, какой-то задумчивой и многозначительной улыбкой, что приподнимает только самые уголки его губ. И Сокджин не знает почему, но каким-то образом эта улыбка напоминает ему выражение лица Юнги, когда он знает или предполагает что-то, что неизвестно никому, кроме него. Что-то вроде загадочного торжества. Сокджин вздрагивает и судорожно сглатывает, отводя глаза в сторону.       - Да… я так говорил. И я рад, что ты действительно оказался очень упрям, Сокджин. Это… хорошо. Очень хорошо, на самом деле, - медленно произносит Чимин все с тем же странным полузадумчивым выражением на лице, которое Сокджин не может расшифровать до конца и не берется делать это, потому что мысли Чимина и его неясные намеки – не та территория, на которую ему следует заходить.       Единственный, кто свободно может ориентироваться в этом запутанном лабиринте – это Тэхен, но ему из-за особенностей его прорицательского ремесла не в новинку разгадывать запутанные ребусы и неочевидные намеки. Сокджин же никогда не был силен в чем-то подобном, ему всегда была необходима ясность и прозрачность во всем: в высказываниях, мотивах, мыслях. Вероятнее всего, именно поэтому ему с самой первой минуты было так легко с Юнги. Потому что каким бы загадочным и таинственным порой ни казался этот демон, он никогда не заставлял Джина сомневаться в своей искренности и бывал порой даже слишком прямолинейным.       Спустя несколько минут Намджун объявляет им, что пентаграмма готова к использованию, заставляя всех собравшихся вздрогнуть, а затем немного растерянно переглянуться, словно все они не могут до конца поверить, что все же делают это. Что сейчас они, в самом деле, будут вызывать демона, которого, возможно, даже больше и вовсе не существует ни в этом, ни в каком-либо ином мире. И именно эта настороженность, это опасение и страх, что электризуют воздух во всем помещении, и являются самым большим отличием от того раза, когда Сокджин впервые призывал Юнги. Тогда никто из них понятия не имел, как сильно Юнги изменит их жизни, насколько важной частью их семьи он станет, а сейчас… все они боятся потерять его окончательно, все они бояться не увидеть его. Боятся не того, что этот призыв может обернуться для них проблемами, а того, что он не принесет им абсолютно ничего и подтвердит… самые ужасные их опасения.       Сокджин до побелевших костяшек стискивает подлокотники кресла, когда в его воображении мелькает картинка с переливающейся голубым и золотым пентаграммой, каждая руна в которой сияет от магии Сокджина, но ничего более не делает. Абсолютно ничего. В его мыслях она остается пустой, молчаливой и равнодушной, и это… страшно. Это пугающая картина, которая заставляет все в животе Сокджина переворачиваться и стягиваться от леденящего ужаса. На мгновение или два Джин на полном серьезе подумывает о том, чтобы не делать этого. Не проводить ритуал, не призывать Юнги. Потому что он боится, что эта картина может воплотиться в реальность, что он может получить реальное доказательство того… что ему больше нет нужды ждать. На мгновение Сокджин очень сильно хочет сбежать из этого подвала, в котором стены не только исписаны охранными письменами, но и насквозь пропитаны удушливым запахом жженой полыни, что режет глаза.       На мгновение Сокджин действительно хочет поступить так, как поступал в далеком детстве, когда пугался оглушительно громких гроз, что разрывали темное, ночное небо. Сжаться в маленький комок, спрятаться с головой под одеялом, закрыть глаза и уши, чтобы не видеть страшных вспышек и не слышать ужасающих звуков. Целое мгновение он не желает сталкиваться с правдой, хочет навсегда остаться в этом подвешенном, но уже таком привычном положении ожидания и веры в будущее, которое, может быть, и не наступит вовсе и так и останется его недостижимой мечтой, его оазисом, что создало уставшее и переутомившееся от боли сознание Джина.       Ведь как бы невыносимо ни было это состояние, Сокджин уже научился жить с ним, уже приучил себя к боли, что оно приносит. Но как ему жить дальше, если сейчас они выяснят… что Юнги больше нет? Сможет ли он жить с этим знанием? Да, Чимин уверен почти на восемьдесят процентов в правильности своей теории, и сам Джин не чувствует тревоги в душе Юнги, что очень и очень обнадеживает, но… Всегда есть это пресловутое «но», этот мелкий червячок сомнения, что грызет изнутри и не дает ни на секунду забыть про себя.       И Сокджин сомневается, но, к счастью, это мгновение проходит, и его упрямая и властная часть одерживает вверх. Та его часть, что слишком сильно и безоглядно верит в Юнги и его способности к выживанию и борьбе, которые действительно кажутся Сокджину каким-то сверхъестественными и по-настоящему невероятными, невероятнее и сильнее любой магии, что ему доводилось видеть. Именно эта его часть подталкивает мага и заставляет подняться на ноги, та его часть, что до ужаса скучает по Юнги, что воет и разрывает в лоскуты его душу от одной только мысли, что совсем скоро он, может быть, увидит своего демона. Именно она отметает в сторону большинство его страхов, затмевая их необходимостью узнать.       Узнать, как скоро он сможет встретиться с Юнги. Узнать, сколько еще ему ждать. Эта его часть ни на секунду не сомневается, что Юнги вернется. Эта его часть чувствует, что он вернется, или же просто очень сильно хочет в это верить. Так сильно, что эта вера заражает все мысли Сокджина, словно смертоносный и неумолимый вирус, от которого не существует лекарства. Джин знает, не понаслышке знает, что от надежды не существует лекарства, потому что она слишком притягательна и сладка, слишком утешительна и такая соблазнительная, что от нее просто невозможно отказаться по своей воле.       К тому же Сокджин действительно больше не хочет этого делать. Он больше не хочет бежать от вероятной боли. Он пообещал себе еще тогда, когда они с Юнги навестили дом его наставника, что больше никогда не будет делать этого, никогда не будет прятаться от своей скорби, отгораживаться от истины и горя, как бы невыносимо и болезненно ни было столкновение с ними. Он больше не хочет быть таким человеком. Он больше не хочет прятаться от правды, даже зная, что она может опустошить его, лишить смысла существовать, разорвать его сердце и разбить душу, оставив от него лишь пустую, бесполезную оболочку, неспособную ни чувствовать, ни мыслить, ни любить. Не желающую больше делать все это. Сокджин не может позволить себе сбежать от правды только потому, что она может убить его.       Как он может сделать что-то подобное после того, как Юнги буквально убил себя ради того, чтобы иметь возможность без опасений остаться в этом мире? Если бы Сокджин позволил себе сейчас спрятаться, как сделал это годы назад после смерти наставника, разве это не было бы… жалко? Разве это не доказало бы… что он не достоин кого-то настолько невероятного, как Мин Юнги? Что он совсем не изменился за все эти годы? Что встреча с Юнги не поменяла его?       Юнги достоин лучшего. Юнги достоин быть с тем, у кого будет более чем достаточно смелости, чтобы бороться за него, достаточно сил, чтобы ждать его целые столетия, в ком будет достаточно любви, чтобы подарить ему дом и семью, которых у него никогда прежде не было. Юнги достоин кого-то, кто может сделать его счастливым, кого-то, кто приложит все усилия ради этого. Кого-то, кто будет рад делать это на протяжении всей своей жизни. Кого-то, кто никогда не покинет его, как бы тяжело это ни было – оставаться с таким своеобразным и склонным к спонтанным самоуничтожениям демоном.       И Сокджин хочет быть этим человеком. Он хочет быть этим человеком для Юнги.       И он будет им.       Не только потому, что он любит Юнги, но и потому что это было бы несправедливо – давать Юнги, после всего того, через что он прошел, что-то меньшее, чем это. Если Сокджин не способен быть таким человеком для Юнги, то он действительно, в самом деле не достоин ни любви, ни доверия, ни нежности Юнги.       Так что Сокджин поднимается на ноги, крепко стискивает подрагивающий в его пальцах шарик души Юнги и проходит в тот конец комнаты, где его ожидает обеспокоенно нахмурившийся Намджун. Парень кидает в его сторону опасливые и будто бы даже вопросительные взгляды, пока старший не опускается на колени около него и не устраивается перед заградительной линией готовой пентаграммы, которую Сокджин автоматически окидывает взором. Он не удивлен тем, что она безукоризненна и напоминает почти точную копию рисунка из учебника по оккультным практикам, все-таки это Намджун, который может быть несуразным и опасно неловким в быту, но не в своей профессиональной деятельности. Его больше удивляет то, что пентаграмма очерчена на том же самом месте, где она была много месяцев назад, когда они впервые вызывали Юнги. Это не сильно, но все же неприятно скребет где-то в районе его сердца.       - Все готово, хен. Тебе осталось только написать имя и влить свою магию в нее, - негромко и даже как-то приглушенно, словно боясь произнести какой-то слишком громкий и резкий звук, уведомляет его оккультист. Его голос едва слышно дрожит, хотя он явно старается это скрыть, а лицо какое-то странное. Он похож на ребенка, который очень сильно боится, но старается держаться и храбриться изо всех сил. И, скорее всего, так оно и есть. Скорее всего, Намджуну сейчас очень страшно, как и всем в этой комнате, но не может этого показать, опасаясь, что это заставит Сокджина только сильнее волноваться.       И когда Сокджин видит в таком состоянии, он просто не может подавить этого своего выработанного рефлекса хена и самого старшего в их семье. Все же он должен приглядывать за этими детишками, потому что… кто, если не он?       Джин мягко улыбается и утешающе похлопывает Намджуна по плечу, передавая ему пару искр своей магии, просто чтобы дать почувствовать ее тепло, дать понять, что ему не нужно бояться, что они со всем справятся. Каков бы ни был результат их эксперимента, они со всем разберутся.       - Все будет хорошо. Ты ведь сам говорил мне, Джун-а, что мы должны верить в Юнги.       - Я верю в него, - совсем тихо выдыхает Намджун, поджимая дрожащие губы и отводя глаза в сторону. – Просто… мне страшно, хен, вот и все.       - Да… мне тоже, Джун-а, - судорожно сглатывая, выдавливает Сокджин, невольно усиливая хватку на плече парня. – И поэтому мы должны удостовериться, не так ли? Чтобы больше нам не было так страшно.       Намджун согласно кивает, глубоко вздыхает и протягивает Сокджину испачканную в черных чернилах кисть с длинной ручкой.       - Я подумал, что ты захочешь написать имя сам, - поводит плечом Намджун, и Джин благодарно кивает ему, потому что да, он действительно хочет написать его сам.       Ведь это его призыв. И это его демон.       - Хен, если тебе будет не хватать сил, не молчи. Мы с Чимин-и отдадим тебе столько, сколько потребуется, - с нескрываемым беспокойством проговаривает Тэхен, опускаясь на корточки рядом с ним. – Надо было взять с собой Ёнтан-и, - вздыхает он и явным сожалением качает головой.       - Ёнтан отличный маленький демон, но, поверь мне, Тэхен-и, во мне магии гораздо больше, так что нам нет смысла мучить и эксплуатировать твою собаку, - дуя губы отвечает ему Чимин, он скрещивает руки на груди и, прищурившись, изучает пока еще черную и безжизненную пентаграмму, раскинувшуюся перед ним.       - А кто сказал, что мы стали бы выкачивать из него магию? Ёнтан – наша моральная поддержка! – запрокидывает кудрявую голову провидец, чтобы посмотреть на Чимина снизу вверх.       - Ничего страшного, Тэ, - ласково проводя своими маленькими пальчиками по волосам парня, что заставляет Тэхена зажмуриться, проговаривает Чимин своим мягким, словно журчание ручейка, голосом. – Мы ведь можем быть моральной поддержкой друг друга.       Тэхен широко улыбается ему и согласно кивает, глаза его довольно и влюблено сверкают, когда он смотрит на демона. Даже спустя столько времени, несмотря на то, что они уже ходили на множество свиданий, Тэхен смотрит на Чимина такими же влюбленными глазами, какими смотрел в тот день, когда увидел его впервые. И Сокджин невольно улыбается, наблюдая за ними, потому что еще пару месяцев назад Чимин не позволил бы себе так открыто проявлять свои чувства. Джин рад, очень рад, что теперь он чувствует себя достаточно свободно, чтобы быть более честным и выразительным в этом плане. Что он чувствует себя достаточно уверенным и защищенным, чтобы не бояться больше своего счастья и своей любви.       - Чимин прав. Хен, не забывай, что мы все время будем рядом, - становясь за его спиной и сжимая его левое плечо, заверяет Хосок, которого Сокджин успокаивающе похлопывает по тыльной стороне ладони. Судя по тому, как подрагивает рука парня, ему это нужно.       - Чонгук-и расплачется и разноется, когда поймет, что мы его не позвали на нашу маленькую вечеринку, - качает головой Сокджин с излишним драматизмом в голосе и тут же тыкает по очереди указательным пальцем в своих тонсэнов, делая большие глаза. – Так что, когда он все узнает, вы скажите, что это вы не дали мне позвонить ему. Я не собираюсь быть плохим хеном в его глазах.       - Но мы тоже не хотим быть плохими хенами. И вообще, это было общее решение его не звать, - тут же возмущается Тэхен, негодующе хмуря брови. – Ты старший, хен, так возьми на себя ответственность.       - Йа! И почему это вы вспоминаете о том, что я старший, только в такие моменты? – недовольно качает головой Сокджин, принимаясь аккуратно выводить демоническое имя Юнги над заградительной чертой. Его рука немного дрожит, так что он покрепче стискивает древко рукоятки кисти, чтобы придать ей более стабильное положение.       - Очевидно же, что в другие моменты им невыгодно помнить об этом, - с умным видом кивает Чимин. – Ты уже столько лет живешь в подобных условиях, Сокджин, мог бы уже и привыкнуть и перестать удивляться.       - Пак Чимин-ши, к неуважению к своей персоне невозможно привыкнуть. Каждый раз это ранит мое бедное сердце, как в первый. Дети бывают такими жестокими, растишь их, кормишь и горба своего не жалеешь, чтобы поднять их на ноги и сделать достойными людьми, а они даже не готовы взять на себя вину, когда тебе это необходимо, - театрально вздыхает Сокджин, покачивая головой. Хосок громко фыркает позади, но Джин с достоинством игнорирует его. – Вот вернется Юнги, и я все ему расскажу про ваше поведение, - бурчит он, увлекаясь собственным ворчанием.       Выведенное им «Шуга», в точности как и месяцы назад, переливается золотом в свете свечей, которые Тэхен зажигает щелчком пальцев. Это почти что вызывает сюрреалистичное ощущение, будто бы Сокджин каким-то образом переместился в прошлое. В тот день, когда он впервые увидел Юнги. Эта мысль вызывает острую боль в его сердце, от которой Сокджин невольно морщится. Он подавляет в себе настойчивое желание провести кончиками пальцев по сырым буквам, в иррациональной потребности проверить их реальность, и вместо этого откладывает кисть в сторону, делает глубокий вздох и сжимает как-то странно притихшую душу Юнги в руках, чтобы перенять немного ее спокойствия.       - Ладно, хен, мы все с нетерпением ждем этого, - мягко произносит Намджун, сжимая его колено в прощальном жесте поддержки, прежде чем встать и отойти в сторону, чтобы не нарушать целостность пентаграммы.       Сокджин вновь благодарно улыбается ему и выразительно смотрит на Тэхена, который явно не собирается покидать своего места, судя по тому, как решительно он сжимает челюсти и невозмутимо скрещивает ноги, устраиваясь поудобнее на полу. Сокджин чувствует, как улыбка на его губах начинает трещать и кривиться.       - Я справлюсь. Пожалуйста, Тэ, дай мне самому это сделать, - просит Сокджин искренним и тихим шепотом, отлично зная, что это поможет. Зная, что это заставит Тэхена отступить и послушаться его. Если что и может заставить Тэхена повиноваться, так это искренняя и проникновенная просьба. Джин знает, что его тонсэн очень слаб перед подобными вещами.       И это действительно более чем эффективно работает. Тэхен тяжко вздыхает, закрывает глаза на мгновение, словно ему нужно несколько секунд, чтобы совладать с эмоциями, но, в конце концов, все же позволяет Чимину, мягко похлопывающего его по плечу, оттащить себя от заградительной линии, за которой располагается призывающий демона маг.       - Только протяни руку, хен. Если почувствуешь слабость, не упрямься и попроси нас о помощи, - серьезным тоном, говорит провидец, хмуря густые брови. Сокджин приподнимает уголки губ, пытаясь придать своему лицу успокаивающее выражение, пусть и ничего похожего на уверенность или спокойствие он не ощущает в себе.       - Тэхен-а, хоть немного верь в своего хена. Я буду в порядке, - заверяет он, адресуя последнее предложение не только Тэхену, но и всем своим притихшим тонсэнам.       Намджун отрывисто кивает ему, поджимая губы, Хосок нервно выдыхает и взъерошивает волосы, чуть подпрыгивая на носочках от переизбытка нервной энергии в теле, Чимин мягко, но настойчиво стискивает ладонь беспокойно нахмурившегося Тэхена и блекло улыбается ему какой-то мягкой улыбкой, словно пытаясь приободрить Сокджина. Что немного забавно, потому что вроде как именно Джин сейчас должен был всех успокаивать.       - Конечно, Сокджин, так оно и будет, - произносит Чимин каким-то странным, немного надломленным голосом, который заставляет Сокджин сглотнуть и поспешно отвернуться.       Теперь, когда все его друзья отошли в сторону, Сокджин, наконец, остается почти что наедине с душой Юнги и пентаграммой, которая встречает его черными бездушными линиями и письменами и спокойно горящими в ее верховьях свечами. Сокджин набирает полную грудь воздуха, медленно выдыхает, пытаясь собраться и заставить собственную магию сконцентрироваться и повиноваться своей воле. Только после этого он осторожно прикасается к ровным линиям внешнего круга рисунка слегка подрагивающими от напряжения и волнения пальцами. Несколько долгих мгновений у него уходит на то, чтобы совладать с разбегающимися в разные стороны мыслями и бушующими эмоциями и очистить свое сознание, и, только убедившись, что действительно готов, Джин начинает читать строки машинально срывающегося с его губ заклинания, которое поначалу даже ему самому почему-то кажется какой-то непонятной тарабарщиной.       Его магия, слишком сосредоточенная на подпитке души Юнги, с неохотой отвлекается от этого важного занятия и, недовольно бурча, начинает неровными, ленивыми толчками вливаться в линии пентаграммы, которые неторопливо загораются перед внутренним взором Сокджина голубым. Письмена и руны вспыхивают серебром и золотом более охотно, повинуясь властному и твердому голосу Джина, скорость и темп речи которого ускоряются по мере приближения заклинания к своему завершению. Сокджин чувствует, как линии под его ладонью накаляются, так много магии, гораздо больше нужного, он насильно вливает в пентаграмму. Если вся эта магия может перейти к Юнги, он должен отдать столько, сколько только может вместиться в этот бездушный рисунок. Не минимум, необходимый для призыва, а все, что в нем есть. Если это может помочь Юнги быстрее восстановить свое тело, если это может помочь ему быстрее вернуться, если это приведет Юнги обратно к нему… Сокджину нет никакого смысла экономить.       И в какой-то момент, когда он запинается и едва не сбивается с ритма, Джин понимает, что отдает слишком много, понимает, что, возможно, не сможет проигнорировать головокружение, которое все сильнее начинает беспокоить его. Он чувствует, как напряжение узким кольцом сдавливает его виски и голову, что почти заставляет его поморщиться, чувствует, как взволнованно и недовольно начинает дрожать душа Юнги, что покоится у него на коленях, чувствует, как холодный пот проступает у него на лбу и над губой. Сокджин немного раздраженно вытирает нос и удивленно моргает, когда замечает на коже своего запястья темные разводы. Черт. У него кровь пошла носом.       Сокджин поджимает губы и отмахивается от обеспокоенных вопросов и вздохов тонсэнов, что раздаются у него за спиной, потому что он посреди прочтения очень важного и запутанного заклинания призыва и если он сейчас напортачит и скажет хотя бы одного слово неверно, то ни Юнги, ни даже намека на его странствующую по небытию тушку они сегодня не увидят. Скорее уж все они увидят вывернутого собственной магией внутренностями наружу одного горе-мага. И у Сокджина нет никакого желания демонстрировать содержимое своих органов всем своим друзьям, как и испытывать что-то подобное. Так что ему нельзя отвлекаться.       Он небрежно вытирает руку об штанину и продолжает читать заклинание, заставляя остатки своей магии насытить пентаграмму, которая светится теперь так ярко, что ее наверняка легко можно было бы увидеть из космоса, если бы Сокджин не занимался призывом своего парня-демона в подвале с очень и очень узкими окошками под самым потолком по всем правилами демонической романтики. На самом деле линии рисунка светятся так интенсивно, что у Джина, который сидит вплотную к ним, режет глаза от всего этого светопреставления. Он и не подозревал, что в нем могло остаться так много магии после того, как он около часа подпитывал душу Юнги.       - Из мира света и тени тебя призываю. Явись на мой зов… Шуга, - слова срываются с его губ с нескрываемым облегчением, и стоит им только затихнуть в его собственных ушах, как Сокджин невольно обмякает и переносит весь вес своего тела на руки, упирающиеся в пол, в который он едва не впечатывается носом, такую подавляющую слабость он ощущает. Словно неподъемные гранитные плиты обрушились ему на плечи. Кровь каплями окропляет выведенное чернилами несколько минут назад имя, из-за чего буква «г» в нем размазывается и плывет. Сокджин стискивает зубы и заставляет свои подрагивающие от напряжения руки выпрямиться, а тяжелую, будто чугунную голову подняться.       - Хен! – только сейчас слышит он обеспокоенный зов, однако он не может определить, чей именно это голос. Таким далеким и искаженным он кажется.       Сокджин встряхивает затуманенной головой, в его ушах стоит какой-то странный звон, а свет пентаграммы, которая медленно затухает, а затем вновь вспыхивает, заставляет его глаза заслезиться. Он осторожно откидывается назад и садится на колени, принимая более устойчивое положение. И только после этого спешно шарит руками вокруг себя по полу и с искренним облегчением выдыхает, нащупав прохладный шарик души Юнги, который, видимо, в какой-то момент выпал из его ладоней. Он совсем мутный и раздраженно вибрирует в руках Сокджина, однако Джину мгновенно становится гораздо лучше, когда он проводит пальцами по его поверхности и скользит самыми кончиками по выученным им наизусть за эти месяцы трещинкам и щербинкам на боках души. Взор Сокджина заметно проясняется после того, как он прижимает сизую от беспокойства сферу к груди.       - Я в порядке, - делая глубокий вздох, произносит Сокджин, переводя дыхание. Слабость, что сковывает все его тело никуда не уходит, однако ему удается отодвинуть ее в глубину сознания и оценить как следует свое окружение и произошедшие в нем за эти короткие мгновения изменения.       Первое, что он замечает – огонь свечей побелел, что уже очень хороший знак. Значит, где бы Юнги ни находился в данное мгновение, пентаграмма и зов магии Сокджина нашли к нему путь или же могут это сделать. Изменение цвета огня говорит об установлении связи, не обязательно прямой, но в их случае установление хоть какой-то связи - уже отличная новость. Это уже больше, чем им, вероятно, стоило бы ожидать.       Затем Сокджин обращает внимание на поведение самой пентаграммы. Он резко выдыхает и поспешно зажимает рот рукой, чтобы не дать полному облегчения полувздоху-полувсхлипу покинуть его легкие. Свечение пентаграммы то затухает, то вновь разгорается во всю мощь, ослепляя Сокджина, что соответствует ее поведению во время предыдущего раза, когда он вызывал Юнги. Комната то медленно и постепенно погружается во тьму, то также медленно освещается вплоть до мельчайших трещинок на стенах или замысловатых паутинок в углу. Это похоже на очень глубокое и медленное дыхание, которое обычно можно наблюдать у человека, который очень и очень крепко спит.       И поэтому Сокджин ждет. Не отдавая себе в этом отчета, он сидит и заворожено смотрит в центр пентаграммы, выжидая. В прошлый раз Юнги появился совершенно беззвучно, материализовавшись буквально из воздуха, как делал всегда, не желая тратить время и силы на дешевые спецэффекты, которые, наверняка, считал в душе бессмысленными и слишком энергозатратными. И Сокджин уверен, что и в этот раз он, если и появится, то сделает это таким же способом. Так же безмолвно и неожиданно, так же спокойно и невозмутимо, как делал все в своей жизни. Поэтому Джин ждет, стараясь не забывать дышать и не считать секунды, что утекают так же стремительно, как и вода из ладоней. Как его магия, покидающая пентаграмму. Сокджин чувствует, как линии под его пальцами постепенно слабеют и тускнеют, и ему требуется задействовать всю свою силу воли, чтобы подавить инстинктивное желание задержать ее, чтобы он мог... еще хотя бы немного подождать Юнги.       В конце концов, это хорошо. То, что его магия испаряется, это очень хороший знак. Это то, чего они все хотели на самом деле. Это означает, что Чимин был прав – Юнги действительно не мертв. Он более чем жив, раз вся магия Сокджина передается сейчас ему. Просто у него нет телесного воплощения, а пентаграмма не может перенести сюда кого-то, кого не существует физически в каком-либо из миров.       И это осознание должно, казалось бы, принести Сокджину облегчение, должно его приободрить и уверить в скорой встрече с Юнги, и оно, безусловно, делает это, но в то же время оно приносит ему глубокое и горькое разочарование. Сокрушительное и будто бы ломающее что-то внутри него разочарование. Он не надеялся увидеть сегодня Юнги, совершенно точно не мечтал об этом и не таил в своей душе никаких необоснованных надежд на этот счет, но... он хотел этого. Конечно же, он очень сильно хотел этого. Даже зная, что этого точно не произойдет сегодня, какая-то его часть очень сильно, невероятно сильно продолжала хотеть этого, и именно ей очень больно видеть, как медленно затухает сияние пентаграммы, погружая комнату в полутьму.       Когда его магия окончательно покидает подвал Намджуна и от пентаграммы остаются только горящие обычными оранжевыми огоньками свечи, а широкая ладонь оккультиста утешающе сжимает его плечо, Сокджин позволяет, наконец, тяжелому вздоху сорвать с губ и медленно начинает заваливаться на бок. Все его тело становится таким тяжелым и одновременно слабым, что ему кажется, он не в силах больше пошевелить ни мускулом. Кто-то из друзей успевает подхватить его на руки, но в комнате слишком темно, да и перед глазами Сокджина все двоится так что, он не может сказать, на кого именно опирается в это мгновение и кто из тонсэнов подставляет ему плечо. Он ставит на Хосока, потому что из всех собравшихся только у него такие хорошие рефлексы и такое натренированное тело.       - Хен, все хорошо. Теперь мы знаем, что Юнги-хен точно жив, так что все будет хорошо. Нам остается только немного подождать его, - раздается рядом приятный, успокаивающий и будто бы утешающий баритон Тэхена. Он звучит так, словно разговаривает с очень больным ребенком, которого хочет приободрить, но не знает как. Сокджин пытается открыть глаза, но его веки такие тяжелые, что он просто сдается спустя пару попыток. Он вслепую шарит рукой вокруг себя, пытаясь почти что в беспамятстве найти душу Юнги, но наталкивается только на воздух, пока чьи-то маленькие ладошки нежно, но настойчиво не сжимают его руки. Их прикосновение дарит тепло и какое-то ненатуральное, искусственное успокоение, заставляющее Сокджина забыть о том, что он искал что-то. – Хен, тебе нужно отдохнуть. Я же говорил тебе не тратить все силы и попросить нас о помощи. Почему ты никогда никого не слушаешь? – в этом голосе прорезаются откровенно плачущие нотки, которые заставляют Джина нахмуриться. У него всего лишь магическое истощение, ни к чему так сильно расстраиваться.       - Надо… надо попробовать еще раз, - выдыхает Сокджин единственную связную мысль, что набатом бьется в его пустой от тяжелой и удушающей усталости голове. – Юнги… ему нужно больше сил… я должен… дать ему еще немного…       - Хен, мы попробуем еще раз, но потом. Обещаю, когда ты восстановишь силы, мы попробуем призвать его еще раз, - это голос Намджуна, Сокджин узнает его по спокойным и уверенным ноткам, напоминающим звуки прибоя и моря.       - Надо переместить его домой. Тэ, Чимин, вы же займетесь этим? Нам нужно распределить, кто и когда будет ухаживать за хеном. Несколько дней он, скорее всего, ничего не сможет делать, и ему нужен будет покой, - это последние слова, произнесенные Хосоком серьезным тоном командира, которые Сокджин успевает услышать, прежде чем провалиться в объятия то ли глубокого обморока, то ли сна.       В этом темном и тяжелом сне ему постоянно мерещится голубое сияние пентаграммы и негромкий, низкий голос, который о чем-то тихо и неразборчиво шепчет ему. И хоть Сокджин не может понять, что именно говорит этот голос, сам его тембр и спокойные интонации успокаивают его и заставляют почувствовать себя в безопасности, несмотря на полнейшую тьму и смутное ощущение невесомости. Они согревают его и просто… кажутся такими знакомыми, такими… родными, что даже во сне Сокджину становится очень грустно, очень больно, когда этот голос постепенно начинает отдаляться от него и затихать. Как бы сильно Сокджин ни цеплялся за него, как бы сильно ни пытался остаться, он не в силах был отсрочить свое пробуждение. Поэтому когда он, наконец, просыпается, черт его знает сколько дней спустя, его совсем не удивляет тот факт, что все его щеки оказываются мокрыми от слез еще до того, как он открывается глаза.

***

      Сокджин не знает, сколько именно времени проводит в беспамятстве, но Чонгук, которого он обнаруживает с заплаканными глазами и красным носом у своей постели в первые секунды пробуждения, шмыгая, сообщает ему, что прошло уже почти три дня. Что, на самом деле, объясняет присутствие оборотня в его квартире. Просто уже воскресенье, а на выходные Чонгук всегда покидает стаю, чтобы навестить свою настоящую семью. Судя по темным мешкам под глазами и жалобно-возмущенному выражению на его лице – парнишка очень испугался, застав в квартире Джина всех своих хенов и его самого, прикованного к постели магическим истощением. Ох, кажется, это были не самые лучшие выходные.       - Хен, почему я всегда должен узнавать обо всем последним? Я не ребенок, но все вы продолжаете обращаться со мной так, словно мне десять, - немного сипло, но негодующе проговаривает Чонгук, с какой-то злостью вытирая глаза и щеки запястьями. В его голосе отчетливо проскальзывают рычащие, звериные нотки, которые Сокджину доводилось слышать от него только в моменты обращений, поэтому он немного заторможено и удивленно моргает, услышав их сейчас. Кажется, Чонгук действительно обижен и зол. Ну, настолько, насколько вообще способен обижаться и злиться.       Сокджин закрывает глаза на мгновение или два, веки, как и каждая мышца в его теле, кажутся отлитыми из свинца, после выматывающего сна, поэтому движения даются ему с трудом. Он и не думал, что отдал так много, в те минуты, когда он вливал магию в пентаграмму, Джин вообще не задумывался о том, что может отдать слишком много, он просто был уверен, что должен был отдать, как можно больше, так что, возможно, негодование его тонсэнов оправдано. Он действительно не был благоразумен. Однако, он до сих пор уверен, что все сделал правильно, и даже покрасневшие глаза Чонгука не смогут убедить его в обратном. Так что да, Сокджин чувствует себя виноватым из-за того, что заставил своих друзей переживать за себя, но в то же время понимает, что поступит точно также в следующий раз. Все-таки это необходимо Юнги, а Сокджин никогда не умел и никогда не видел смысла отказывать в том немногом, что было когда-либо необходимо Юнги.       - А тебе разве больше, Гук-а? Неужели, уже двенадцать годиков? Я так и знал, что у десятилеток не может быть такой горы мышц, - собственный голос напоминает Сокджину звук, с которым наждачка трется об деревянную поверхность. В былые времена Джин частенько слышал его в своей мастерской, когда Юнги работал над деревянными заготовками для оберегов за соседним столом с ним. – Йааа, тебе нужно было меньше пить это свое банановое молоко, Чонгук-а, тогда не выглядел бы как перекаченный крольчонок.       Чонгук предсказуемо дуется и совсем слабенько, учитывая его реальную силищу, ударяет Сокджина по руке. Джин, конечно же, драматично вскрикивает, но через мгновение криво усмехается. Очень по-взрослому. Неудивительно, что всем им до сих пор так тяжело не видеть в этом высоком парне того мальчонку, воспитанию которого они самоотверженно посвятили последние несколько лет. Чонгук не может обвинять их в том, что они слишком мягки и опекающи, когда дело касается его. Все же такова участь большинства младших детей – быть извечным объектом заботы, только потому что он рос на глазах всех остальных своих родных. Сокджину до сих пор очень тяжело видеть в Чонгуке взрослого юношу, даже несмотря на все доказательства этому, которые он все чаще и чаще в последнее время находит.       - Хен, это нечестно, - твердо качает головой оборотень, выражение его лица более чем ярко говорит о том, что он очень серьезен. Поэтому Сокджину приходится глубоко вздохнуть и приложить нечеловеческие усилия, чтобы принять сидячее положение, попутно отмахиваясь от взволнованных причитаний макнэ, явно неуверенного, стоит ли его хену сейчас двигаться. Святые ведьмы, он же просто истощен, а не ранен, ему не станет хуже от того, что он немного сменит позу.       - Мы не знали, Гук-а. Мы не знали наверняка, возвращается Юнги или же наоборот… покидает нас навсегда, - с трудом выдавливает из себя Сокджин. В эту секунду он рад тому, что его организм настолько слаб, что он просто не способен испытывать каких-либо сильных эмоций и ощущений, иначе он не смог бы оставаться сейчас таким спокойным. Так он хотя бы не напугает своими переживаниями Чонгука, который сейчас смотрит на него внимательными и влажно поблескивающими глазами и стискивает руки в кулаки до побелевших костяшек. – Мы не хотели внушать тебе ложную надежду. Вполне было достаточно того, что мы сами внушили ее себе. Так что твой возраст тут вообще ни при чем.       - Но… - немного помедлив, выдыхает парень, предварительно сглотнув. – Но… теперь же это точно, верно? Намджун-хен сказал, что Юнги-хен скоро вернется. Это же правда? Хен, скажи, пожалуйста, что это правда.       И что бы там сам Чонгук ни говорил минуты назад о том, какой он взрослый и сильный, сейчас он смотрит на Сокджин огромными, полными надежды и мольбы глазами, как никогда похожий на того неприкаянного, выброшенного из привычной для него жизни подростка, что годы назад не мог поверить, когда Джин сказал, что ему разрешено остаться жить у охотников, что ему не обязательно возвращаться в место, которое он никогда не считал и не мог считать своим домом. И так же, как и годы назад, сердце Сокджина на мгновение жалостливо сжимается в груди, когда он встречается с этими глазами, а затем мягкое тепло сочувствия и привязанности разливается по его жилам, заставляя слишком мягко улыбнуться уголками губ и, наверняка, делая его взгляд чересчур теплым.       - Это правда, Гук-а. Это правда, - выдыхает Сокджин, чувствуя какое-то давящее, тяжелое, но согревающее облегчение от понимания, что слова, произнесенные им сейчас – истина. Не попытка утешить или приободрить, не самовнушение или оптимистичное предложение, а подтвержденная и вполне себе установленная истина. И когда он слышит их со стороны, когда произносит, наконец, вслух, тогда-то до него в полной мере доходит осознание, что они действительно правдивы.       Только после того, как он говорит об этом Чонгуку, после того, как рассеянно принимается похлопывать по спине сложившегося пополам от сотрясающих его рыданий парня, только после того, как он слышит полные облегчения всхлипы оборотня, Сокджин, кажется, по-настоящему осознает, насколько близко возвращение Юнги. Не то чтобы он раньше этого не осознавал, просто… кажется, только теперь он окончательно верит в это. Только теперь он понимает, насколько Юнги на самом деле близко.       И это осознание не ломает Сокджина изнутри, потому что он слишком изнурен, чтобы ломаться сейчас, однако оно, определенно, поднимает внутри него достаточно огромную волну эмоций, чтобы взволновать все его существо до самого основания и наполнить жадным нетерпением. Все эти месяцы Сокджин старался насильно погрузить себя, свои чувства и сознание в некое подобие спячки, чтобы ощущать чуть меньше боли, чтобы не позволять себе проигрывать в голове одни и те же вопросы, на которые у него все равно не могло быть ответов. Но теперь, когда у него есть ответы, пусть и не на все, но на большую часть из этих вопросов, что он боялся задавать себе, Джин чувствует нетерпение. Чувствует, что его раздробленная душа воет от желания поскорее увидеть Юнги, теперь, когда он точно знает, что сможет вскоре сделать это, когда чувствует, как мечется в его усталой груди сердце, не в силах успокоиться ни на мгновение.       Сокджин никогда не считал себя жадным человеком, даже в ранние годы, когда он был молодым, ничего не понимающим волшебником, переполненным амбициями и стремлениями. Даже тогда Сокджин не считал себя жадным, даже тогда ему не нужно было от жизни слишком много. Но сейчас, когда он понимает, что Юнги необходимо только чуть больше магии, чтобы вернуться к нему, когда он знает, что между ними больше нет непреодолимой пропасти в виде целой смерти, когда Сокджин уверен, что Юнги или то, что станет им в скором времени, находится с ним в одном мире прямо сейчас… когда Джин осознает, что ему достаточно просто протянуть руку, чтобы найти Юнги, он больше не может заставить себя смиренно ждать. Кто смог бы на его месте?       Потому что… это просто невозможно. Ничего не предпринимать, когда Юнги осталось всего-то обзавестись телом. Сокджин не знает, сколько на это необходимо магии, как много и сколько ритуалов ему придется провести, чтобы ускорить весь этот процесс, но разве это имеет хоть какое-то значение? Если понадобится, Сокджин проведет десятки призывов и выльет всю свою магию, выжав душу и жилы досуха, лишь бы хоть немного, хоть на чуть-чуть, на день или два приблизить Юнги к себе.       Ведь, как бы эгоистично это ни звучало, Сокджин устал ждать. Это ожидание, особенно сейчас, убивает его, каждая минута, проведенная им в постели, кажется пустой и болезненной, совершенно бессмысленной и напрасно потраченной. И Сокджин понимает, разумом он понимает, что у него магическое истощение и но просто физически не в состоянии помочь Юнги, когда в нем буквально нет магии. Он понимает, что ему нужно восстановить силы, чтобы поделиться ими. Он все это отлично понимает, хотя бы потому, что его тонсэны не устают напоминать ему об этом при каждом удобном случае и сразу же пресекают все его попытки тайком передать накопленные на протяжении очередного дня силы душе Юнги. Он и сам отлично понимает все это, но ничего не может поделать с этим жгущим его изнутри желанием увидеть Юнги как можно скорее, с этой настойчиво и властно скребущей сердце потребностью… снова быть с Юнги, убедиться, что он… жив, дышит, что он не ранен и… просто может быть рядом.       Сокджин просто так сильно, так невыносимо сильно хочет его обнять, вновь почувствовать тепло его магии, прохладу его кожи под своими пальцами, он просто… он так сильно хочет этого, что очередное вынужденное промедление раздражает и медленно сводит его с ума. Хотя его слишком заботливые тонсэны справляются с этим в последнее время ничуть не хуже, на самом деле.       - Ким Тэхен! – кричит Сокджин, вбегая в собственную кухню.       Он возмущенно упирает руки в бока и, прищурившись, недобро смотрит на испуганно подпрыгнувшего из-за его неожиданного появления провидца, который без зазрения совести секунду назад рылся в кухонных ящиках, явно в поисках запрятанных снэков. Удивленно замерший Чимин, что нагло устроился прямо на столешнице кухонного островка с пакетом чипсов в виде спиралек в руках, медленно моргает, спешно считывая эмоции Сокджина, а затем быстро качает головой и с наигранным сожалением обращается к Тэхену, строе свое самое возмущенное выражение, на которое только способен.       - Ай-яй-яй, Тэхен-а, как же так можно – воровать у собственного хена! Как тебе не стыдно! Я-то думал, что связался с благовоспитанным и законопослушным магом, я не представлял, что ты способен на такое, – неодобрительно цыкает он, с очень правдоподобным разочарованием на лице отправляя очередную спиральку в рот и горестно похрустывая ею. Сокджин на это скептично выгибает бровь. Обычно это он устраивает драматичные представления, поэтому даже и не знает, как реагировать, когда это начинает делать кто-то другой.       - Мин-и, ты же понимаешь, что я был вынужден, - порывисто сжимая ладошку Чимина, подхватывает его театральный тон Тэхен, изображая горькое раскаяние, лицо его искажает мольба, даже голос начинает подрагивать, будто бы от едва сдерживаемых слез. – Мы с тобой умирали от голода после трех часов игры на приставке, у меня не оставалось иного выбора, кроме как позаимствовать запасы хена!       - Ким Тэхен, ты хочешь сказать, что эти спиральки… ты взял их из ящика Сокджина? О, нет, теперь я тоже замешан, ты сделал меня своим сообщником по преступлению, Тэхен-а, - округляя глаза от ужаса, выдыхает демон, пальчики его свободной от хватки Тэхена руки прикрывают приоткрывшиеся от шока губы, а пачка со снэками драматично падает на кухонный островок.       Сокджин закрывает глаза и принимается медленно считать про себя в попытках успокоиться. В последнее время Тэхен и Чимин, успешно миновавшие период взаимного стеснения и привыкания к своим чувствам и новым для них обоих отношениям, стали совсем неразлучны и на удивление невыносимы на каком-то совершенно особенном уровне. Честно говоря, Сокджину даже трудно сказать, кто в этой паре и на кого влияет негативно, но, определенно, кто-то из них это делает, потому что по отдельности эти негодники не были такими несносными.       - Чимин-и, если бы я знал, что Сокджин-хен так разозлится из-за пары пачек чипсов, я ни за что не взял бы их. Я бы переместился в ближайший магазин и добыл бы нам мяса или выловил рыбы из рыбного отдела, но не тронул бы сокровищницу хена, - серьезно кивает Тэхен, в уголках его глаз поблескивают настоящие слезы. Сокджин чувствует, как у него начинает болеть голова от всей этой клоунады.       - Поход в магазин? Это было бы слишком опасно, Тэхен-а, - в ужасе задыхается Чимин. – Это могло бы даже убить тебя.       - Знаю, но ради наших жизней… - запальчиво начинает провидец, но Сокджин поднимает руку в воздух и спешит остановить этот театр абсурда на выезде.       - Это не имеет никакого отношения к чипсам, - устало растирая виски, рычит Джин, что заставляет горе-актеров переглянуться и почти синхронно пожать плечами.       - О, ну тогда… Тэхен-а, может, достанешь мне те лимонные мармеладки? Я, кажется, видел их в верхнем шкафчике на второй или третьей полке, - невозмутимо проговаривает Чимин с таким невинным видом, словно вовсе не он только что разыгрывал целое драматическое представление со слезами на глазах. Тэхен широко улыбается ему, взгляд его сверкает неподдельной нежностью, он с готовностью кивает, что заставляет Сокджин медленно выдохнуть в попытках сдержать себя.        - Куда вы дели все мои запасы полыни и свечей? – строго спрашивает он, оглядывая обоих парней тяжелым, как он надеется, взором. Чимин на это лишь элегантно выгибает бровь, выражая свое недоумение, и вновь принимается спокойненько хрустеть спиральками, которые Сокджин купил пару недель назад для себя. Очень необдуманный шаг с его стороны, учитывая, что на его кухню регулярно совершаются набеги, подобные тому, что происходит в это самое мгновение.       - Отдали Намджуну, конечно же. Он оккультист, ему всегда нужны такие вещи, - невозмутимо отвечает Тэхен, левитируя с верхней полки одного из верхних шкафчиков цветастый пакетик с мармеладом в виде долек лимона.       - Но это были мои запасы, - почти рычит Сокджин, скрещивая руки на груди. Тэхен все также бесстрастно кивает на это.       - Ну, мы в курсе, хен. Поэтому и отдали все ему. Ты-то все равно пока не можешь ими воспользоваться.       - И мы решили заранее избавить тебя от искушения, Сокджин, - подключается Чимин, благодарно улыбаясь магу, когда пакетик со сладостями приплывает по воздуху прямо ему в руки. – От искушения провести еще один ритуал призыва, когда у тебя на это явно недостаточно сил.       - Йаа, вы не можете распоряжаться моими вещами, как вам заблагорассудится, - ворчит Сокджин, отказываясь признавать, что именно с этой целью изначально и полез в свою кладовую сегодня. Он уже несколько дней только и делает, что спит, ест, смотрит телевизор и играет в настолки с друзьями, которые посменно нянчатся с ним все это время, Сокджин уверен, что у него накопилось вполне достаточно сил на проведение коротенького призыва.       - Мы все проголосовали и единогласно решили, что можем, если их владелец признан дееспособным и ментально нестабильным, по мнению авторитетной коллегии, - пожимает плечами Чимин, разрывая пальчиками упаковку с мармеладками.       - Авторитетной коллегии? – хлопает глазами Сокджин, за что удостаивается пустого взгляда от демона, явно говорящего, что он спрашивает какие-то совершенно очевидные и давно всем известные вещи.       - Да, авторитетной коллегии, призванной дать оценку твоему ментальному и эмоциональному состоянию, Сокджин. Раз в два дня ее почетные представители собираются вместе и проводят тщательный анализ твоей активности и деятельности, чтобы составить заключение о том, способен ли ты к принятию объективных решений или нет, - совершенно бесстрастно проговаривает все это с каменным лицом Чимин, под конец фразы эффектно отправляя желтую мармеладку себе в рот и принимаясь пережевывать ее. Сокджин продолжает смотреть на него во все глаза. – На последнем собрании коллегии было признано, что ты все еще слишком психологически нестабилен.       - И когда же было… это собрание? – медленно спрашивает Сокджин, не зная даже, какого чувства в нем сейчас больше – негодования или все же недоверчивого изумления. Каждый раз ему кажется, что эти двое не могут застать его врасплох, до тех пор, пока они не выкидывают что-то еще более странное и непредсказуемое, что совсем ставит Сокджина в тупик.       - Вчера, когда мы играли в дженгу. Ты еще уронил всю башню и начал обвинять Тэхена… - более чем серьезным тоном отвечает Чимин, но Сокджин хмурится и перебивает его.       - Потому что он подтолкнул нижние блоки магией, - обвиняюще тыча пальцем в провидца, защищается Джин, раны после вчерашнего проигрыша все еще слишком свежи в его памяти, чтобы он мог спокойно реагировать. Тэхен с совершенно невинным выражением на лице разводит руками в стороны. – Йа, Ким Тэхен, я годами взаимодействовал с твоей магией, думаешь, я не смогу распознать ее?       - Спутанность сознания и паранойя – явные признаки ментальной нестабильности, хен, - сочувствующе качает головой провидец, а Чимин с готовность кивает, также изображая жалость на своем лице.       Сокджин запрокидывает голову и делает глубокий и усталый вздох. Это будет неразумно, если сейчас он прибьет эту парочку. К тому же… у него, скорее всего, банально не хватит на это сил.       - Это все равно не дает вам права решать за меня, когда мне проводить ритуалы, а когда нет, - выдыхает он, скрещивая руки на груди.       - Хен, ты до сих пор едва на ногах стоишь. Тебе нужно отдохнуть хотя бы неделю, а не мучиться с призывами, - серьезнея и явно решив сменить тактику, принимается уговаривать его Тэхен, Чимин с важным видом кивает, соглашаясь с ним.       Сокджин щурится, глядя на обоих. Ему хочется совершенно по-детски негодующе топнуть ногой и уйти в свою комнату, хлопнув дверью, но он сдерживается. Потому что он все-таки взрослый и самодостаточный маг, в конце концов. И он не собирается давать этим двоим лишний повод назвать его эмоционально нестабильным.       - Вы же понимаете, что я просто призову все необходимое щелчком пальцев? – упорствует он, на что Тэхен спокойно склоняет голову набок, совсем не меняясь в лице.       - Конечно, ты можешь сделать это, хен. Но… разве на это не нужна магия? Если у тебя даже на подобную ерунду нет сил, о каких ритуалах вообще может идти речь?       И, как бы сильно это ни раздражало его, Сокджин понимает, что в этом Тэхен прав. Даже если он желает ускорить всеми возможными способами возвращение Юнги, ему не просто необходима для этого магия, ему нужно много магии. Так что Сокджин ворчит и возмущается из-за чрезмерной опеки младших больше просто для виду, но сам исправно выпивает по несколько бутыльков тонизирующих и укрепляющих зелий в день, достает из закромов парочку амулетов, стимулирующих накопление магии в организме, и старается, действительно старается плотно питаться и много спать. Забавно, что от магического истощения наиболее эффективно лечение, которое применяется обычно при физическом истощении – постельный режим, покой, хорошее и регулярное питание и сон.       Много, очень много сна, против которого Сокджин, на самом деле, ничего не имеет, ведь во сне время течет быстрее, во сне нет места нетерпению и беспокойству, что изнуряют его во время бодрствования. Когда он спит, его сердце не воет и не мечется в грудной клетке загнанным зверем, требуя, буквально требуя от Сокджина поскорее встретиться с Юнги, вернуть его. Во сне ему не нужно слишком долгие минуты смотреть на собственные ладони, отчаянно прислушиваться к себе, ощущать непривычную пустоту в венах и улавливать лишь слабые, блеклые искры собственной магии в самой глубине своего существа. Во сне ему кажется, что он слышит мягкий шепот Юнги, что чувствует его нежные прикосновения к своему лбу и щекам. Во сне Юнги всегда кажется ближе, и у Сокджина создается обманчивое впечатление, будто он совсем, совсем рядом, даже если такого точно не может быть. И даже если Сокджин просыпается после таких снов в слезах и с неугомонно стучащим в груди сердцем… сон все равно становится лучшим способом времяпровождения в эти дни для Джина.       Просыпаясь по утрам, обычно после снов, наполненных призрачными и знакомыми прикосновениями, внутри Сокджина бурлит нетерпение и желание сделать хоть что-нибудь. Ближе к обеду, когда он удостоверяется, что уровень его магии все еще недостаточно высок для оказания Юнги реальной помощи, он пытается вылить всю накопившуюся в нем энергию в работу и повседневные дела, потому что это привычный и проверенный для него способ отвлечения. Он почти не выпускает из рук душу Юнги, которая продолжает испускать свечение сравнимое по интенсивности и яркости со свечением прожектора, что одновременно и успокаивает Сокджина и только разжигает его нетерпение. Душа со временем перестает дрожать и вибрировать, словно немного успокоившись и притихнув, и пусть никто из них не знает, что именно это значит, все они предпочитают думать, что это не какой-то дурной знак. Так… спокойнее.       Вечера Сокджин, как и раньше проводит чаще всего в компании особо озабоченных его состоянием и рвением друзей, которые только на третий или четвертый день после его пробуждения позволяют ему без присмотра передвигаться по собственному дому. И Сокджин ценит их заботу, как и всегда, однако его негасимое и несговорчивое желание поскорее встретить Юнги не дает ему чувствовать эту благодарность в полной мере. Он не может не думать о том, что каждая минута промедления, каждая секунда его беспомощности отодвигает Юнги от него еще на мгновение, еще на минуту, еще на день, и одна только мысль о том, что ему придется ждать недели или месяцы заставляет все внутренности Сокджина протестующе стягиваться.       Сокджин понимает, что это неразумно, понимает что спешить – не просто бессмысленно, но и действительно опасно для него, однако… Он так сильно устал ждать. Он так сильно скучает. Он так сильно… хочет увидеть Юнги. И это не то, с чем он может бороться.       Если у него есть хотя бы маленький шанс… Если это хоть как-то приблизит возвращение Юнги… Сокджин не может ничего не делать, просто не может, и не важно, хватает у него на это сил или нет, совершенно не важно.       Поэтому спустя две недели после призыва Юнги, когда Сокджин, наконец, остается в собственной квартире без присмотра тонсэнов, у которых, слава всей магии мира, все еще есть и другие обязанности, помимо надзора за своим хеном, он, проверив предварительно количество магии в своем теле, заходит в кабинет Юнги, решительно сжимая в руках его душу. Сейчас раннее утро, сон Сокджина сегодня был одновременно и сладостнее и беспокойнее обычного. Шепот Юнги казался таким реальным, таким утешающим, что ему очень не хотелось просыпаться, но, едва открыв глаза, Джин обнаружил, что не может избавиться от зудящей глубоко в его душе тревоги. У нее совсем нет никаких объективных причин, но дурное предчувствие, как и всегда, однажды вползая в его душу, впивается в Сокджина своими цепкими лапищами, не желая просто так отпускать.       Кабинет Юнги кажется удивительно спокойным, умиротворенным и меланхоличным в свете блеклого и непроснувшегося до конца солнца, которое придает глубоким кофейным и бежевым оттенкам, преобладающим в обстановке, какой-то более потертый и заспанный вид. Сокджин оставляет душу Юнги на специальной подставке, установленной на крышке пианино, и глубоко вдыхает пропитанный легкой книжной пылью и почему-то едва уловимым ароматом кофе воздух. Он вновь проверяет уровень своей магии, тяжко выдыхает, потому что отлично понимает, что он в лучшем случае восстановился только чуть больше чем наполовину, чего все еще слишком мало. Этого хватит, чтобы провести ритуал призыва, но цель Джина – не вызывать Юнги, а передать ему как можно больше своей магии через пентаграмму, а в таком состоянии он не сможет влить в пентаграмму очень уж много. Однако даже это не может успокоить Сокджина, скребущая душу тревога порождает в нем беспричинное беспокойство, которое только сильнее подгоняет его.       Взмахом руки он отодвигает мебель к стенам, освобождая достаточно пространства в середине комнаты для пентаграммы. Это не самое подходящее место для призыва, и Сокджину не хочется портить полы кабинета Юнги чернилами, однако в этом доме нет другого помещения, которое он мог бы использовать для подобных дел, а если он проведет ритуал в подвале Намджуна, тот сразу же поймет, чем старший занимался. Только прошлым вечером Сокджин на мизинчиках поклялся Тэхену, что не будет вести себя опрометчиво и пытаться раньше времени проводить какие-либо процедуры, включающие в себя магию. И тот факт, что во время дачи этого обещания Сокджин скрестил пальцы свободной руки за спиной, вряд ли послужит достойным оправданием нарушения подобной клятвы. Так что Сокджину приходится довольствоваться тем, что он имеет.       Чернила ложатся на паркет неохотно и неравномерно, все пальцы Сокджина тут же оказываются перепачканы, однако его рука, что удивительно, остается тверда и автоматически выводит отпечатанные благодаря стараниям наставника на подкорке его мозга линии, руны и письмена рисунка. Существует множество пентаграмм, но начало каждой из них вычерчивается одинаково, поэтому первые двадцать минут, что уходят у Джина на вырисовку стандартных кругов, линий, пятиконечной звезды и выписывание основных знаков и печатей, проходят нормально. Сокджин даже находит нечто медитативное и успокаивающее в этом процессе. Но затем приходит очередь сложных знаков и целых фраз, начертание которых Сокджину приходится тщательно сравнивать со своими домашними справочниками. Пусть он и видел за последние месяцы пентаграмму Сибилисса чаще, чем ему довелось сделать это за всю свою жизнь, однако видеть и рисовать ее самостоятельно – совершенно разные вещи.       У него уходит почти час на то, чтобы закончить. Он со стоном сгибается пополам и откидывается на руки, что упирает в пол позади себя, последние полчаса он провел в странном, скрюченном положении и уже всерьез начал опасаться, что не сможет больше разогнуться после такого. Вот именно поэтому он так сильно в подростковые годы не любил заниматься оккультными практиками. Его уважение к Намджуну после всех этих мучений вновь подлетает на заоблачные высоты. Делать что-то подобное раз или два в неделю и все еще после этого искренне интересоваться демонологией – это нужно точно обладать уникальным складом ума. Или склонностью к мазохизму.       Сокджин дает себе на отдых несколько минут, за которые он успевает выпить залпом пузырек тонизирующего зелья, материализовать свечи, разложить сухую полынь в маленькие розовые кадильницы, которые он ставит в разных углах комнаты и разжигает. После этого он немного нервно потирает вспотевшие ладони друг о друга и резко выдыхает. Его магия беспокойными искрами осыпается ему на ноги, что хорошо, на самом деле. То, что она так свободно взаимодействует с ним и реагирует на его волнение, хорошо, потому что означает, что ее циркуляция вполне себе неплохо восстановилась, а значит и с ее передачей не должно возникнуть проблем. Джин медленно выдыхает, пытаясь успокоить собственное частое сердцебиение и бурлящие внутри него эмоции.       Хватит ли Юнги в этот раз магии или ему необходимо будет больше? Сколько еще подобных призывов Джину придется провести? Сокджин не знает, но очень… очень сильно надеется, что этот призыв даст Юнги достаточно сил, чтобы окончательно вернуться к ним. Или следующий. Или следующий после него.       - Лучше бы твоему хозяину явиться в самое ближайшее время, потому что все эти призывы - та еще утомительная нервотрепка, - проговаривает Сокджин, обращаясь к переливающейся ярким, но ровным светом душе, что невозмутимо взирает на него с высоты пианино. Он, конечно же, не получает ответа, но во всем этом невозмутимом виде шарика ему так и чудится насмешливое самодовольство, которое вовсе не ранит его гордость, вовсе нет, конечно же.       Сокджин делает глубокий вдох, мысленно считает про себя до двадцати и только после этого поудобнее устраивается у линии внешнего заградительного круга и принимается осторожно выводить на полу имя Юнги. У него осталось не так уж и много времени до вечера, когда обязательно нагрянет кто-то из его тонсэнов, так что Сокджину нужно поспешить и разобраться с передачей магии до их прихода. Если уж ему и придется выслушивать нудные нотации от Хосока, терпеть настойчивую заботу Тэхена и слишком рассудительный бубнеж Намджуна, он предпочел бы делать это в полуобмочном от магического истощения состоянии, а не в здравом уме.       Закончив с именем, Джин делает еще один глубокий вдох, на этот раз чтобы успокоить взбудораженную магию, что нетерпеливо переливается по его венам, словно желая поскорее покинуть его, и Сокджин бы даже возмутился такому предательству с ее стороны, если бы не понимал ее слишком хорошо. Он сам сейчас был бы очень не против отправиться в то место, где смог бы встретиться с Юнги, даже если тот в это мгновение является всего лишь бестелесным духом, которого он сможет разве что почувствовать, а не увидеть. Хотя Сокджин, честно говоря, понятия не имеет, соответствуют ли его догадки по этой части реальному положению дел или нет. Никто не знает, через что сейчас проходит Юнги, никто не может себе этого даже вообразить, и понимание этого в очередной раз выворачивает душу волшебника наизнанку и лишь укрепляет его желание сделать все, чтобы поскорее избавить Юнги от подобного существования.       Потому что Юнги уже так много времени провел в одиночестве. Он и без того слишком долго борется в одиночестве, и Сокджин просто не может смириться с этим, не может позволить своему любимому еще дольше бродить в той непроглядной и страшной тьме, что представляется ему, когда он думает о предполагаемом местообитании Юнги. Это жестоко – оставлять его там совсем одного, а Сокджин ведь давным-давно пообещал себе, что сделает Юнги счастливым. А чтобы быть счастливым, Юнги нужно быть здесь, у себя дома, рядом со своей семьей.       Джин прикасается кончиками пальцев к еще не до конца высохшим чернилам, медленно, почти что заворожено обводя немного кривоватую надпись «Шуга», что сам вывел на полу только что. Его горло сковывает спазмом, он чувствует знакомое, пружиной закручивающееся внутри него напряжение, знаменующее обычно очередной истерический приступ, однако он старается через силу подавить его, так же, как и слезы, что комом встают у него в груди. Для этого сейчас нет времени, даже если ему настолько сильно хочется увидеть Юнги, что его разрывает от желания кричать. Он найдет для этого время минутку после ритуала. После у него будет много свободного времени, когда он будет отлеживаться в постели, переживая последствия истощения.       Так что он берет себя в руки, вбирает побольше воздуха в легкие, зажигает щелчком пальцев свечи и начинает читать нараспев заклинание, медленно, но настойчиво вливая магию в пентаграмму. Он старается делать это равномерными порциями, старается контролировать ее течение, чтобы растянуть силы до конца своего речитатива, потому что иначе у него просто-напросто ничего не получится, и он просто напрасно потратит магию на ритуал, который даже не сможет завершить. Он старается быть осторожным, направлять свою магию и следить за своим дыханием, но все равно… это слишком сложно – не замечать, что что-то не так. Что это совсем не похоже на предыдущий его призыв Юнги. Ощущения совсем не те.       Огонь свечей едва ли не сразу же становится белоснежным и принимается взволнованно колыхаться, как колыхался бы, если б по комнате гулял сквозняк. Пентаграмма постепенно разгорается голубым сиянием, однако, сколько бы Сокджин не вливал в нее своей магии, оно не становится ярче и светлее, а спустя какой-то время он чувствует… что не может влить больше. Не потому что в нем нет сил, скорее это сама пентаграмма не принимает его магию. На каком-то этапе она перестает это делать, что просто какой-то нонсенс, который Сокджин не может себе объяснить. Он несколько раз почти что сбивается из-за этого, но все же спешно дочитывает заклинание, только после этого позволяя себе с непониманием и почти что негодованием посмотреть на горящую ровным голубым светом пентаграмму. Он затеял все это, чтобы передать как можно больше магии Юнги, так почему же она не позволяет ему сделать это?       Сокджин хмурится и задумчиво цыкает себе под нос, изучая вписанные им в рисунок руны и знаки. Может, он допустил где-то ошибку? Нет, скорее всего, нет. Будь это так, его бы уже размазало откатом от собственной магии, но он более чем жив, просто немного ослаблен из-за резкой потери сил и сбит с толку происходящим. Дело явно в чем-то ином.       - И почему, когда дело касается твоего хозяина, все всегда идет не по плану и происходит какая-то чертовщина? – склоняясь над рунами и внимательно изучая их, бормочет Сокджин, по привычке обращаясь к душе, что спокойненько покоится в другом конце комнаты.       - Наверное, потому что я больше предпочитаю импровизировать. Следовать планам бывает так муторно. Прости, что тебе приходится из-за этого страдать.       Сокджин замирает, когда слышит совсем рядом с собой этот низкий и будто бы хриплый спросонья голос, потому что… он просто не может не узнать его сразу же, в ту же секунду, как он раздается в нескольких шагах от него. Потому что он так часто на протяжении этих бесконечных месяцев воспроизводил его в своей голове, так часто слышал его во сне, так сильно… скучал по нему. Потому что ни на мгновение он не мог забыть этот голос и порой, только воспроизводя его у себя в голове, ему удавалось сдержать и приободрять себя. Поэтому, как только он слышит его сейчас, первая осознанная мысль, что приходит Сокджину в голову – он сошел с ума, у него слуховые галлюцинации на почве его одержимости и слишком сильного и отчаянного желания поскорее увидеть Юнги.       Это… не может быть в самом деле он. Это… слишком хорошо, чтобы быть правдой. Такого не может быть, не может быть, чтобы…       Сокджин чувствует соленый привкус слез, когда поспешно и нервно сглатывает, чувствует, как начинают дрожать его пальцы, зависшие над блестящими серебром мелкими рунами, чувствует, как болезненно ускоряется его сердце, а с душой творится что-то странное и необъяснимое. Она словно расширяется от стремительно переполняющей ее надежды, но в то же время опасливо сжимается в слабый, испуганный и беззащитный комочек, который очень сильно хочет стать как можно меньше и незаметнее. Говорят, если во время прыжка сгруппироваться, получишь не так много повреждений при падении. Сокджин не знает, правда это или нет, но, кажется, его душа делает сейчас именно это. Она группируется, чтобы не разбиться на мелкие осколки, если ей придется удариться о жестокую правду и узнать, что этот голос, эти слова, этот тон – все это лишь мираж его перевозбужденного сознания.       - Я ведь уже говорил тебе, Джин-а. Магу нельзя пересекать заградительную линию, если он не готов к последствиям, - на этот раз голос звучит значительно ближе, и Сокджин не слышит этого, но ощущает, как колеблется воздух рядом с ним. Словно кто-то медленно опускается на колени прямо напротив него.       Сокджин зажмуривается до цветных пятен перед глазами, до слез, которые ему приходится поспешно начать смаргивать, когда он набирается смелости вновь распахнуть веки. Он делает какой-то судорожный вздох, с трудом продирающийся через его горло к легким, теперь уже не только его руки, но и все его тело разбивает крупная дрожь, а с его пальцев неконтролируемо срываются яркие, золотые искры, который как-то истерично освещают паркет и переливающиеся голубым линии пентаграммы. Джин делает еще один вздох и решительно сводит брови вместе.       Этого не может быть, не может… но если… если это действительно не Юнги, Сокджин не думает, что сможет это выдержать. И в то же время, он не верит, все в нем так и кричит, что он не ошибается. Что на этот раз он не ошибается.       Потому что… он просто не может не узнать Юнги. Его магия узнает его и мгновенно реагирует на его присутствие, его тело как-то сразу же наполняется трепетом и нервным, взбудораженным волнением, его сердце недоверчиво замирает, но тут же пускается вскачь с удвоенной силой – все в нем узнает Юнги и реагирует на него, как было и будет всегда. Сокджину не нужно поднимать глаза, не нужно видеть его, чтобы чувствовать и знать, что он здесь. Прямо здесь.       Он резко поднимает голову, уверенный, что готов, ко всему, но все равно… открывшееся ему зрелище буквально выбивает из его легких весь воздух и заставляет пошатнуться.       Потому что… перед ним на корточках действительно сидит Юнги. Это без всяких сомнений он, но… Его кожа кажется даже не столько бледной, как обычно, а почти что серой, он выглядит болезненно худым, Сокджин отчетливо видит, как выпирают косточки на его тонких запястьях, какими остро очерченными стали его скулы, видит, что от его милых щечек не осталось и следа. Будто он долгое, невероятно долгое время голодал, и эта мысль острой болью пронзает сердце Сокджина и заставляет его жадно и тщательно всматриваться в каждую черточку лица демона в попытках найти новые отличия, свидетельствующие о том, что Юнги пришлось пережить за время их разлуки. Его одежда кажется потрепанной и обветшалой, губы обветрены, а под глазами красуются темные круги, которые не способен оставить простой недосып, однако… это действительно, в самом деле его Юнги. У Сокджина нет никаких сомнений. Ни малейших.       Потому что он мгновенно узнает все тот же, ничуть не изменившийся пристальный и прямой взгляд темных, переливающихся белыми огоньками глаз, узнает эту странную манеру, чуть склонять голову к плечу, узнает тембр голоса, эту легкую шепелявость, что всегда проскальзывает в речи Юнги, когда он нервничает. Он узнает его по взгляду, по той смеси нежности, волнения, беспокойства и любви, что отражается в нем, когда демон смотрит ему прямо в глаза. Сокджин узнает его, несмотря на пугающую худобу и общий болезненный вид, несмотря на то, что волосы Юнги сильно отросли и приобрели теперь какой-то золотистый оттенок, невероятно хорошо гармонирующий с магией Сокджина, что беспокойными искрами кружит вокруг него, обвивая худющие запястья, прижимаясь к его щекам и забираясь в поисках ласки ему за шиворот. Сокджин узнает его.       Это Юнги. Перед ним сейчас действительно сидит его месяцы назад потерянный демон. Потрепанный, уставший, больше похожий на оживший скелет, чем на самого себя, но все равно… это он. Юнги действительно вернулся к нему.       - Юнги-я… - слабо выдыхает он, и это какой-то странный сдавленный, приглушенный звук, который не звучит так, будто его издает живой человек и который заставляет демона вздрогнуть. И, наверное, Сокджин слишком поражен в это мгновение, слишком не в себе, чтобы действительно считаться живым. И наверное, произнеся его имя вслух, он ненароком ломает самого себя окончательно.       Сокджин с громким хлопком закрывает себе рот рукой, потому что чувствует, как из его груди вырывает что-то похожее на вой, и он пытается, очень сильно пытается сдержаться, но стоит ему только подумать о том, что он не должен плакать сейчас, как обнаруживает, что по его щекам уже стекают слезы. Ему кажется, что внутри него что-то взрывается, что-то ломается, крошится и умирает, и это так больно, это так страшно, и в то же время… Сокджину хочется смеяться, ему хочется кричать, хочется рыдать и выть, но он не делает ничего из этого, потому что просто не в силах заставить себя отвести взгляда от глаз Юнги, от его лица, которое с каждым мгновением становится все мягче и нежнее, все более сочувствующим и будто бы… виноватым.       Юнги хмурит свои темные брови и поджимает губы, в его глазах проскальзывает какой-то намек на нерешительность, а уголки губ печально опускаются. Он выглядит так, словно это не ему, а Сокджину пришлось пройти через что-то невообразимо ужасное, через что никто и никогда не должен проходить. Что так неправильно, так сильно неправильно, но настолько в духе Юнги, настолько в его духе, что Джин едва ли не захлебывается очередным всхлипом, когда понимает это.       - Прости, Джин-а. Тебе пришлось так долго ждать. Прости, что заставил тебя пройти через все это. Я никогда не хотел оставлять тебя, и мне очень, очень жаль, что я все-таки сделал это, - тихо, но решительно произносит Юнги этим своим тихим и мягким голосом, что всегда прежде использовал, когда пытался успокоить Сокджина, когда пытался утешить его, и именно этот тон каким-то образом окончательно ломает все в Джине. Это просто становится последней каплей для него.       Сокджин бросается вперед, наплевав на заградительные линии пентаграммы, наплевав на все, и сжимает Юнги в объятиях, стискивает его так крепко, словно желает впечатать в свою грудь, словно желает стать с ним одним целым, и, скорее всего, так оно и есть, именно этого он и хочет всем своим существом. В это самое мгновение это единственное чего он может желать, о чем способен думать. О том, чтобы никогда, никогда больше не отпускать этого демона. О прохладной на ощупь коже под своими пальцами, о знакомом тепле чужой магии, которое будто бы приветливо растекается фантомными прикосновениями по его плечам, что заставляет новый поток горячих слез скатиться с щек Сокджина. О запахе мандарина, что он улавливает, прижимаясь носом к чужой шее. О том, насколько это все нереально. О том, что ему совсем неважно сейчас, реально это или нет. Даже если это все иллюзия, Сокджину хочется оставаться сумасшедшим и жить вечно в этом обмане, потому что это единственное чего он по-настоящему хочет – обнимать Юнги и чувствовать его тепло, убеждающее, что это все по-настоящему и взаправду. Больше ничего. Ему больше ничего не нужно.       Несколько мгновений Юнги не шевелится, будто реакция Сокджина и эти объятия застают его врасплох, но затем он осторожно и очень медленно прикасается к спине Джина, заставляя его вздрогнуть и еще сильнее прижаться лицом к своему теплому плечу, еще крепче скомкать на спине ткань потрепанной футболки демона в своих руках. Сокджин чувствует, как Юнги медленно выдыхает, а затем обвивает его талию своими руками, прижимая ближе к себе, чувствует, как горячее дыхание демона опаляет ему ухо, что посылает волну мурашек вниз по его позвоночнику. Сокджину кажется, что он дрейфует, что у него кружится голова и все вокруг видится будто бы в тумане. Только Юнги – единственное четкое и болезненно реальное в этом странном мареве, и именно поэтому, когда он принимается успокаивающе поглаживать Сокджина по голове, маг закрывает глаза и доверчиво с невероятным облегчением утыкается лицом в его плечо, как часто делал раньше, когда желал почувствовать умиротворение и спокойствие.       Юнги такой худой, что Джин чувствует каждую косточку в его теле, даже через несколько слоев ткани, и это надламывает Сокджину сердце. Это очередное доказательство того, через что пришлось пройти Юнги, чтобы сидеть сейчас с ним, чтобы быть здесь, чтобы просто жить, разбивает что-то своей несправедливостью в Сокджине. Он не знает, через что Юнги пришлось пройти, но, отчетливо чувствуя под своими пальцами сейчас его выпирающие ребра, Джин точно знает, что ему самому и в половину не было так тяжело, как Юнги. Но при этом Юнги, будучи таким Юнги, сейчас пытается утешить его.       - Все хорошо, Джин-а. Я с тобой. Я вернулся. Теперь все хорошо, - шепчет куда-то ему в макушку Юнги, тихим, успокаивающим голосом. Сокджин зажмуривается и медленно выдыхает через рот. Звук получается похожим на судорожный и дрожащий всхлип, и, может быть, это именно он и есть.       Сокджин заставляет себя оторвать голову от плеча Юнги, заставляет себя чуть отстраниться, чтобы как следует рассмотреть лицо демона. Его руки трясутся, когда он бережно и аккуратно обхватывает впалые щеки руками и дрожащими пальцами проводит по выступающим скулам. Сокджину хочется плакать, когда он с такого близкого расстояния видит эти последствия пребывания за чертой смерти. Ему хочется плакать, когда его взгляд скользит по аккуратным, но бледным губам, по ярко горящим глазам, которые смотрят на него с этой заживо выворачивающей душу тоской, нежностью и горячей, сжигающей изнутри любовью. Он так сильно скучал. Так невообразимо сильно скучал, что у Сокджина нет в голове подходящих слов, чтобы описать это, слов, чтобы выразить хотя бы часть, хотя бы треть или четверть того, что он чувствует.       - Никогда больше… - рвано выдыхает Сокджин, прислоняясь лбом ко лбу демона и с упоением ловя чужое, сбившееся и неровное дыхание на своих губах. Джину кажется, что он плавится, кажется, что все это сон, какое-то временное помрачение, ему кажется, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, что Вселенная, так безжалостно отобравшая у него Юнги не может просто взять и в один день ни с того ни с сего вернуть его обратно. Не может такого быть. Жизнь не может быть настолько жестокой и безумной. Этого не может быть, но только из-за этого Сокджин не намерен отпускать Юнги. Он вообще не намерен его когда-либо отпускать. – Никогда больше не оставляй меня, Юнги, никогда. Если тебе нужно будет… нужно будет уйти, забери меня с собой, но не оставляй. Пообещай, что никогда… - Сокджин чувствует, что задыхается, задыхается от этих слов, от слез, от эмоций, от… всего, что наваливается на него в это мгновение. Он чувствует, что ему не хватает воздуха, но не может заставить себя остановиться и перевести дух.       - Хорошо. Я обещаю тебе. Я никуда больше не уйду, Джин-а, - проговаривает Юнги, виновато хмурясь. Он выглядит так, будто ему больно видеть Сокджина в таком состоянии, и это кажется Джину таким неправильным, потому что Юнги ни в чем не виноват, потому что это именно Юнги было больнее всего. Он пострадал больше, чем кто-либо. – Я вернулся, чтобы дать тебе это обещание и сдержать его. Так что не бойся. Я не уйду. Я не хочу уходить. И если ты все еще хочешь… если ты все еще хочешь быть со мной… - Юнги запинается и с явным трудом сглатывает, словно эти слова причиняют ему физическую боль. Сокджин поспешно качает головой и целует его.       Сначала его губы касаются худых щек, выцеловывают торопливые дорожки от скул к подбородку, но вскоре Сокджин принимается оставлять короткие и беспорядочные поцелуи по всему лицу демона, словно бояться, что Юнги в любой момент может растаять в его руках, а он так и не успеет оставить след своих губ на кончике его носа, около уголка его губ, на его веках, которые Юнги доверчиво и немного смущенно прикрывает, когда Сокджин склоняется над ним. И Сокджин не может заставить себя остановиться не только потому, что это Юнги, которого он ждал так долго, даже не зная, вернется он или нет, не потому что невообразимо сильно скучал, он не может остановиться, потому что действительно все еще боится, что это все сон или мираж. Боится, что проснется, прежде чем успеет поцеловать Юнги как следует.       - Я всегда буду этого хотеть. Всегда, - шепчет Джин, заворожено рассматривая переливающиеся белыми взволнованными огнями глаза напротив. Он так сильно скучал по этому пламени в темных глазах, так сильно скучал. – Я боялся, что ты… Спасибо, Юнги-я, спасибо, что вернулся ко мне. Я ждал, и мне было страшно, что ты…       - Да, я знаю, - обрывая его сбивчатую речь, кивает Юнги, выражение его лица становится серьезным и вновь полным сожаления. – Я слышал.       - Слышал? – широко распахивая глаза, недоумевает Сокджин, но затем Юнги смотрит в сторону покоящейся на крышке пианино души и все становится на свои места. Сокджин чувствует, как его уши наливаются смущенным румянцем. – Ааа, и ты… ты слышал всё, Юнги-я? – немного неловко выдыхает Джин, пытаясь спешно припомнить, что именно он успел рассказать душе. Скорее всего, очень много всего. Не то чтобы он говорил что-то, что не мог сказать самому Юнги, просто… были моменты, когда Сокджину было особенно тяжело, были дни, когда он был не самым лучшим человеком и выставлял себя не в самом хорошем свете. У него было много плохих дней без Юнги.       - Не всё, - чуть поводя правым плечом, проговаривает Юнги, слабо усмехаясь. В его взгляде появляются хорошо знакомые Сокджину веселые и хитрые искорки и, увидев их вновь, Джин чувствует, как у него привычно перехватывает дыхание. По этому выражению он тоже скучал. – Но какую-то часть. Ты много жаловался на наших детишек.       - Без тебя они совсем отбились от рук, Юнги-я. Поэтому тебе больше нельзя оставлять меня, без тебя я не справлюсь с ними, - качает головой Сокджин, все еще не в силах отойти от осознания, что Юнги сейчас перед ним, что он действительно здесь. - Я не хочу справляться без тебя. Я действительно не хочу этого, Юнги-чи, - добавляет он совсем тихим, надломленным шепотом, в котором просто не может скрыть всей той боли, страха и тоски, что ощущает сейчас.       - Ты говорил, что любишь меня. Ты очень часто говорил, что любишь и ждешь меня, - произносит Юнги каким-то странным, проникновенным голосом, который заставляет Сокджина замереть, потому что обычно этот тон означает, что Юнги хочет сказать что-то очень важное. – Мне очень сильно это помогло. Там. Там мне очень сильно это помогало. Я вернулся, потому что ты продолжал просить меня об этом. Я вернулся, потому что ты продолжал напоминать мне, что любишь меня, Сокджин.       Сокджин чувствует, как слезы вновь подкатывают к его горлу, чувствует, как болезненно сжимается его сердце и резко расширяются легкие. Потому что Юнги говорит все это таким тоном, словно Сокджин сделал что-то невероятное, его глаза горят так ярко и многозначительно, будто сейчас он видит перед собой величайшее сокровище в мире. А затем Юнги нежно обхватывает запястья Сокджина, который все еще прижимает ладони к щекам демона, и чуть поворачивает голову, чтобы оставить горячий поцелуй на коже Джина на сгибе между запястьем и ладонью в том самом месте, где переплетаются вены. Сокджин резко и сдавленно выдыхает, заворожено, наблюдая за ним. Его сердце, по ощущениям, стучит где-то в горле, а все лицо горит.       – Тогда… - судорожно сглатывая, выдавливает из себя Сокджин не в силах отвести взгляда от переливающихся белым глаз демона. – Если ты вернулся, потому что я попросил тебя об этом, выполнишь еще одну мою просьбу, Юнги-я? – Юнги вопросительно склоняет голову набок и поднимает бровь, выражая свой интерес, и это такой привычный жест, что Сокджин вновь с трудом выдыхает. - Пожалуйста, останься со мной до конца моей жизни, - вновь прижимаясь к чужому лбу, произносит Сокджин, закрывая глаза и просто наслаждаясь этим мгновением, наслаждаясь теплом магии Юнги, что согревает его руки, прокатывается по его предплечьям и плечам и медленно устраивается там, где ей и место – в укромном местечке под его сердцем.       - Звучит как предложение руки и сердца, - с немного сиплым смешком проговаривает Юнги, по его тону слышно, что он чуть усмехается. Сокджин резко выдыхает, когда чувствует еще один поцелуй на своем запястье и ощущает, как дыхание Юнги опаляет его кожу. Его сердце, кажется, вот-вот взорвется, но Сокджин не может ему позволить убить их. Он должен жить, чтобы и дальше чувствовать все это, чтобы и дальше обнимать Юнги, теперь, когда он, наконец, вернулся и у Сокджина есть такая возможность.       - Ага. Можно сказать... это оно и есть, - бормочет Сокджин и удивленно раскрывает глаза, когда чувствует, как усиливается хватка Юнги и как он чуть отстраняется, заставляя Джина посмотреть на себя.       - Сокджин… ты… что именно ты имеешь в виду…? – сведя брови вместе, настойчиво спрашивает Юнги, и, кажется, это первый раз на памяти Сокджина, когда он видит демона таким растерянным, но в то же время... растерянным и сомневающимся. Сокджин нервно облизывает губы и рвано выдыхает. Черт, он планировал сделать это немного иначе, при других обстоятельствах и в другое время, но когда дело касается Мин Юнги все всегда идет не по плану, не так ли?       - Слушай, Юнги, - проговаривает Джин, быстро беря демона за руки и переплетая вместе их пыльцы, что дает ему такое необходимое и знакомое ощущение успокоения и правильности, которых ему очень сильно не хватало все эти месяцы. По этому ощущению он тоже невообразимо сильно скучал. – Есть один способ… Мы можем заключить один особенный контракт… такой как у Аластора и Хару. Благодаря нему, ты можешь оставаться в этом мире, сколько захочешь и у тебя будет постоянный доступ к моей магии и…       - Я знаю. Я спрашивал, что означает их метка и почему она выглядит именно так, - перебивает его Юнги, когда Сокджин совсем сбивается и начинает от волнения тараторить. Джин удивленно замолкает на мгновение, потому что эта информация становится для него сюрпризом, он не думал, что Юнги известно об этом способе. Но если ему было известно, почему тогда Юнги никогда не предлагал Сокджину воспользоваться им?       Демон сжимает его руки чуть крепче, отвлекая от размышлений, и посылает немного своей успокаивающей магии по его венам, что рефлекторно заставляет плечи Сокджина расслабленнее опуститься. Магия Юнги ласково вливается в него, и Сокджин едва ли не жмурится от ее тепла и ласки. Когда он смотрит вниз на их переплетенные руки, он видит, что его магия нежно обвивает предплечья Юнги, словно золотистые полупрозрачные рукава. Его взгляд невольно цепляется за чистую кожу рук парня, и это вызывает тупую и неприятную боль в его сердце. Это не кажется правильным. Отсутствие метки на коже Юнги кажется Сокджину неправильным даже в большей степени, чем ее отсутствие на его собственной руке. Так не должно быть.       – Но, Джин-а… - мягко, произносит Юнги, задумчиво и как-то неуверенно закусывая нижнюю губу. - Это навсегда. До конца жизни, ты же понимаешь? Ты не сможешь потом… Это никак нельзя будет отменить, - принимается объяснять ему Юнги, наклоняя голову и пытаясь заглянуть ему в глаза. Сокджин резко поднимает голову и почти что с вызовом смотрит на него.       Потому что… неужели Юнги действительно думает, что он не понимает этого? Ведь… Сокджин и предлагает ему это как раз, потому что это навсегда.       - Ты оставил мне свою душу, Юнги, - припечатывает он, самым уверенным тоном, на какой способен сейчас, учитывая, как сильно от волнения дрожит его голос. – Ты доверил ее мне, и я хочу, действительно очень хочу заботиться о ней до конца своей жизни. Я знаю, что вечность это много, но я уверен, что хочу провести ее именно с тобой. А ты? Ты не против моей компании на пару веков?       Несколько мгновений Юнги молчит, внимательно глядя ему в глаза, что заставляя Сокджина нервно поерзать на месте и начать нервно кусать нижнюю губу. Его руки дрожат, но он мгновенно с облегчением выдыхает, когда видит, как губы Юнги трогает смущенная и немного нерешительная улыбка, а скулы заливает нежный, едва заметный, но чарующий румянец. Его темные глаза сияют, и одно это уже само по себе является более чем красноречивым ответом для Сокджина, однако у него невольно перехватывает дыхание, когда Юнги подается вперед и прижимается к его губам нежным и тягучим поцелуем. Сокджин закрывает глаза, пытаясь отпечатать как можно четче это мгновение в своей памяти, но, конечно же, как назло, оно слишком быстро заканчивается.       - Хммм, думаю, я смогу с ней смириться. Со временем, - шепчет ему в губы Юнги, и Сокджин слышит мягкий, довольный смешок демона, который мурчанием оседает в его груди.       Сокджин чувствует, как незамутненное счастье, прокатываясь по его существу, обжигает каждую клеточку тела, чувствует как от всех этих ощущений кружится его голова, чувствует, как его легкие распирает от смеха, а глаза режет от слез. Сокджин ощущает непередаваемую эйфорию, потому что только в это самое мгновение, в мгновение, когда он целует Юнги, зарывается пальцами в его ломкие, переливающиеся золотом в свете пентаграммы волосы, когда теряет способность дышать из-за того, что воздух между ними становится одним на двоих, только почувствовав знакомый привкус на чужих губах, Джин действительно верит. Он действительно верит, что Юнги вернулся к нему, что он держит его сейчас в своих руках, что он целует его, Сокджин осознает, что это не мираж и не наваждение. Что это реальность. Потрясающая, ни с чем несравнимая реальность.       И да, только в это мгновение, Сокджин ощущает, что впервые за все эти месяцы по-настоящему счастлив. Счастлив настолько, что его душа болит и трещит швам. Что впервые за эти бесконечные месяцы, проведенные в невыносимом ожидании, он ощущает искреннее спокойствие, чувствует себя целостным, чувствует себя самим собой. Чувствует, что может дышать полной грудью и действительно хочет жить. Прежде он просто проживал один день за другим, просто ждал, когда одна ночь сменится другим утром, но теперь… Теперь, когда Юнги с ним, все это, наконец, обрело смысл. Все, наконец-то, встало на свои места, и это потрясающее и освобождающее ощущение, которое Сокджин обещает себе беречь и защищать до конца своей жизни.       Он крепко обнимает Юнги, целует и сжимает его руки, пока та воющая, страшная пустота, что все эти месяцы пожирала его изнутри, не начинает медленно рассасываться, а ей на смену не приходит удивленное и все еще недоверчивое, все еще опасливое спокойствие и умиротворение.       Наконец-то. Наконец-то, Юнги рядом. Он жив и он рядом.       Сокджин упирается лбом в чужое плечо, закрывает глаза и тяжело, но счастливо выдыхает. Усталая, опустошенная всеми этими эмоциями и переживаниями улыбка растягивает его губы, и Сокджин ничего не может поделать с тем, что она становится только шире, когда Юнги принимается мягко, успокаивающе поглаживать его по спине и шептать что-то ему в макушку. В это мгновение он уверен, что счастье именно такое. Счастье это тот момент, то мгновение, в котором тебе хочется остаться навечно. По крайней мере, его счастье именно такое. Спокойное, тихое и теплое, в объятиях его любимого существа. И Сокджину хочется провести так всю свою жизнь. И он так рад, так невыразимо сильно рад, что отныне у него будет еще много подобных мгновений. Он позаботится о том, чтобы их было много. Сделает все, чтобы они с Юнги были счастливы всю ту короткую вечность, что проведут вместе.       Ту небольшую вечность, которую никто: ни демоны, ни маги, ни другие миры, ни Вселенная с ее странными законами и планами – у них не отнимет. Они не позволяет этому произойти.       Сокджин уверен, в это мгновение, когда он по-настоящему спокоен и счастлив, он уверен, что они оба более чем заслужили это право – быть счастливыми.