По стопам отца

Гон потратил месяц на то, чтобы добраться до этого места. Несколько разных карт Острова с множеством отметок на них и трудные задачи, которые самому решать было тяжело, ведь раньше с этим частенько помогал Киллуа. Сейчас же Гон стоит, возможно, на пороге решения загадки. От долгожданных сокровищ его отделяет жалких полчаса. По грубым подсчётам, конечно же. То ли из-за жары, то ли из-за того, что утренние оладьи оказались не самыми свежими, последние километров пять Гон идёт, держась за живот. Он болит достаточно сильно, чтобы заставить его делать остановки при каждом удобном случае. Самая большая опасность во время этих привалов — возможность выронить тот камень причудливой формы. Этого Гон допустить никак не может, а то скрытая от посторонних глаз сокровищница попросту не откроется. Это он понял ещё из самой первой попавшей ему в руки подсказки. Намеченные полчаса растянулись на весь день, и Гон, с трудом переставляя ноги, доползает до ближайшего дерева, чтобы прислониться к нему спиной. Сегодня организм страшно его подводит. Пять глубоких вдохов и выдохов спустя боль в животе становится до такой степени невозможной, что выносливый от природы Гон больше не может держать себя на ногах — валится рядом на траву влажную от недавнего дождя и надломленно стонет. Если тот паршивец за прилавком его отравил, Гон непременно… — Ай! — вместо мыслей о возмездии сознание начинает вопить о том, что что-то явно идёт не так. Он чувствует вспышку нэн в самом низу живота, что только усиливается с каждой секундой и переходит гораздо ниже — и настолько низко живот болеть не может. Это уже не живот даже. Гон жмурится от ощущения, будто его рвут на куски изнутри. Он тянется рукой к очагу спазмов неуверенно — боится того, что может нащупать, — ослабляет ремень и ныряет пальцами под ткань. Кисть замирает, когда Гон касается влажных складок кожи чуть ниже члена, на месте мошонки. На её месте оказывается абсолютно точно не анус. Пока усталый мозг пытается оправиться от болей и ухватиться за единственную мысль, которая объяснила бы его состояние, из-за дерева медленно вышагивает Хисока. — Ну вот ты где, родной. Наконец-то я тебя нашёл. — Хисока, что ты, мфх, — пытается выдавить Гон, но все силы организма уходят на то, чтобы не задохнуться. — Какого ты… Здесь? — Ну-ну, тише, какой ты сердитый, — Хисока подходит ближе, и теперь Гон отчётливо может видеть большой кусок ткани, похожий на простыню, и разные бутылочки в его руках. — А я вот помочь тебе пришёл вообще-то. Правда мало разбираюсь в теме родов, но на моральную поддержку точно можешь рассчитывать. Хисока расстилает под ним пелёнку-простынь-покрывало — определить это как что-то конкретное сил не хватает — и аккуратно стягивает с него шорты вместе с бельём. Гон запоздало понимает, где находится его рука и тут же убирает её чуть выше — на живот. — Подожди, в теме чег… А-а-ай, — Гон не заканчивает фразу из-за очередного спазма. — Ты не знал? Люди с фамилией Фрикс только так и размножаются. Тяжёлые три секунды молчания. Муть перед глазами постепенно рассеивается, Хисока наклоняется к его лицу близко, слишком близко, и шепчет, обжигая дыханием щёки: — Тебе стоит прямо сейчас подумать об имени для нашего малыша. Всё существо Гона пробирает леденящий ужас. В голове сходится пазл: Хисока, не считая Киллуа, был единственным, кто знал о маленькой тайне его рождения, хоть и не должен был знать этого. Просто так вышло, что он попался Гону на пути сразу после странного разговора с отцом (или его теперь стоит называть матерью?) и легко выбил из душевного равновесия парой ничего не значащих фраз. Вот и вырвалось то, чего говорить не стоило. Но Гон абсолютно точно не использовал карту беременности, пусть и носил в кармане камень в форме члена весь последний месяц. И вообще почему он сказал «нашего»? Почему именно у Гона это началось? И почему это настолько больно? — Ну ты чего, сладкий, не надо скулить, всё пройдёт, надо чуточку потерпеть только. — Это ты сделал? — цедит Гон сквозь зубы. — Ах, да. Экспериментировал тут с добавлением нэн в карты игры и подумал, что можно попробовать расширить их функционал, — Хисока садится ближе и нежно гладит его по животу. — Неужели я забыл тебе рассказать про это? Он выглядит искренне удивлённым, состраивает невинное выражение лица, хлопает пару раз глазами и расплывается наконец в лукавой улыбке. Само собой он не собирался рассказывать о чём-то таком, и всё его недоумение — чистый блеф и попытки в который раз съязвить. — Ты придурок, Хисока — выплёвывает Гон на выдохе. У него уже нет сил злиться и выяснять, что послужило причиной его состоянию. Приоритеты выстроились так: сначала он разберётся с лишними появившимися органами, а потом с Хисокой. Приступ боли снова резанул ножом по внутренностям. — Ты только подумай, каким превосходным бойцом может стать этот малыш… Сила Джина, которую ты отточил и довёл до совершенства, — Хисока медлит, на секунду отводя глаза в сторону, — и так бездарно почти всю потратил. Если добавить к этому мой опыт битв и использования нэн, то может получиться нечто очень, очень интересное. Гону не нравится быть настолько уязвимым перед Хисокой. Ему не нравится, как тот раздвигает его ноги, сгибая их в коленях, не нравится, к чему это ведёт. Хисока гладит его по расставленным бёдрам, по тяжелеющему животу, неуместно покрывает поцелуями шею и лицо, слизывает выступающие слёзы с самых уголков глаз, будто это прелюдия. Когда одна его рука спускается ниже, и он осторожно проводит самыми кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, нехорошие мысли действительно закрадываются. Ну не станет же он сейчас… Когда Гону так больно, и жарко, и совершенно нечем дышать. Ещё пару секунд и на него нахлынет настоящая паника. — Ну, ну, чего ты, не нужно меня бояться, — Хисока отстраняется и теперь нависает сверху, благодаря чему получается сделать почти полноценный вдох. Гладить бедро Гона, впрочем, он не прекращает. — И себя не нужно бояться, это же временные изменения. Не ты первый, хех, не ты последний. Прохладная ладонь, что легла Гону на щёку оказалась удивительно приятной на контрасте с раскалённым воздухом вокруг. К ней необъяснимо хотелось прижаться ближе, как к прохладной мокрой ткани во время сильной температуры. Потому что нежная ладонь, помогающая хоть немного сбить жар, не может навредить и наверняка поможет и защитит. Гон не может думать ни о чём кроме того, что его вот-вот разорвёт на куски. Из-за этого нервы начинают всерьёз шалить, а коротких вдохов едва хватает на то, чтобы перекрыть череду гораздо более резких выдохов. Появляется ощущение, будто в его лёгких нет абсолютно ничего, будто все его внутренности слиплись в огромный ком и теперь раздуваются в размерах, угрожая порвать тонкую кожу живота. Единственная отрада — такая нужная сейчас ладонь Хисоки — пропадает со щеки, и Гон хнычет от ощущения ещё большей беззащитности, чем раньше. Его глядят по плечу, груди, а после ледяные пальцы пробегаются по изгибу шеи. — Умница, Гон, ты умница… Надо немного расслабиться… — рука вплотную прижимается к шее, но пока не давит, легко обхватывает дрожащей ладонью и поглаживает больно бьющуюся под кожей артерию. — Давай же, Гон, вдохни поглубже. Приходится жадно хватать ртом воздух. Ещё один крик заставляет горло саднить, а на глаза почти наворачиваются слёзы. Гон откидывает голову с очередным болезненным стоном. Дышать нормально не получается от слова совсем, будто его без остановки бьют под дых или держат голову под водой по меньшей мере минут десять. — Боги, Гон, как ты соблазнительно выгибаешься. Я бы тебя трахнул, но, к сожалению, моё местечко пока занимает наш малыш… И не стыдно тебе так издеваться надо мной? — хрипло выдавливает Хисока, наконец убирая руку с шеи. Одной угрозой меньше. — Придурок! Ты даже не представ… — Гон кричит, впиваясь пальцами в землю рядом. Кусок травы вместе с корнями оказывается вырван, а под ногти забивается грязь, — не представляешь… Чёрт! Внизу давит слишком сильно, и сдерживать слёзы уже не получается. Гон чувствует себя надутым воздушным шариком, прочность которого позволяет ему вместить гораздо больше, чем необходимо. Кажется, что любая новая порция воздуха может стать последней каплей и взрыв способен прогреметь в любой момент. — Ну-у-у, бедный мой, — неужели настолько больно? Искреннее удивление в голосе Хисоки порождает желание всерьёз рассмеяться, даже если сил на это нет совершенно. — Нгх… А сам как думаешь?! — О, я знаю! — оживляется Хисока и прекращает поглаживания, что на удивление неплохо помогали успокоиться. Он ищет что-то на ткани рядом с Гоном до тех пор, пока радостно не поднимает зажатый между пальцами блистер таблеток. — Тебе нужно выпить обезболивающее, и тут же станет легче. Белая пилюля лежит на руке Хисоки, и он дружелюбно протягивает её Гону. Пить её нет никакого желания, он в очередной раз мычит от боли сквозь сжатые губы. Хисока, видимо, не готов оставлять всё как есть. Он размыкает рот Гона пальцами и проталкивает таблетку в рот. Та начинает растворяться и горчить на языке. Гон поворачивает голову набок и выплёвывает её, пока лекарство не застряло у него в горле. Он сглатывает вязкую после таблетки слюну и сразу же узнаёт вкус — эта мерзость едва ли помогает при головных болях. Насколько далеко может зайти халатная эгоистичная тупость Хисоки? Даже если бы это не было чем-то бесполезным, Гон не смог бы выпить что-то в таком состоянии. Его разодранное горло першит из-за криков, лёгкие будто уменьшились втрое под противоестественным напором снизу — Гон старается не опускать взгляд на собственный живот, боясь увидеть, что с ним сотворил Хисока, — каждый вдох даётся с трудом. Принимать что-либо внутрь себя ему сейчас хочется в последнюю очередь. — Какое расточительство, я ведь специально для тебя его подготовил, — недовольно цокает Хисока над ним. Гон почти не слышит его, задыхаясь от очередного спазма, крепко жмурится и едва не воет через стиснутые зубы. Как только ему станет легче, он обязательно заставит этого урода ответить за всё, что он… Цепкие пальцы обхватывают его подбородок и поворачивают голову обратно наверх. Кожу лица щекочет чужое дыхание, а затем Гон чувствует влажные губы Хисоки, что прижимаются к его собственным. Мгновенье, и пальцы надавливают на челюсть с обеих сторон — в рот льётся прохладная жидкость вместе с таблетками. От неожиданности Гон начинает задыхаться и давиться кашлем. Даже с такой сомнительной помощью он всё равно не может их проглотить. Вода беспомощно булькает в горле с двумя таблетками?.. Тремя?.. Гон выплёвывает содержимое рядом на землю, но в глазах плывёт до того сильно, что сосчитать их не получается. От появившегося кашля ещё больше раздирает горло. Гон устало кладёт голову на сырую землю и смотрит на яркое небо сквозь свисающие над ним широкие лапы величественных елей. На секунду он принял непрекращающуюся боль как должное — даже замечать её перестал. Бессмысленно думать о том, насколько её источник абсурдный. «Наверняка привиделось», — шепчет внутренний голос, и Гон безоговорочно ему верит, потому что искренне хочет в это верить. Ни голос Хисоки, ни его мягкие руки не имеют значения, не отвлекают от приходящего за паникой успокоения. Одновременно с тяжёлым выдохом напряжение внизу начинает вновь нарастать, пока Гона не прижимает спазмом посильнее. С глаз спадает пелена, и он видит, как Хисока, сидя между разведённых ног, очень пристально таращится вниз и гладит попеременно то бёдра, то вздутый живот. Это похоже на порочный круг и вечные страдания, будто эта пытка никогда не прекратится. Будто ему на роду написано лежать на мёрзлой земле и терпеть не прекращающуюся боль. Кричать, впиваться дрожащими пальцами в почву, ощущать во всём теле острую резь. — Хисока, пожалуйста, — Гон смахивает с лица вновь выступающие слёзы, бездумно размазывает грязь по лицу, сдерживает рвущийся из груди стон, — хватит… Аргх, я не смогу… Не смогу больше, пожалуйста… Даже если на уровне подсознания Гон понимает, что Хисока вряд ли остановит этот процесс, не может же он продолжать просто беспомощно лежать и страдать от боли, ему нужно… нужно хотя бы попытаться. Это вполне может оказаться обычной дурной шуткой, правильно? Вскоре Хисоке должны наскучить издевательства, и он его обязательно отпустит. — Ничего, Гон, тебе нужно потерпеть ещё совсем немного, — Хисока ласково прижимается губами к его горячему лбу, зацеловывает влажную от пота кожу, оглаживает ладонями живот и шепчет со всей абсурдной нежностью, что в нём есть. — Это совершенно естественно. Ты отлично справляешься, осталось чуть-чуть. Ты такой молодец, такой сильный… Гон пытается возразить, пытается сказать, что нет, он просто не переживёт это, не вынесет. Но слова застревают тяжелым режущим комом в горле. Он беспомощно раскрывает рот, давясь криком пополам с воздухом, а потом замирает от ужаса — между ног стремительно становится тепло и влажно, простыня под ним намокает. Это всё-таки произошло. Его разорвало пополам, и теперь он точно умрёт от потери крови или болевого шока. — О, отошли наконец, — излишне радостно выдыхает Хисока где-то на периферии сознания. — Теперь точно недолго осталось. Давай, милый, потужься еще немного. Сознание Гона затуманивается сильнее с каждой секундой, и дальнейшие указания Хисоки он воспринимает в полуобмороке, сквозь пелену рвущей на части боли, звенящей отголоском во всём теле. Мышцы разом становятся каменными и отказываются расслабляться вопреки смутно различимым просьбам. Гон больше никоим образом не может воспринимать то, что с ним происходит.

***

Приходит в себя он только когда слышит детский крик и слабо пытается осознать, откуда и почему он исходит. Что-то, вопреки призрачным надеждам на лучшее, всё же произошло. Хисока кладёт кричащее нечто ему на живот, а сам принимается вытирать руки полотенцем. — Поздравляю, у нас мальчик. Здоровый и с безграничным потенциалом, — почти напевает Хисока над ним и ласково похлопывает рукой по его бедру. — Ты прекрасно справился. Не хочешь взглянуть на плоды своих трудов? — Хисока наклоняется поближе и приглашающе приподнимает существо с груди Гона. Краем глаза он видит розовое шевелящееся пятно и яркий кусок ткани. Рассматривать этот свёрток не хочется, и он устало огрызается, отворачиваясь. Перед лицом оказываются полурастворившиеся таблетки. Он смутно думает о том, что сейчас не отказался бы даже от этого дешевого обезболивающего — с каждой секундой возвращаются отголоски боли в промежности. Гон медленно прикрывает глаза под шумный вздох Хисоки, желая проснуться от этого лихорадочного бреда. Впрочем, долго игнорировать то, что лежит буквально под носом, оказывается довольно сложно. Череда приглушённых всхлипов прямо под ухом вынуждает Гона открыть глаза и повернуть голову. Небольшое существо на его груди действительно похоже на ребёнка. Слегка смуглого, ещё совсем слепого и на удивление напоминающего варёную картошку меньше, чем те младенцы, которых он видел вживую до этого. Его сознание упорно отказывается принимать реальность. Он смаргивает несколько раз. Ребёнок тихо шлёпает губами в воздухе, а затем прижимается лицом куда-то к груди, пока, в конце концов, не припадает ртом ко влажной футболке. — Кажется, малыш хочет кушать, тебе следует что-нибудь срочно с этим сделать, — замечает Хисока. Сердце Гона пропускает несколько ударов. Неужели изменения в его теле зашли настолько далеко? Он явно не хочет думать о том, что фокусы Хисоки к тем страданиям, что Гону уже пришлось вынести, бонусом добавляют и прочие прелести вроде лактации. Ну уж нет! С мыслью о том, чтобы прикладывать ребёнка к своей груди, он точно смириться не сможет! — Ох, кажется, тебе совершенно нечем кормить беднягу, — раздосадованно вздыхает Хисока. — Не можем же мы допустить, чтобы он умер от голода? — Не смотри на меня так, ублюдок, это уж точно не мои проблемы! — Знаешь, ты слишком суров для человека, чьё сердце сейчас должно быть преисполнено любви к новорождённому. — Знаешь, ты слишком весёлый для человека… — Книга, — Хисока даже не слушает слабые попытки ответить на издевательства. Довольно жестоко, если учитывать, что на колкости Гон перенаправляет последние остатки своих сил. Хисока натягивает на лицо широкую улыбку, вынимая игровую карту из книги. — Панда-горничная. Рядом с ними появляется нечто огромное и розовое, саблезубое и не внушающее доверия. Если Гон правильно расслышал, это панда. Животное подходит к нему ближе, забирает беспомощный свёрток с его груди и устраивает на своих гигантских лапах. Когти существа абсурдно наманикюрены — Гону никогда не доводилось видеть что-то подобное у зверей — и удерживают непонятно откуда взявшуюся бутылочку со смесью. После всего, что произошло за сегодня, Гона это почти не удивляет. Несколько лет назад они с Киллуа видели карту панды в ограниченных слотах, но, если память ему не изменяет, на её изображении была вполне себе обычная чёрно-белая панда. То, что он видит прямо сейчас перед собой, больше напоминает Хисоку. Гон тут же переводит взгляд на его нечёткую фигуру. — Ну какая же прелесть, — бормочет Хисока со странной улыбкой, наблюдая за процессом кормления, а затем поворачивается обратно к Гону. — Мне, конечно, далеко до твоего дружка-медика, но провести осмотр всё-таки стоит. Мы же не хотим, чтобы у тебя начались осложнения после твоего маленького подвига. Вот, только выпей сначала, — Хисока вновь протягивает ему злосчастные таблетки от спазмов и бутылку воды. Терять Гону особо нечего, а призрачная надежда на то, что анальгин чудесным образом заставит его почувствовать себя хоть чуточку лучше, никуда не хочет уходить. Он немного поднимается на локтях и выпивает обезболивающее, посматривая на дитя, которое преспокойно ест из бутылочки на лапах огромной неоново-розовой панды. Что-то подсказывает ему, что любой адекватный ребёнок (да и многие взрослые, чего тут скрывать) должен был разреветься от этого чудовища, пугающего одним своим видом. Горький привкус на языке отвлекает от мыслей и напоминает, что эффекта особого таблетки не произведут. — Ты действительно думаешь, что это хоть как-то поможет, или просто притворяешься кретином? — огрызается Гон, опускаясь обратно на землю. Ему необходимо восстановить силы и, честно говоря, злость их только отнимает. — А разве нет? Мне сказали, что это обезболивающее, значит, должно помочь. Разве это не так работает? Гон выдыхает настолько раздражённо, насколько у него хватает сил. — Ну уж прости, — театрально разводит руками Хисока. — Как видишь, я не специалист по этой части. Наверное, нечему тут удивляться — Хисока всегда казался не совсем человеком. Вдруг он вообще никогда не обращался к медицине, а всё лечил банджи-жвачкой. Или не болел вовсе. Откуда ему, такому везучему, совершенному и бессмертному, знать, чем помочь Гону. Хисока усаживается перед ним и бесцеремонно раздвигает ему ноги. На мгновение в Гоне вспыхивает жгучий стыд и желание прикрыться, будто Хисока не таращился ему между ног последние несколько часов… и ещё много-много раз до этого. Он опускает руку и комкает растянутую ткань задравшейся футболки. — Смотри, — Хисока бегло проводит кончиками пальцев по его животу, — даже растяжки уже пропадают. Еще пару часов — или дней, — и будешь как новенький. Подтянув к себе бутылку, Хисока со щелчком откручивает крышку и начинает поливать промежность Гона водой. Тот дёргается, больше от прохлады и неожиданности, чем от отголосков пульсирующей боли, и откидывает голову. Он нисколько не доверяет медицинским познаниям Хисоки, но его мутит при одной мысли о том, чтобы самому прикоснуться к месту, откуда только что вышел… Гон тихо сглатывает. Тем временем Хисока достаёт очередной пузырёк — Гон без труда различает знакомую зелёную этикетку мирамистина — и с сосредоточенным взглядом наклоняется ниже. Ощущения от его пальцев трудно назвать приятными или хоть сколько-нибудь успокаивающими. Чем дольше и настойчивее Хисока прикасался к нему, тем ярче в голове вспыхивали воспоминания недавнего кошмара. — А ведь внизу тоже так быстро всё затягивается. Так приятно узко на ощупь… Гон не сразу понимает, что пальцы погрузились в него на фалангу глубже, чем необходимо для «осмотра». Ощущать там что-либо — мерзко. Отвратительно настолько, что в голове вновь всплывает мысль о вылезшем из него живом существе. Вполне реальном — с ручками, ножками, которое умеет дышать, просит есть… — Может стоит воспользоваться возможностями, которые столь удачно нам подвернулись? — Хисока продолжает возбужденно ворковать над ним, приближается к шее, шепчет между поцелуями: — Разве ты не чувствительный сейчас там? Я мог бы доставить тебе удовольствие, которое ты вряд ли получишь с кем-то другим… Мы могли бы прямо сейчас зачать ещё одного, разве не прелесть? Очередное движение пальцев внутри вызывает волну мурашек, но совсем не от удовольствия. Гону больно и страшно, все мышцы в теле разом напрягаются, усиливая ощущения, воздух выходит из груди сквозь плотно сомкнутые губы кряхтящим стоном. Хисока над ним довольно хмыкает: — Так нравится? — Мне плохо, — честно отвечает Гон. Пока Хисока тянущими движениями продолжает поглаживать его изнутри, настойчиво касаясь чувствительного входа, и прижимает его свободной рукой к земле, Гон даже не имеет достаточно сил, чтобы его остановить. Его начинает вполне серьёзно мутить. Нет, он не может назвать себя брезгливым человеком, но от ощущения того, что его тело использовали как пробирку, поглумились и до сих пор продолжают издеваться, хочется отпилить себе всё, что находится ниже пояса. Становится дурно от одной мысли о крикливом свёртке на огромных розовых лапах панды рядом. Это вышло из него, и прямо сейчас Хисока трахает его пальцами (на успокаивающие поглаживания это уже слабо похоже). Настоящее бинго. Ещё одна неаккуратная фраза, и Гона действительно стошнит. — Ничего, я сейчас сделаю тебе хорошо, очень хорошо… Получишь оргазм и сразу расслабишься, — тот мурлычет, мягко и ритмично погружая свои бледные пальцы в опухшую от недавних мучений вагину, — Надеюсь, у тебя остались силы на стоны удовольствия. Ты хорошо постарался и заслужил, чтобы тебе сделали приятно. — Мне правда плохо, Хисока. Меня буквально сейчас стошнит, — бормочет Гон, банально забывая упомянуть о том, что ему ещё и больно. Просто потому, что совсем недавно было хуже в разы, и теперь жжение разрывов внизу ощущается скорее как лёгкий дискомфорт. — Как будто одно мешает другому. Движения внизу ускоряются, становятся всё более тяжёлыми, беспокоят мелкие ранки. Гон жмурится, не может держать в себе болезненные стоны и слабые просьбы прекратить, которые Хисока, судя по всему, продолжал интерпретировать неправильно. Отсутствие эрекции у Гона его тоже нисколько не смущало, хотя и сам Гон не был уверен, что может возбудиться после настолько серьёзных модификаций в теле, не говоря уже о его моральном и физическом состоянии. Хисока уверенно давил на простату, которую оказалось очень легко нащупать, пока тело Гона не вернулось к прежнему состоянию. И даже это не принесло удовольствия, которое так обещал Хисока. Только хуже стало. — Хисока, меня сейчас, — Гон шумно вбирает воздух в лёгкие и сжимает пальцами чужое напряжённое предплечье, — я сейчас… — Уже готов кончить от моих пальцев? Ну же, давай, не сдерживайся, милый. Это стало последней каплей. Гона мгновенно начинает тошнить, он успевает только повернуть голову набок, чтобы не задохнуться. Единственный плюс — Хисока наконец перестал скользить в нём пальцами. Кажется, он брезгливо цыкнул и сел ровно в молчаливом ожидании. Конечно, это не самая приятная сцена, но уж явно лучше тех мерзких мыслей, что вертятся в голове у Гона. Из-за того, что он оказывается в крайне уязвимом и непрезентабельном виде, Хисока и не пытается к нему приставать. Гон грешным делом думает, что готов спровоцировать ещё один позыв, лишь бы его больше не трогали. Когда остатки завтрака прекращают покидать его тело, во рту остаётся лишь противный горький привкус желчи. А в теле… в теле не остаётся ничего. Ни сил, ни мотивации для того, чтобы повернуть голову или хотя бы раскрыть глаза чуть шире. — Вообще-то не очень прилично блевать, пока тебя ублажают. Неужели мои пальцы настолько противные? Я почти разочарован в тебе. — Гон слышит раздосадованную речь униженного и оскорблённого Хисоки так далеко и нечётко, будто уши набиты ватой. — Ну, оставаться лежать здесь теперь сомнительная перспектива. В полубессознательном состоянии Гон чувствует, что его куда-то несут и снова кладут на землю. Он лишь надеется, что если Хисока действительно решит пристроиться к нему и трахнуть, он ничего не ощутит. Не почувствует ровно так же, как сейчас не чувствует собственные конечности. Он не может отдать своему телу ни одной команды, и оттого становится только хуже. Быть беспомощным Гон ненавидит. Хисока проводит влажной тканью по его губам, затем ложится рядом, прижимается широкой тёплой грудью к его спине, поглаживает плечи и запястья. Всё это напоминает вполне обычную прелюдию. В полуобморочном состоянии Гон успевает смириться со своей участью — Хисока сам прямым текстом говорил о втором ребёнке. Если Хисока про что-то шутит — скорее всего, он не шутит. Надо это понимать, если хочешь выжить. В его случае даже к самым бредовым словам нужно относиться со всей серьёзностью, поэтому, если прямо сейчас Гон почувствует между ног горячую эрекцию Хисоки, то нисколько не удивится. Возможно, будет сильно расстроен, но не удивится. Чего-то другого ожидать от него не получается. Рано или поздно… Но хочется верить, что к тому моменту Гон не придёт в себя и ни черта не поймёт. И всё же Хисока не пытается снова накрыть его собой, а просто гладит по волосам, мурлыча что-то неразборчивое, пока Гон плавно отключается.

***

Следующее пробуждение оказывается приятнее, насколько это вообще возможно в его ситуации. Первое, что чувствует Гон, когда приходит в сознание — это что-то мягкое и тёплое, окутывающее его тело. Ощущения почти комфортные, особенно по сравнению с твёрдой землей, на которой он пролежал несколько часов. Рядом фырчит нечто крупное, и Гон распахивает глаза. Монструозный розовый зверь сидит почти вплотную к нему, внимательно наблюдает, сверкая золотыми радужками и… вяжет, тихо постукивая спицами, которые сжимает в огромных когтях. Гон заторможенно окидывает взглядом аляписто-яркие носочки в больших лапах, потом опускает глаза ниже и видит, что его укутали в толстое вязаное одеяло. Прежде чем ему удаётся осмыслить происходящее, Панда откладывает спицы и протягивает лапу, чтобы потрепать его по голове. Гон определённо сошёл с ума. Во второй лапе Панды материализуется уже знакомая бутылочка с белой смесью, и Гон едва успевает отвернуться, прежде чем в лицо ему утыкается пластиковая соска. — Даже не вздумай, — тихо шипит он сквозь сжатые зубы и начинает выбираться из уютного тёплого кокона. Панда издаёт озадаченный звук, больше похожий на угрожающее ворчание, и Гон с опаской отползает подальше, стараясь подняться на дрожащих ногах. Его нисколько не прельщает участь быть прокушенным огромными клыками за отказ пить жидкость неизвестного происхождения. — Кажется, она приняла тебя за ещё одного ребёнка, — раздается откуда-то сбоку. — Неудивительно, ты ведь был таким беспомощным, съёжившимся и слабым… Совсем как беззащитный детёныш. Детёныш, ага, как же. Гон ни за что не позволит так к себе относиться. Он в полном порядке, может постоять за себя и уж точно не нуждается в том, чтобы его кормили, как младенца. Ноги слегка трясутся в положении стоя, но это мелочи — он не падает, а это уже весомый аргумент в пользу того, чтобы считать его абсолютно взрослым и вполне дееспособным человеком. Опустив взгляд, он обнаруживает, что на него снова натянули шорты — этот факт на удивление приносит ему небольшое облегчение. Гон оглядывается по сторонам с надеждой — детских криков нигде не слышно, — но стоит повернуться к Хисоке, и свёрток всё же обнаруживается на его руках. Удивительно, что он не только не ушёл при первой же возможности, но даже не поднял руку на это чудовищное порождение. Наоборот — забрал его у Панды, умудрился убаюкать и теперь со счастливой улыбкой медитировал, не отрывая от него взгляда. — Только посмотри, Гон, — тихо зовёт он, впрочем, не прекращая глазеть на ребёнка, — разве ты не чувствуешь того же, что и я? Какая мощь в нём уже есть, насколько больше она может стать… Не могу дождаться, когда он подрастёт и я смогу переломать каждую кость в его теле. И как он сможет ответить мне тем же… Представляю, как увлекательно это будет. Отрицать тот факт, что адская смесь их генов станет сильным бойцом, бессмысленно. Возможно, почти таким же, каким был Нетеро, при должных тренировках. Но Гон хорошо знает характер Хисоки, и ещё лучше знает свой: навряд ли из этого может вырасти особо отличающийся высокой духовностью человек. Даже сейчас это нечто преспокойно спит, убаюканное на руках человека, от которого животные обычно в страхе убегают. — Теперь вообще не осталось сомнений в том, что я сделал то, что должен был. Всё вышло даже лучше, чем я себе представлял, — шепчет Хисока, будто делится сокровенной тайной. — Как это вообще могло в голову прийти… В голове Гона крутится целая вереница вопросов от: «Как это возможно?» — до совсем простого и примитивного: «Почему Хисока, такой больной на голову пришибленный мудак и идиот, решил, что его задумка вполне себе весёлая, нормальная и ни в коем разе не нарушающая ничьи личные границы?» Последнее, конечно, крайне интересно. — Ты сам мне рассказал про эту карту пару лет назад, если не помнишь, — начинает Хисока. — Знаешь, грех не понаблюдать за тем, как сила нэн порождает новую жизнь. Это что-то волшебное, невообразимо красивое, согласен? Даже если Гон и хотел что-то ответить, звеняще пустая голова решила, что складывать слова в осмысленные предложения сегодня не будет. Да и что на это можно ответить? Никакой красоты в том состоянии, когда он полумёртвый боролся за возможность лишний раз вдохнуть, он не помнит. Нет в этом ничего очаровательного. И точно нет ничего «волшебного» в том, как неестественно и пугающе выглядело его тело из-за экспериментов Хисоки. Ему определённо будут сниться кошмары после всего этого. У Гона кружится голова, он опускается на скомканное вязаное одеяло и стойко игнорирует ложку с кашей, что навязчиво тычется ему в рот. Что ж, видимо, попытки стоять на ногах сделали его более взрослым ребёнком в глазах Панды. Но от того, насколько тот ужас, который он пережил, выглядит простым для Хисоки, бросает в дрожь. Не может же он быть настолько… бесчувственным? Любой жестокости есть предел. — Вообще, самым сложным было заставить тебя месяц таскать с собой каменный трехкилограммовый член. А остальное так, мелочи — просто бегай по острову целый месяц, придумывай сложные для тебя загадки, чтобы задержать на нужное время. Кстати, было весьма забавно наблюдать, как усердно ты над ними думал. — Ты издеваешься? Дело не в том, как… Нет, ну обмануть это, конечно… — Гон тщетно пытается подобрать нужные слова, хватаясь за голову. Не понятно, что ранит его больше: отголоски боли от спазмов или неуместное спокойствие Хисоки. — Да как ты вообще?! Он отбрасывает розовую когтистую лапу от своего лица, и ложка падает в траву. Пальцы с силой сжимают волосы. Каким надо быть глупым, чтобы зная и о карте, и о камнях, всё равно повестись на легенду о сокровищах?! Его друзья были правы, когда говорили о его незаурядных умственных способностях. Возможно, ещё и завышали оценку. Но кто мог подумать, что Хисока додумается, как применить карту на человеке против его воли. — Я не расскажу тебе, как именно я это делал. Если захочешь самостоятельно разобраться в том, как именно усиливать их собственным нэн, я буду только рад. Даже с твоим нынешним уровнем, думаю, получится это повторить. Можешь попрактиковаться на обычных боевых картах, как я, чтобы… — Я не об этом! — голос ломается, когда из горла вырывается крик, срывающийся на неестественно высокие ноты. — Не кричи, — шипит на него Хисока, — не видишь, что ребёнок спит? — Плевать. Между ними повисает молчание, которое прерывается лишь тихим сопением и стуком спиц рядом. Снова. Гон понимает, что разговор этот ни к чему новому не приведёт и результата не изменит. На руках Хисоки лежит буквально биологическая бомба замедленного действия, которая начала тикать одновременно с первым глотком воздуха. Пусть Гон и дурак, но даже он понимает, какую опасность несёт этот ребёнок. Одно неверное слово или действие, и он запросто станет ужасно непредсказуемым и неуправляемым бедствием, как существа с Тёмного континента. Ног касается что-то мягкое и тёплое — Панда старается натянуть на него недавно связанные носочки, и Гон понимает, что противиться и отбиваться от неё не столько сложно, сколько бессмысленно. Поэтому своеобразный подарок он принимает неожиданно спокойно. — Кстати, если ты не заметил, Панду-горничную я тоже усилил своим нэн, — самодовольно произносит Хисока после затянувшегося молчания, — так что теперь она умеет не только ухаживать за детьми — или напоминающими их людьми — но и защищать от разных опасностей. Поэтому можешь быть спокоен; никто не сможет вам навредить, даже если состояние у тебя сейчас паршивое. И ребёнок будет сытым и здоровым. В ответ Гон лишь фыркает и отворачивается. Вместо того, чтобы узнавать о замечательных способностях неведомой зверюги, гораздо больше хочется хотя бы для себя в голове прояснить, что делать дальше и как жить. Его всё ещё немного мутит, а в паху волнами накатывает фантомная боль. Хисока не имел никакого права так с ним поступать. На самом деле никто и ни с кем не имел права так поступать, но у некоторых просто отсутствуют в голове всякие понятия о морали. — Если захочешь на кого-нибудь обидеться, то обижайся, пожалуйста на себя, ты сам во всём виноват, — вздыхает Хисока почти раздражённо; он отдаёт тихий, как и прежде, свёрток в широкие ярко-розовые лапы и подходит ближе к Гону. Гон едва не задыхается от возмущения и отчаяния. — Я сам виноват? Ты в своём уме вообще?! — сипло и с горечью выдавливает он. — Позволь я напомню тебе, — жестко перебивает его Хисока, улыбка мгновенно сползает с его лица, а глаза недобро щурятся. — У нас с тобой был уговор, и ты его нарушил — эгоистично и бездумно. Мой лучший бой ты посмел подарить кому-то другому, но за эти годы так и не приблизился к обещанному уровню силы. Твой нэн слаб и больше меня не интересует — что ещё ты мог предложить мне взамен? А так хоть в чём-то окажешься полезным. — Я не успел стать достаточно сильным и ты, — голос Гона невольно начинает дрожать, — и ты решил, что можешь просто взять и надругаться надо мной и моим телом? — Обещания надо выполнять. И теперь за твою слабость ответит твой же сынок. Наш, — тут же поправляет себя Хисока. — Уверен, такое интересное сочетание генов выльется в нечто грандиозное, упоительное, и точно не разочарует меня, — он замолкает и смотрит на него сверху вниз с отстраненным лицом. Гон впервые в жизни хочет закурить и напиться до беспамятства. Кажется, так плохо ему не было со времен тех первых месяцев после сражения с муравьями-химерами, когда ему пришлось заново искать цель жизни и привыкать к одиночеству после расставания с Киллуа. Всё, что ему остаётся — это сидеть на месте и стараться не сойти с ума окончательно. У него дрожат руки, а мозг отказывается верить в то, что сломанная судьба для Хисоки является равноценной платой за упущенный бой. Глупо с его стороны надеяться, что Гон станет выращивать специально для него очередного бойца и буквально машину для убийств. Он не собирается готовить это существо на убой, не желает принимать ответственность за чужие больные выходки. Ему не нужна эта обуза и вечное живое напоминание о сегодняшнем дне. Хисока кладёт рядом с ним ещё одну карту с Пандой, самую обычную, такую же, как во времена прохождения игры. Его попытки как-то помочь выглядят до абсурдности неуместными и нелепыми. Гон смотрит на удаляющуюся фигуру и бросает холодно в самый последний момент: — Я убью его, как только ты уйдёшь. — Конечно-конечно, Гон, — усмехается Хисока, совершенно не воспринимая сказанное всерьёз, — вспомним это через несколько лет, когда мой успешный эксперимент сдаст экзамен охотника. С этими словами Хисока скрывается в гуще деревьев, не дожидаясь ответа. Как бы больно ни было это признавать, но он оказался до жути проницательным. У Гона не поднялась рука — не из-за каких-то материнских инстинктов или подобной чуши, но просто потому, что пока перед ним было абсолютно беззащитное существо. Пусть собственная судьба и должна волновать его гораздо больше, чем судьба «экспериментов» Хисоки, но поступить настолько жестоко он ни за что не смог бы. Мито-сан научила его ценить любую жизнь, привила любовь ко всему живому. До тех пор, пока Гону или его близким людям не угрожает опасность, он не может впустую проливать кровь. К тому же ему, как оказалось, абсурдно жалко ребёнка, который появился на свет по прихоти Хисоки — сам мальчик не виноват, что тот оказался страшным мудаком. Мысль оставить эту атомную бомбу на совести мистического существа, состоящего наполовину из нэн Хисоки, казалась ещё хуже. Если он выживет, страшно представить, чего и от каких людей может набраться этот ребёнок — почти без присмотра, брошенный и впитавший агрессию окружающих с раннего детства. Мир не справится с очередным преступником, сравнимым по силам с Куроро. Катастрофы можно избежать в единственном случае — если научить того ценить жизнь точно так же, как Гон. Попробовать раскрыть в нём лучшие стороны, которые только могли остаться после подобного слияния генов. Может даже оставить его на воспитание Мито… Нет. Наступать на грабли Джина и чувствовать себя безответственным мусором не хочется абсолютно. Гон подтягивает колени к груди и обвивает их руками. Со стороны слышится детский крик, весь воздух разом выбивает из лёгких, и он начинает беспомощно плакать, отказываясь признавать единственный верный выход из ситуации.