Твари серого Дома или стая номер семь.

Пират Я сидел на своей койке в общей комнате. Беркут уткнулся в какую-то книгу, лёг на свою постель и особо не отсвечивал, за что я премного благодарен ему. Мороз сидел на подоконнике уже час, наматывая на палец изрядно измученный провод своих наушников и выкуривая, кажется, третью сигарету, отчего комната наполнилась запахом сладковатого дыма. Остальные, включая вожака, куда-то поспешно ретировались после обеда, поэтому в комнате было тихо. Немного посверлив взглядом серо-коричневый пол я всё же лёг и прикрыл глаза. Яркие вспышки, сгенерированные воспаленным и уставшим сознанием, раздражали, но были всяко приятнее тёплого света, льющегося из ламп, прикрученных к потолку. Голова была пустой и тяжёлой, а тела я почти не чувствовал и, если бы не звук затушенной о многострадальный подоконник, сигареты я даже подумал бы, что наконец-то сдох. Хотелось спать. Я, не открывая глаз, повернулся к стене и попытался забить на существование такой отвратительной вещи, как свет. Не то, чтобы он мне очень мешал, но уснуть было тяжелее, чем в темноте. Но сонливость всё-таки оказалось сильнее и я вырубился. Моментами я слышал что-то сквозь сон, судя по мату Мороз, слезая с подоконника, умудрился споткнуться и чуть не убился. Я на секунду разлепил глаза и понял, что был прав. Состайник потирал ушибленное колено, матерясь себе под нос. Беркут спросил всё ли с ним нормально, но Мороз привычно отмахнулся и молча прошёл к кровати, по пути снова споткнувшись и ударившись чем-то об угол. Потом я снова уснул. Мне снился какой-то бред, сначала я куда-то бежал, потом падал и так по кругу. Ещё раз упав я поднял голову, уперевшись взглядом в покосившийся дом. Из единственного окна на меня смотрело бледное, худое женское лицо. Я не мог её с кем-то спутать, не мог, потому что помнил. Умершая мать. Она смотрела на меня остекленевшими, давно мёртвыми, глазами. Как тогда, когда я в последний раз держал её за руку, стоя у раскрытого гроба. Она была такой же, как тогда, даже платье то же. Чёрное, немного грязное, с чуть заметным пятном на левом рукаве, следом крови, тёкшей из разбитого носа. Последний раз она надевала его, кажется, за год до своей смерти. Какой-то бессмысленный праздник в доме у старых знакомых. Пьяный отец, ссора, крики и удар. Я видел её испуганное лицо, слышал, как она кричала, как просила его остановиться. Всё это было лет десять назад, за пару лет до того, как попал в Дом. А ещё через год она умерла. Отец, как обычно, напился. Они долго кричали, я тогда сидел в комнате, зная, что если выйду будет только хуже. Слушал, как бьётся, об старый паркет, посуда, как отец снова кричит, что любая шлюха из подворотни будет лучше моей матери, как мама орёт на него в ответ, почти срывая голос, как он бьёт её. Всё так привычно, но так страшно. А потом была тишина. Такая внезапная и пугающая. Её не должно было быть. Её никто не ожидал. Я помню, что уснул тогда, так и не решившись выйти из комнаты. А на утро, когда отец ушёл, я нашёл на кухне мать. Она лежала уже холодная, с разбитой головой и смотрела куда-то остекленевшими глазами. Я знал, что она мертва, понял сразу, как увидел её. Она была бледная, неподвижно лежала в луже собственной запёкшейся крови и сверлила пустоту мутными глазами. Тогда я заплакал. Впервые за долгое время заплакал, как маленький мальчик, прижимаясь к окоченевшему телу. Кричал что-то и просил вернуться, хотя знал, что она мертва. Где-то внутри что-то глухо треснуло, отзываясь щемящей болью в груди и тут же затихло, оставляя после себя холодную пустоту.

***

Пробуждение вышло резким и отвратительно быстрым. Сердце билось слишком быстро, отдаваясь острой болью в затылке. Широко распахнутые глаза прорезал свет и я тут же зажмурился, чувствуя, как боль зарождается где-то на подкорке мозга, а кровь пульсирует в голове, наверняка отбивая похоронный марш, потому что всё, чего мне хотелось в этот момент, так это сдохнуть и не чувствовать дикой боли. Сжимая голову руками я снова рухнул на подушку и закусил губу, чтобы не взвыть на всю комнату. В ушах звенело настолько громко, что мне казалось, что я вот-вот должен оглохнуть. Открывать глаза было заведомо провальной затеей, но я всё же попытался. И не увидел ничего. Ничего, кроме, разве что, красного зарева и белого света лампы, пробивающего кровавую пелену. Новая вспышка боли где-то в затылке. Звон в ушах, больше похожий на визг резаной свиньи, приступ тошноты и вкус железа на языке. Боль. Отвратительно реальная, растекающаяся по телу вязкой, густой субстанцией. Я запустил руку под подушку, надеясь найти таблетки, пошарил по матрасу пару секунд и вытянул полупустую пачку обезболивающих. Высыпал на ладонь три таблетки и запихал их в рот, борясь с рвотным рефлексом. Запивать их было нечем, да и плевать. Лишь бы боль утихла, лишь бы мысль о матери, кружившая в голове назойливой трупной мухой, вылетела оттуда и где-нибудь сдохла. Отвратительно. Через пятнадцать минут стало ясно, что таблетки не внесли абсолютно никакого вклада в избавление от головной боли и я выпил ещё две. Потом лёг обратно и закурил. Красное зарево постепенно сдавало позиции, уступая место жёлтому свету. Боль уходила не так стремительно, но через десять минут всё же стала терпимой. Сигарета была затушена о поверхность прикроватной тумбочки и осталась лежать на ней до того, как Буревестник, успевший, видимо, нагуляться, за то время, пока я спал, не пожелал мне «Доброго утра» из-за спины и я слетел с койки от неожиданности, задев плечом угол тумбы. Боль быстро напомнила о себе, но скоро утихла. С прохладного пола вставать не хотелось. Осмотрев комнату с другого ракурса, я не нашёл никого, кроме вожака, протягивающего мне ладонь, посмеивающегося в кулак, Мороза и Беркута, молчаливой тенью скользящего вдоль стены в сторону подоконника с очередной книгой в руках. Кое-как поднявшись, перед этим задев локтем чёртову тумбу, я протащил своё тело до двери. Образ матери напоминал шуруп, ввинченный в череп и впивающийся в мозг воспоминанием о её мёртвых, пустых глазах. Вышел из комнаты и снова закурил. Прохлада и яркость коридоров отрезвляли. Сознание прояснялось. Мысли о прошлом рассеивались сигаретным дымом. Стены шептались за спиной.