I (don't) care

      Итадори плохо.              Сукуна чувствует это так, словно его собственные мышцы вместе с костями закинули в жаровню. Не помогает даже то, что он окружил себя барьером и постарался абстрагироваться от своего сосуда настолько, насколько вообще возможно. Неприятный, липкий жар проникает внутрь любовно построенной территории, нарушая покой и вынуждая отвлечься от медитации.              — Эй, пацан, — обращается он к сосуду, надеясь, что тот со всем разберется и прекратит убивать их обоих. Но в ответ следует давящая тишина. Это вовсе не то молчание, коим его одаривают, когда игнорируют подчеркнуто и с нежеланием вступать в разговор. Скорее складывается ощущение, что парень попросту не в силах ответить что-либо. — Я знаю, что ты меня слышишь.              Сукуна медленно теряет терпение, сжимая кулаки и перекидывая одну ногу через другую. Попытка призвать чужую душу с треском проваливается. Тот или потерял сознание или слишком слаб, чтобы выдержать давление его владений.              Жар не утихает, скорее наоборот усиливается, к нему добавляется неприятная боль, сравнимая с мерным и раздражающим стуком по нервным окончаниям. Примерно, но Сукуна понимает, что все это — симптомы болезни. Пока еще неизвестно, насколько смертельной, но в его время люди от такого дохли как мухи, не доживая до среднего возраста, не говоря уж о старости.              Поняв, что слова никак не достигают парня, Сукуна несколько недовольно выпрямляется, чтобы в следующее мгновение явить себя на скуле сосуда и вперить глаз в высокий потолок комнаты в общежитии. Та скрыта от солнечных лучей плотными занавесками, воздух из-за закрытых окон нагрет и будто застыл. До его слуха доходит рваное и резкое дыхание парня, дышащего через силу. Складывается впечатление, что каждый вдох доставляет ему боль.              Итадори хмурится, сжимаясь в комок на кровати и обхватывая свои плечи, подрагивающими руками. Он даже не стремится избавиться от присутствия Сукуны — настолько ему плохо.              — Какого черта ты тут разлегся? — ворчит Сукуна, перемещаясь с примятой щеки на одну из ладоней и теперь имея возможность взглянуть на покрывшееся испариной лицо. — Позвони своему безответственному сэнсею или друзьям вместо того, чтобы корчиться от боли в одиночестве.              — Я справлюсь, — спустя целую вечность хрипло отвечает Итадори, сглотнув и ниже опустив голову. За это время он не предпринимает попыток открыть глаза, продолжая держать их закрытыми, будто и это сравнимо с трудной задачей.              — Вижу я, как ты справляешься.              — Мне кажется или ты волнуешься обо мне? — парень слабо приподнимает уголок губ в короткой усмешке прежде, чем снова потонуть в боли.              — Твое состояние напрямую отражается на мне, мелкая ты катастрофа, — обращаясь к нему, как к ребенку, Сукуна выдыхает и возвращается в свою обитель, не желая спорить с упертым мальчишкой. Последнее, что он слышит — короткий, каркающий смех, вслед за которым следует резкий кашель.              В течение следующих часов жар становится сравним с внешним дискомфортом и ему удается игнорировать это с удивительным успехом, ведь иначе Сукуна не был бы тем, кем он является. Вот только необъяснимая тревога скребется на задворках сознания, давая знать о себе всполохами мыслей на манер того, в порядке ли этот сопляк и сделал ли он что-нибудь, чтобы как-нибудь облегчить свое состояние. Он сводит все это к тому, что волнуется не столько за самочувствие сосуда, сколько за собственное положение, ведь при смерти первого ему придется ждать еще вечность, пока такой же тупица не решит съесть один из его пальцев.              «Я просто проверю», — мысленно убеждает он себя, вновь без сопротивления овладевая чужой ладонью и заставая впавшего в дремоту парня. Брови того все еще сведены к переносице, розовые волосы разметались по подушке, а на прикроватной тумбе стоит пустая бутылка от воды и странные блистеры с белым содержимым. Не нужно быть врачом, чтобы понять очевидное: температура не отступила. А состояние парня лишь ухудшилось.              — Эй, если будешь просто лежать, эта гадость от тебя не отступит, — тщетно пытается достучатся до него Сукуна и замолкает, озаренный странной идеей.              «Пусть подыхает, если так хочет», — тут же убеждает он себя, отгоняя первую мысль и уже готовясь вернуться.              Вот только Итадори не просто плохо. Ему, блять, с каждой минутой все хуже.              — Попробуй потом кому-нибудь об этом разболтать, зубов не насчитаешься, — угрожает он парню перед тем, как полностью завладеть чужим телом. Боль тут же обрушивается в стократном размере. Легкие горят огнем, горло саднит, перед глазами расплывается, нос отказывается дышать и это, не говоря о том, насколько трудно заставить себя принять сидячее положение.              Сукуне мало что известно о болезнях, не говоря уж о том, как с ними справляться. Уж простите, но за тысячелетия своей жизни ему как-то не доводилось сталкиваться с этим недугом. Но интуиция верно подмечает необходимость смены одежды, покрывшейся потом. Вставая с кровати и все еще находясь в сознании, Сукуна невольно поражается тому, что до сих пор Итадори не вернул контроль себе силой воли. Даже истекая кровью и находясь почти при смерти, тот был упрям в своем желании управлять собственным телом, так как же какая-то болезнь могла его подкосить?              Снимая футболку, Сукуна невольно цепляется взглядом за свое отражение, подмечая расцветающие синяки от плеч к бокам. На груди, в том месте, где он некогда проделал дыру, вырвав сердце, выступает шов. Не сильно задумываясь над своими действиями, Сукуна проводит пальцами от синяка к синяку, избавляясь от них. Шов же вызывает неожиданное раздражение, кое он стремится подавить, натягивая чистую футболку и возвращаясь к кровати.              Голову мерно продолжают сжимать тиски, озноб вынуждает поежиться.              — И где телефон этого пацана? — в пустоту обращается он, шаря вдоль кровати и наконец находя искомое. Вот только он невольно подвисает, поздно осознавая, что не знает, как пользоваться этим — как его там звали, а, точно, — интернетом.              Хмуро уставившись в темнеющий экран, Сукуна недовольно проводит пальцем по нему на манер того, как это делал однажды Итадори. Однако, экран продолжает пожирать его взгляд беспросветной темнотой.              — Какого черта? — вслух возмущается он, невольно сжимая края и вздрагивая в тот момент, когда экран наконец загорается, являя фотографию Итадори, стоящего в обнимку с Фушигуро и надоедливой девчонкой. Как ее там звали? Ладно, не важно.              Сукуна хмурится, приподнимая телефон на уровень глаз и тот пиликает, уведомляя о разблокировке. Срабатывает face id, о существовании которого Сукуна не знает, но главное то, что телефон наконец ожил. Остальное уже никому не нужные детали, не так ли?              Вновь тыкая по экрану, он пытается представить себе, как выглядит этот интернет, где Итадори находил много разных вещей, вот только перед глазами мелькают разноцветные иконки, абсолютно ничем не помогающие.              Легкие продолжает неприятно жечь, и он заходится в приступе кашля, чувствуя, как вдруг становится трудно дышать. Итадори до сих пор не приходит в себя и не стремится избавиться от него.              Спустя десять с лишним неудачных попыток, когда он случайно зашел в какую-то игру, затем сфотографировал свои ноги и пол, он наконец находит поисковик и вбивает запрос за запросом.              Окей, гугл, что делать, если горит все тело?              Стереть и снова.              Окей, гугл, как избавиться от пожара в легких?              Нет, не так.       Окей, гугл, почему в горле першит?       Уже лучше.              Если честно, десять тысяч с лишним результатов не вселяют такой уж уверенности. И что-то указывает ему на то, что, возможно, он не совсем правильно формулирует свои вопросы.              Окей, гугл, что делать при простуде?              Отчаявшись, Сукуна шерстит сайт за сайтом, параллельно мониторя общее состояние тела и убеждаясь в том, что парню пусть и хреново, но в ближайшие несколько часов смерть ему не светит.              Интернет оказывается очень полезным. Сукуна умудряется наполнить стакан и графин теплой водой, подготовить холодные компрессы для раскалывающейся головы, откапывает градусник в аптечке вместе со странными белыми кругляшками в блестящих блистерах.              — Я делаю это не ради тебя, пацан, — ворчит он себе под нос, морщась от боли.              Очередной сайт советует принять жаропонижающее, если температура превысила отметку тридцать восемь. Электронный градусник услужливо уведомляет его о том, что тело парня как раз достигло этой отметки.              Компресс на лбу ослабляет монотонную боль в голове, а теплая вода помогает смочить сухое горло и на некоторое время тушит пожар в груди.              Сукуна ложится, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, до сих пор ли Итадори находится в беспамятстве. Таблетки, как было сказано во все знающем интернете, вскоре начинают действовать, снимая напряжение.              — Я не дам тебе подохнуть раньше времени, — без злобы выдыхает он, позволяя себе закрыть глаза. Иметь тело из плоти и крови все еще кажется странным. Особенно сейчас, когда оно проходит сквозь своего рода агонию.              — Так ты все-таки волнуешься, — раздается голос Итадори спустя пару минут, как только тот с легкостью возвращает контроль над своим телом (ведь Сукуна и не сопротивлялся, но об этом ему вовсе не стоит знать). Парень приподнимает ладонь, на которой возник глаз и рот Сукуны, слегка улыбнувшись и прищурив глаза.              — Размечтался, — придавая голосу притворное недовольство, тянет он.              Итадори свободной рукой оправляет компресс, не обратив внимание на его реплику. Пару мгновений он просто лежит, восстанавливая дыхание и продолжая держать ладонь на весу. Сукуна не без удовольствия замечает, что с лица парня сошла болезненная бледнота.              — Спасибо, — парень искренен с ним.              Впервые с того момента, как они встретились. Будь у Сукуны тело и живое, бьющееся сердце, оно бы пропустило удар.              — За что ты меня благодаришь? — он пытается звучать хладнокровно. — Я уже сказал, что делал это не для тебя.              Итадори слегка опускает ладонь, устремив чуть слезящийся взгляд на глаз Сукуны.              — Никто до этого не заботился обо мне, пока я болел, — говорит он с мягкой улыбкой, отчего на щеках появляются ямочки. — Правда, спасибо.              — Да пошел ты, — раздраженно выдыхает Сукуна. — В следующий раз звони своим тупым друзьям, если чувствуешь себя хреново. Я тебе не нянька.              С этими словами он исчезает, возвращаясь в свою обитель, поэтому не видит того, как Итадори не без довольной усмешки смотрит на историю поиска и неловкие фотографии в галерее.