We are just passengers on the train

      Четыре утра. Нет, враньё, семь минут пятого часа.       Светло-светло бордовый чай весело плескается у него в матовом стакане, в мутном кипятке плавает выдохшийся чайный пакетик, оставляя за собой алые следы. Ботан слабо сжимает в руке круглое овсяное печенье, целую упаковку которых Оливия экстренно решила захватить с собой прямо перед выходом, и ведь не напрасно.       Сейчас сидит напротив него в ночной рубашке, поджав под себя ноги, и выуживает сладости друг за дружкой из шуршащего пакета, улыбается и в леденящем удовольствии прикрывает глаза. Ещё не выспалась, сонно зевает и порой трёт глаза, когда на её бледное расслабленное лицо падают первые лучи солнца. Из узкой приоткрытой форточки, подрагивая, дышит лёгкий утренний ветерок, но Ботан не спешит её прикрывать, даже несмотря на то, что он щекотно пролизнул уже куда-то за шиворот.        Чёрт возьми, как Оливия в этот чудный момент великолепна! Не кочевряжится, не ёрничает, лишь мягко улыбается и поглядывает в окно за мелькающими разноцветными крышами домиков, виднеющихся впереди.       Рассвет мягко поднимается над мутным горизонтом, рыжими речками расползается по светлому небу, но солнце ещё мелькает золотой полоской у самого-самого краешка, не спеша поднимается, задевая за собой тёмные грустные берёзки, которые томно танцуют по земле. Сияют блёклые серебристые звёзды на небосклоне, а сопровождает их прозрачная усталая луна, на которой ещё видны тёмные пятнышки. Ох, как этот пейзаж завораживает Ботана!..       Брайн ещё сладко посапывает на верхней полке, виду не подаёт и лишь иногда напоминает о себе во сне раскинутыми руками. Ещё слишком рано, Ботан не спешит его будить. Кто-то порой проходится по вагону, весело шоркая шлёпками, кто-то временами у проводников шумно наливает в стакан кипяток, а затем откуда-то совсем рядом чувствуется пряный запах заваренной китайской лапши, однако кто-то изредка в конце вагона всё ещё протяжно храпит. — Фак, вот вообще не судьба была Брайну купить билеты на нормальное купе! — раздаётся совсем рядом возмущённый голос Оливии, и от её хрипловатого тона в приятной приглушённой тишине Ботан вздрагивает.       И ведь это именно он, Брайн Мапс, виновник всего происходящего, сам однажды тихим умиротворенным вечером принёс эти розовые железнодорожные билеты к ним, невинно заулыбался, ловя на себе удивлённые взгляды, протянул каждому с детским шёпотом: «Смотрите…» Летнее путешествие, горячие сыпучие пески на пляже на берегу бирюзового озера, густые сосновые леса и прохладный чистейший воздух. И они согласились, но были ли в тот момент глупы – даже сам Ботан не сможет сейчас сказать наиболее точно.       Но сейчас их дом где-то очень и очень далеко. Рядом с Ботаном существует лишь теплая, согревающая кружка, прекрасная Оливия, её лёгкие растрёпанные кудряшки, что покачиваются на фоне золотистого пейзажа за окном, а тёмные спокойные глаза устремляют взгляд на Ботана. Но она не зла, тревожна или уныла, он ощущает это необычное чувство умиротворённости на себе и тоже дружелюбно улыбается ей, не чувствуя ни капли злости или обиды. Забывает обо всём на свете, она ведь сейчас так близко, рядышком!..       Ботан чуть подумал, сосредоточенно смотря в одну точку и хмуря брови, а затем как-то резко дёргается, аккуратно поднимается и робко, не спеша присаживается рядом, на её мятую постель. Выражение его лица как-то совсем невинно и стеснительно, а когда Оливия поворачивает в его сторону любопытный взгляд, тот пытается прильнуть, чтобы поскорее горячо обнять её худощавое тело и нежно пройтись тёплыми руками по спине. Сейчас это показалось уместно, правильно, и Ботан дрожит, метаясь растерянным взглядом по крючкам у спальных полок, по сеточке, по полотенцам, развешанным у матрасов… Интересные. Спрячь тревогу!       Брови её дрогнули и она отворачивается, продвигаясь ближе к окну и не оставляя ему ни слова. Поёживается и отстраняется, недовольно дёргая плечами.       Поезд едет куда-то вперёд, далеко-далеко. Он то набирает скорость, что Ботан только с опаской прищуривается от необычных чувств и порой поглядывает на узенький экранчик над их купе, где загоралась скорость вагона, то машинист снижает её, медленно так, и ритмичные дребезжания под полкой, под полом заставляют найти в себе оставшееся на дне спокойствие… Чувствовалось, как под ними ещё летают стальные рельсы, стучат колёса, отдаваясь приятной дрожью, вагон вздрагивает, порой подпрыгивает и пошатывается в разные стороны…       Остановка уже совсем близко. Единственное, что может понять Ботан сейчас, когда разум его затуманен, – они оказались в какой-то старой деревне. Поезд вновь ревёт, пробивая в танце чечётку, но, как Ботан начинает замечать, что спустя несколько минут он принялся ехать плавнее, умереннее, потихоньку остывает и с суровыми толчками снижает скорость, словно старый вагон сердится, дуется, распушив в гневе густые усы, но всё равно идёт на уступки.       И Оливия медленно поднимается с постели, осматривается осторожно, словно спрашивая разрешения у кого-то, хватается за столешницу, как-то рвано вздыхая, покачивается, но тут же встаёт ровно, тароторит хриплым голосом, обращаясь прямо в лицо Ботану: — Я выйду. Свежий воздух, сам понимаешь.       Ботан не успевает и опомниться, как Оливия уже юркнула в узкий коридор между полками, так и не дождавшись вразумительного ответа от него, мотает головой из стороны в сторону, рассматривает стоящих неподалёку проводников.       Её ноги плавно переходят со ступеньки на ступеньку, старые потёртые сланцы на ногах шоркаются друг об друга, прежде чем она спрыгивает на перрон, звонко шлёпнувшись. За ней вереницей поспешили ещё несколько человек, ещё с совсем заспанными лицами, смятыми, но она не обратила на них какого-либо внимания, проходится дальше.       Оливия шипит, жмурится, но оглядывается, костлявой рукой бережно проходится по гладкому синему вагону, в котором они держат свой путь, ухмыляется своим мыслям. Он красивый, блестящий, чистенький, окна сверкают и приветливо подмигивают ей в ответ. Пробивающую блаженную тишину перебивает только довольное жужжание насекомых у клумбы, к которой Оливия незаметно подкралась, высматривая, наблюдает ли за ней из окошка Ботан, не выглядывает ли из-за старого запыленного тюля и не протирает ли очки, чтобы лучше разглядеть её знакомый силуэт и маслянно улыбаться, не отрывая взгляда. Он от неё без ума! Начнёт же свои такие ненужные сейчас занудства, зараза!        Она аккуратно достаёт из кармана штанов обшарпанную квадратную пачку, какую-то уж больно мрачную, на которой серебристыми буквами было выведено «Мучительная смерть». Угрожающая, злорадно хохочущая надпись. На пару секунд задерживает на ней свой осмотрительный взгляд, сжимает крепче, однако тонкими пальцами ловко вынимает сигарету, зажимая её между указательным и средним, ладонями лезет с шаловливой улыбкой к себе в карман за яркой зажигалкой, которая уже готова была щёлкнуть в руке и закрутиться в плясе. — Я так и знал, так и знал, каким ты тут свежим воздухом дышать собралась!.. — доносится до её ушей обеспокоенный высокий голосок, похожий на крик, а затем Оливия оборачивается, и сам Ботан робко опускается на площадку у вагона, подходя скорыми шагами всё ближе, сжимая зубы. По пути он поправляет соскользнувшие с переносицы очки, а в стёклах даже издалека видны его огромные тревожные глаза. Курточку даже накинул себе на плечи, какой важный юноша. Она уже почти слышит его дыхание рядом. — А тебе нужно обязательно проверить, куда же я пошла без твоего чёртового надзора, — она демонстративно поднимает брови, даже не разворачиваясь к нему лицом,— и чем же я здесь подышу, гадёныш, — язвительно продолжает она, усмехается и нагло, демонстративно достаёт зажигалку, вертит её в руке, чтобы тем самым выразить свой выбор. Щёлк – и рыжее горячее пламя уже плещется в её руке, перекатываясь. — Такое странное чувство, Ботан, как будто я это маленькая беспомощная девочка для тебя. А мне уже двадцать три года через два месяца.       Где-то вдали щебечут, заливаются птички, и даже здесь эти звуки, к счастью или к сожалению, прелестно слышно. Они в какой-то мере даже успокаивают душу, усыпляют, мягкими простынями её пеленая, ласково качая в детской уютной колыбели.       Только сейчас Ботан примечает, что по его ногам и шее проходится хитрая утренняя прохлада, покалывающая кожу. Кажется, она даже что-то невнятное маняще шепчет ему на ухо, хихикает тихонько и с хрустом расчёсывает густые косы! А за ней из цветущих кустов подоспели и противные пищащие комары, так и норовящие укусить.       Облака еле приметной дымкой расстелаются над небом, сочные листочки на склонившихся берёзках изумрудными копеечками прыгали на еле ощутимом ветре, собираясь в прядки на веточках. Вдалеке мерцает совсем небольшое озерцо, серебрится, обыгранное вокруг пробирающейся высокой травой.       А деревня не такая уж и особенная – домики вокруг вырастают сами собой. Некоторые вышли неопрятные, неухоженные, словно закоченевшие в своём уродстве, погнувшиеся, однако Ботан водит взглядом, а тот цепляется за те дома, которые были выстроены, словно игрушки, самые настоящие!.. Поблёскивающие в гордости побрякушки, обвитые зеленеющими прядками!..       Рядом, если резко драпануть от вокзала и пропустить из виду нагруженные вагоны, можно даже разглядеть подпрыгивающего весёлого пастуха, напевающего звонкую песенку на всю округу и разгоняющего неуклюжих мычащих коров.       Ни Ботан, ни Оливия не знают, как называется эта станция, в какой области сейчас стоит поезд. — Пожалуйста, Оливия, перестань курить, переставай, — шепчет он, чтобы посторонние люди рядом не уловили ни звука из того, что Ботан говорит. Он выдерживает небольшую паузу, наблюдая за её задумчивым лицом, смотрящим куда-то в сторону, а затем продолжает, собравшись с мыслями. — Прошу тебя, Оливия! Ты же знаешь, как я волнуюсь за нас. Это… Это к добру не приведёт.       Оливия курит, чёрт возьми. Для Ботана это крайне неэстетично. Это не вписывается в его прекрасную картину жизни. Кольцами с её шершавых губ выплывает узорами пахнущий дым, пропитанные никотином лёгкие питают новую порцию жгучего яда, она кашляет, судорожно хватаясь за грудь, но сигарету из рук не выпускает… Ветер колышет пышные косы деревьев, заставляя их проснуться, облизывает землю, воет, шуршит, как фольга, в ушах.       Сколько уже Ботан пытается отучить её от этого занятия! С того момента, как он предложил ей однажды встречаться, попробовать стать вместе, с того момента, как она кивнула ему, улыбнувшись уголками губ – вот с тех самых пор. Он как-то пытался прятать сигареты, на её глазах беспощадно разрезал их ножницами, составлял ей подготовку и план-презентацию постепенного отказа от курения, предлагал помочь избавиться от этой вредной привычки любыми способами, но всё равно порой заставал её за сигареткой на их лестничной клетке. Оливия всё равно совершенно не осознавала, как пагубно эта тусклая невзрачная коробка влияет на её жизнь, как с каждым днём всё больше отравляет её организм и… насколько больно Оливия делает Ботану. Сколько раз он сжимал губы в отчаянии, сколько раз ладонью смахивал прокатившиеся на щеках слёзы, она ведь не обращает на это внимания!.. Она не понимает. — Какого чёрта тебя это так бесит?! Нет, ну вот ты объясни мне. Вот у меня, вот, — она демонстративно трясёт перед ним опустевшей коробкой, пытаясь доказать свою невиновность. — Ты борешься со мной уже… Сколько там? Много. Много!       Ботан бросает растерянный взгляд на одну из разукрашенных клумб, смеющуюся ему лучистым заводным смехом. — А я не брошу так. Я объясняла уже тебе, без них меня разносит вширь, как свинью. Я сплю и вижу, как курю на нашем балконе.       Спит она. Спит и видит!..       Такие формулировки мыслей Ботану совсем не понравились. Он молчит, внимательно слушая каждое её пролетевшее слово, ощущая интонацию её слов треском на своей коже, какими-то болезненными, колючими шлепками. И Ботан не хочет расстраиваться, нет, даже и не думает об этом, просто чувствует, как с каждым её словом всё больше разрастается раскалённый комок обиды где-то в желудке, царапается, как разозлённый тигр в клетке. — А потом тянусь к сигаретам. Я не могу уже. Не смогу по-другому.       Она легонько стукнула по ней пальцем, на что сигарета отозвалась безмятежно полетевшим тёмным пеплом.       Тревожное сердце в груди дрожит, кружится, бегает из стороны в сторону, как сумасбродное, но Ботан тихонечко подходит ближе к Оливии, еле уловимыми шажками, не касается, держит руки за спиной и дышит ровно, размеренно, проглатывая чувства. Так, словно он мальчишка, которого папа вечером отругает за двойку по физике. — Ты меня совсем не понимаешь, — произносит Ботан, с трудом дыша. — Мне страшно за тебя, Оливия, а тебе за себя не страшно. Мы вот, вот как… Мы просто как какие-то пассажиры в этом длинном, пробегающем поезде, слышишь? Послушай. И не смейся, Оливия. Я боюсь, что не сяду с тобой в одно купе, что не успею запрыгнуть в один вагон.       Оливия фыркнула, зубами за хвост удерживая язвительный комментарий. — Мы, я и ты, Оливия, можем в любой момент потерять всё то, что имеем. Это же страшно, жить вот так… И я боюсь не за кого-то другого, за тебя боюсь. Ты хочешь, чтобы я отвязался от тебя, — Ботан не обращает на её недовольное лицо никакого внимания, — а я хочу, чтобы ты была счастлива без них, — он кивает на её сжатую руку. Глаза его блестят.       Несмотря на то, что заспанное солнце уже медленными ниточками начинает подниматься на небосклон, утренняя прохлада не отступает, а только окутывает, заматывает в тугое, ледяное одеяло всё усерднее. Оголённые коленки Оливии чувствуют каждый вздох обиженного ветра, каждую песчинку, прокатившуюся по щиколотке, каждый мазочек. Ботан лишь подумал о том, что заболеть было бы не лучшим исходом событий.       В голову стреляет внезапная мысль, залетает шустрым стрижом в его черепную коробку, прожигая оторопевший, застывший разум. Взгляд у него бегает, но Оливия не обращает на это совершенно никакого внимания, не шелохнётся, озабоченная только какими-то своими раздумьями. Руки его перестают слушаться сами по себе, не не спеша ползут к застёжке, перебирают пуговицы и нащупывают холодную собачку, а разгорячённые пальцы со всей дури дёргают её вниз. С плеч его небрежно скатывается куртка. Сейчас она кажется какой-то чересчур мягкой, но лёгкой, как пушинка, свободной. Лицо Ботана переменяется, когда он осторожненько, чтобы случайно не напугать и не навредить её запутавшимся чернеющим кудряшкам, заботливо накидывает свою куртку на плечи Оливии. Она, чуть дёрнувшись от неожиданности, мотает головой в его сторону, краем глаза замечая чуть запотевшие от волнения очки, дрогнувшие в улыбке губы и невинные глаза, устремлённые прямо на неё, бережно оглаживающие Оливию. А она молчит, просто не сводит глаз, вполоборота внимательно разглядывает его ссутуленную фигуру.       Ботан замечает, как руки её слегка расслабляются. Его ладони сжимаются на шее Оливии, мягкими, бережливыми движениями выравнивая неопрятный ворот, а сам он через секунду радостно зарывается в её волосы, вдыхая запах каких-то вкусных чипсов, пряностей… — Хватит нежностей, Ботаник, — она улыбается, ёжась от прикосновений его тонких, шершавых пальцев. Пытается сохранить дерзость в голосе, но у неё это совсем никак не получается, Ботан раскусывает её в один момент.       Он тонет в своих мечтаниях.       Как же хотелось, чтобы всё на свете было идеально. Чтобы ни одна проблема не бежала за ним, как хитрая лисица бежит за своей испуганной добычей. Чтобы они, эти неполадки, не выскакивали как из неоткуда, не преследовали, не стояли с ножом у горла и не шептали ему сладкие гадости в трудные времена, сдавливая сердце. Ботану всегда хотелось, чтобы в будущем когда-нибудь всё сложилось гладко, когда-нибудь там, впереди всё пошло бы по плану, и он наконец зажил бы на всю катушку, стал бы самым счастливым человеком на всём белом свете!..       Ботан с опаской оборачивается, щурится, пытаясь сосредоточиться, выжить под этим мощнейшим цунами своих чувств. Очнись! — Пойдём в вагон, уедет же поезд!..       Сколько здесь остановка длится? Какая это вообще остановка, как называется? Ботан, вылетая из вагона поезда, совсем забыл посмотреть расписание станций! Чёрт возьми!       Она усмехается. — Не пойду. Красивая деревенька, — она легко улыбается, с наслаждением выдыхая едкий дым. Свернула губы в трубочку, выжимает этот яд из лёгких. Балуется. — Безусловно, — он также хихикает, как-то подрастерявшись.       Её приятное тепло согревает его лучше любого солнца. Кажется, словно без этого человека ему больше не прожить и дня, насколько Ботан становится зависим от её родных ладоней, от её восхительной, фирменной ухмылки, обворожительных глаз… Без её своебразной, веселящей поддержки, иногда совсем не смешных шуток, необдуманных поступков и, Ботан смущённо улыбается, тёплых для него слов, наверное, жить стало бы невозможно. И даже её грубости, её язвительные упрёки, её плохие слова никогда-никогда не заставят его разлюбить Оливию.       Голова сама по себе внезапно тяжелеет от таких тягучих, затуманивающих разум мыслей, что невиданная усталость сама по себе подкатывает к сознанию, заставляет его прикрыть в удовольствии глаза.       Ничего не хочется, ни-че-го. Хочется забыть всё, никого больше не знать кроме, наверное, только неё, его Оливии.       Какой же он всё-таки сентиментальный. — Чё, спать хочешь?       Нет, чёрт возьми, не спать, не спать, да как же ты не поймёшь, дурочка? Это какие-то забавы для неё, что ли, какие-то смешинки?!       Тишина пронзает острыми, холодными мечами успокоенный разум, опьяняя, в голове молнией разжигается желание.       Больно, что она курит, но хочется, хочется обнять её крепче и прижаться губами, чтобы она понимала сейчас – она не одна, она с ним, с Ботаном. А он не занудный очкарик, не какая-то тряпка, не безделушка… Он её любимый человек.       Поезд снова чухнул, гудит, оповещая свою отправку.       Не заботит ничего. Нужно бежать, скорее, быстрее, но ватные ноги не сдвигаются с места, не хотят слушаться. — Нет. Я просто люблю тебя, — дрожащий шепот Ботана в тишине звенит сладостной капелью, где мягкий шелест веточек деревьев пробуждает внутри гармонию. — И ты даже частичкой своего сознания не представляешь, насколько сильно.